Потом мы обошли всю пещеру и весь проход, ошеломленные изобилием рисунков и барельефов. Лицо Салли сияло от восторга и удивления.

– Эти стены покрывали рисунками не менее двух тысяч лет, Бен. Это место, должно быть, важная святыня для маленьких желтых людей.

Мы не успели обойти и половины пещеры, как свет начал тускнеть, и, когда мы ощупью пробирались наружу, в проходе было холодно и страшно. Только тут я понял, что весь день мы не ели.

Пока Салли подогревала жаркое из мяса антилопы-нильгау с луком, я вызвал по радио Питера Ларкина и с радостью услышал, что оба грузовика благополучно достигли Мауна. Я попросил Ларкина отправить сообщение Лорену.

– Передайте ему, что мы обнаружили интересные наскальные росписи и останемся здесь на неопределенное время.

– У вас есть вода? – ревел Ларкин, его голос был искажен помехами и шотландским виски.

– Да. Мы нашли здесь хороший источник.

– Вы нашли воду? – взревел Ларкин. – Там нет никакой воды!

– Небольшое углубление в скалах, заполнившееся в последние дожди.

– А, понятно. Тогда ладно. Держите связь. Отбой.

– Спасибо, Питер. Отбой.

– Ах ты враль, – улыбнулась Салли, когда я выключил передатчик.

– Цель оправдывает средства, – согласился я, и мы начали готовить лампы, фотоаппараты и оборудование для завтрашней зарисовки росписей.

Старый слон смертельно ранен. Кровь, липкая и сверкающая, льется из ран в горле и на плече, древки пятидесяти стрел торчат из его огромного тела. Загнанный, он стоит, выгнув в агонии спину, а вокруг снуют маленькие храбрые желтые воины с натянутыми луками, наложенными на тетиву стрелами. С десяток воинов слон разметал по тропе охоты – их хрупкие тела раздавлены гигантскими толстыми ногами и разорваны бивнями – но остальные окружили жертву и готовы к убийству.

Древний художник наполнил наскальный рисунок таким движением и драматизмом, что я почувствовал себя свидетелем этой охоты. Но свет здесь был скудный, и мне пришлось выбрать пленку в одиннадцать единиц при экспозиции в одну десятую секунды.

Я нехотя решил воспользоваться вспышкой. Я стараюсь по возможности обходиться без нее, ведь вспышка искажает цвет и добавляет блики. Я начал устанавливать треножник и аппарат, но тут меня окликнула Салли.

– Бен! Пожалуйста, иди сюда!

Пространство огромной пещеры искажало звуки, но это не могло скрыть возбуждения Салли и настоятельности ее просьбы, поэтому я быстро пошел к ней.

Салли была в главной пещере возле изумрудного бассейна, у круто поднимающейся стены, в темноте она светила фонарем на стену.

– Что случилось, Сал? – спросил я, подходя.

– Смотри. – Она передвинула луч ниже, и я увидел изображение огромной человеческой фигуры.

– Боже! – воскликнул я. – Белая леди Брандберга! [1]

Салли повела лучом фонаря по фигуре – и осветила характерный выступ между бедер.

– Дамочка с подвесками, – прошептала она, – если ты понимаешь, о чем я.

Фигура высотой шесть футов, в желтом нагруднике, в изысканно украшенном шлеме с высоким изогнутым гребнем. На левом плече круглый щит, на нем вокруг центрального утолщения посажены желтые орнаментальные розетки. В другой руке лук и колчан со стрелами, а с пояса свисают большой меч и боевой топор. Икры защищены поножами тоже из желтого металла, а на ногах легкие открытые сандалии.

Кожа у воина мертвенно-белая, на грудь спускается ярко-рыжая борода. Изображение несоразмерно больших половых органов – стилизованное указание на высокое положение. Общий эффект ничуть не оскорблял приличий: он придавал фигуре мужскую гордость и высокомерие.

– Белый человек, – прошептал я. – Нагрудник и круглый щит, лук и боевой топор. Может быть…

– Финикийский царь, – закончила за меня Салли.

– Но финикиец скорее был бы черноволосый, с крючковатым носом. Среди древних финикиян этот человек был бы, мягко выражаясь, весьма необычен. Атавизм, вероятно, черты предков из северного Средиземноморья. Сколько лет рисунку, Сал?

– Не могу сказать точно. Примерно две тысячи. На этой стене самые древние изображения пещеры.

– Посмотри, Сал, – сказал я оживленно.

За центральной фигурой виднелось множество крошечных, следовавших за царем. Их древний художник изобразил не столь подробно, но мечи и шлемы были несомненно те же.

– А посмотри сюда. – Салли высветила у ног царя ряд из двух десятков одетых в белое фигур, крошечных, примерно девятидюймовых. – Вероятно, жрецы. Бен, смотри, смотри!

Она провела лучом фонарика по каменному ковру, и я в первый миг не узнал его. Потом мое сердце дрогнуло. Как огромная фреска, частично уничтоженная влагой, мхами и лишайниками, частично закрытая нарисованными поверх нее мириадами фигур людей и животных, развертывалось изображение каменной крепостной стены. Стена была сложена из блоков, причем ясно были видны их соединения, по гребню проходил декоративный пояс из шевронов, аналогичный тому, что украшает главную храмовую стену в руинах Зимбабве. За стеной виднелись очертания фаллических башен, которые мы надеялись найти.

– Это наш город, Бен. Наш затерянный город.

– И наш затерянный царь, Салли, и его жрецы, его воины и… О боже! Салли, ты только посмотри!

– Слоны! – воскликнула она. – Боевые слоны с лучниками на спинах, как те, что использовал Ганнибал в войне с Римом. Карфагеняне, финикийцы!

Устрашающее изобилие – изогнутая стена сто футов длиной и пятнадцать высотой, каждый квадратный дюйм которой покрыт бушменскими рисунками. Фигуры и формы переплетались, некоторые, более ранние, были записаны сверху другими и поблекли; другие, подобно нашему белому царю, гордо хранили неприкосновенность. Огромный труд – развернуть такую массу изображений, рассказывающих об утраченной цивилизации. Это дело Салли, моя камера может лишь зафиксировать дикое смешение, а Салли будет тщательно и терпеливо брать, казалось бы, совершенно уничтоженные фигуры или группы фигур одну за другой и восстанавливать на своих листах восковой бумаги.

Но пока, конечно, не до того. Весь остаток дня мы с Салли ползали вдоль стены, всматриваясь, трогая и издавая возгласы восторга и изумления.

В лагерь мы вернулись вечером истощенные физически и эмоционально. Питер Ларкин передал сообщение от Лорена:

– Он желает вам удачи; один из вертолетов – разведчиков нефти будет в вашем районе в течение следующих нескольких дней; дайте список того, что вам необходимо. Он все привезет.

Следующие десять дней были самыми счастливыми в моей жизни. Как и пообещал Лорен, прилетел вертолет с надписью «Стервесант Ойл» на фюзеляже. Он привез массу необходимого, деликатесы, еще одну палатку, набор карт, разведывательный теодолит, керосин для ламп, пищу, сменную одежду для нас обоих, бумагу и краски для Салли, пленку для меня и даже несколько бутылок солодового виски «Глен Грант», этого универсального средства от всех напастей. Лорен в своей записке предлагал мне заниматься тем, что кажется мне перспективным, и затратить на это сколько угодно времени. Он полностью поддерживает меня, но мне не следует слишком долго держать его в неизвестности, потому что он «умирает от любопытства».

Я передал ему свою благодарность, пленку с наскальными изображениями, среди которых не было самых древних, и кучу полиэтиленовых пакетиков с образцами краски из разных мест пещеры для радиоуглеродного датирования. Потом вертолет улетел, оставив нас в нашей идиллии.

Ежедневно мы трудились с самого утра дотемна: составляли план пещеры на плоскости и на разных уровнях высоты, фотографировали все изображения и наносили их на схему, отмечая положение относительно нашего царя. Салли разрывалась между помощью мне и собственной работой – выделением наиболее древних рисунков. Мы работали в полном согласии и взаимопонимании, прерываясь только для того, чтобы поесть у изумрудного озерца или поплавать голышом в прохладной прозрачной воде, а иногда просто полежать на скалах и поговорить.

Вначале наше появление в пещере серьезно отразилось на экологии местной фауны, но, как мы и надеялись, животные скоро привыкли. Через несколько дней птицы снова стали прилетать через отверстие в крыше пещеры, чтобы напиться и выкупаться в бассейне. Вскоре они перестали обращать на нас внимание и шумно плескались в воде, а мы отрывались от работы и смотрели на них.

Даже обезьяны, гонимые жаждой, прокрадывались через проход – вначале осторожно, – торопливо глотали воду и тут же убегали. Вскоре эти робкие набеги стали более смелыми и наконец превратились в настоящую помеху: обезьяны крали у нас еду и любые предметы, оставленные по неосторожности. Мы их прощали: их забавные ужимки неизменно нас развлекали.

Прекрасные дни, заполненные работой, приносящей удовлетворение, товарищескими и любовными отношениями и глубоким покоем в этом райском уголке. Лишь однажды произошло событие, слегка омрачившее мое счастье. Мы с Салли сидели перед портретом нашего удивительного белого царя, и я сказал: «Этого они не смогут отрицать, Сал. Придется этим ублюдкам перестраивать свои ограниченные мозги».

Она поняла, что я говорю о разоблачителях, общественных обвинителях, о политико-археологах, которые любое свидетельство перекраивают так, чтобы оно подтверждало их теории, те самые, которые жестоко критиковали меня и мои книги.

– Не будь так уверен, Бен, – предостерегла Салли. – Они это не примут. Я уже слышу их брюзгливые голоса. Это всего лишь отражение преданий бушменов, можно их интерпретировать по-разному. Помнишь, как аббата Брейля обвиняли в ретушировании брандбергских рисунков?

– Да. Жаль, но это действительно вторичные изображения. Когда мы продемонстрируем рисунки стен, нам скажут: «Да, но где же сами стены?»

– А наш царь, наш прекрасный мужественный царь-воин, – она взглянула на него.– Его лишат мужественности. Он станет еще одной «белой леди». Боевой щит превратится в букет цветов, молочно-белую кожу заменит ритуальная глина, ярко-рыжая борода вдруг станет шарфом или ожерельем, и когда портрет воспроизведут, он будет чуть подправлен в этой части. А «Британская энциклопедия» по-прежнему будет утверждать, – тут она изменила голос, подражая некоему педантичному и напыщенному лектору, – что «современная наука считает это работой некоей группы банту, возможно, шона или макаланг».

– Хотел бы я… как бы я хотел найти какое-нибудь неопровержимое доказательство, – жалобно сказал я. Впервые я задумался о том, что наше открытие придется отдать на суд моих ученых собратьев, и эта мысль была ужасна, как падение в яму, полную черных гадюк. Я встал. – Давай поплаваем, Сал.

Мы бок о бок несколько раз неторопливо переплыли бассейн. Потом выбрались и сели на солнце, пробивавшемся через крышу. Чтобы поднять настроение, я попытался сменить тему. Взял Салли за руку и с грацией раненого носорога выпалил:

– Салли, пойдешь за меня замуж?

Она повернула ко мне удивленное лицо – щеки и ресницы все еще в каплях воды, – целых десять секунд смотрела на меня, а потом захохотала.

– О Бен, как ты старомоден! Ведь на дворе двадцатый век. Только потому что ты обидел бедную девушку, ты вовсе не обязан на ней жениться! – И прежде чем я успел возразить, она встала и снова нырнула в бассейн.

Весь остаток дня она была занята своими красками и кисточками, и у нее не было времени не только поговорить со мной, но даже посмотреть на меня. Сообщение было ясным и недвусмысленным: есть области, на которые Салли накладывает абсолютный запрет.

Неудачно – но я хорошо усваиваю уроки. Я решил довольствоваться тем счастьем, которое дает судьба, и не торопить события.

Вечером Ларкин передал мне новое сообщение от Лорена: «Радиоуглеродный анализ ваших образцов 1—16 дал средний результат 1620 плюс минус 100 лет. Поздравляю. Все выглядит просто замечательно. Когда я узнаю всю тайну? Лорен».

Я приободрился. Если, допустим, бушмен-художник был непосредственным очевидцем того, что изображал, значит, примерно между двухсотым и четырехсотым годами нашей эры по этой нежно любимой мною земле вел свои армии и боевых слонов вооруженный финикийский воин. Мне было неловко, что я не посвящаю Лорена во все тайны пещеры, но всему свое время. Я хотел еще ненадолго сохранить ее для себя, пользоваться ее миром и красотой, незапятнанной чужим взглядом. Тем паче, что пещера стала храмом моей любви к Салли. Как и для древних бушменов она стала для меня святилищем.

На следующий день Салли как будто старалась загладить причиненную мне боль. Она одновременно была и любящей, и насмешливой, и озорной. В полдень на скале у бассейна в лучах солнца мы любили друг друга. Салли снова мягко и искусно взяла на себя инициативу. Это изгнало печаль из моего сердца и до краев заполнило его счастьем.

Мы лежали обнявшись и сонно перешептывались, когда я вдруг почувствовал чье-то присутствие в пещере. Меня охватила тревога, я приподнялся на локте и посмотрел в сторону входа.

В полумраке туннеля виднелась коричнево-золотистая человеческая фигура. В короткой кожаной набедренной повязке, с колчаном и коротким луком за плечами, на шее ожерелье из скорлупы страусиных яиц и черных обезьяньих бобов. Невысокая, с десятилетнего ребенка, но с лицом взрослого мужчины. Раскосые глаза и широкие плоские скулы придавали этому лицу нечто азиатское, однако нос был расплющенный, а губы полные и чувственные. Маленький куполообразный череп покрывали короткие курчавые черные волосы.

Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, потом, точно вспугнутая птица, маленький человек исчез, растворился во тьме тоннеля.

– Что случилось? – шевельнулась рядом Салли.

– Бушмен, – ответил я. – Здесь, в пещере. Смотрит на нас.

– Где?

– Он ушел. Одевайся, быстрее!

– Это опасно, Бен? – Голос у нее вдруг сел.

– Да. Очень! – Я быстро натягивал одежду, стараясь избрать лучший способ действий, продумывая слова, которые произнесу. Хотя кое-что я позабыл, все же я обнаружил, что благодаря упражнениям с Тимоти Магебой владею языком. Этот бушмен был с севера, а не из Калахари, языки похожи, но отличия довольно значительны.

– Они нападут на нас, Бен? – Салли уже оделась.

– Нападут, если мы сделаем что-нибудь неправильно. Мы не знаем, насколько священно для них это место. Лишь бы их не напугать – их пугали и преследовали две тысячи лет.

– О Бен… – Она придвинулась ко мне, и даже в тревоге я наслаждался тем, что она надеется на меня.

– Они… не убьют нас?

– Это дикие бушмены, Салли. Если угрожать дикому животному, оно нападет. Мне нужно найти возможность поговорить с ними. – Я осмотрелся в поисках чего-нибудь, что сгодилось бы в качестве щита, чего-нибудь такого, в чем застряла бы стрела с отравленным наконечником. Причем ядом, вызывающим медленную, но неминуемую смерть в страшнейших муках. Я выбрал кожаный футляр теодолита, разорвал его по швам и расправил, чтобы получить большую площадь. – Иди за мной, Сал. Держись рядом.

Она положила руку мне на плечо, и я медленно двинулся по проходу в скале, освещая фонарем и осматривая каждую тень и каждое углубление, прежде чем пройти. Свет вспугнул летучих мышей, они с писком метались у нас над головами. Салли все сильнее сжимала мне плечо, но наконец мы добрались до ствола, закрывавшего выход.

Мы протиснулись наружу; яркий солнечный свет больно ударил по глазам. Я тщательно осматривал каждый ствол в роще, каждый пучок травы, каждую ямку или возвышение на поверхности – ничего. Но бушмены были здесь, я знал это, ждали в укрытии; терпеливо и сосредоточенно – самые искусные охотники Земли.

Мы добыча, что правда, то правда. Здесь, на пороге Калахари, общепринятые нормы поведения неприменимы. Я вспомнил судьбу экипажа «дакоты» – самолета военно-воздушных сил ЮАР, десять лет назад совершившего вынужденную посадку в пустыне. Семью бушменов, которая сделала это, разыскали, я летал в Габороне и был переводчиком на суде. На суде бушмены не снимали повязки из парашютного шелка, и, когда они отвечали на мой вопрос, лица у них были детские, доверчивые, невинные:

– Да. Мы убили их.

Запертые в современной тюрьме, как птицы в клетке, они погибли через двенадцать месяцев, все. Воспоминание об этом ужасало, и я постарался отвлечься.

– Слушай меня внимательно, Салли. Ты должна оставаться здесь. Что бы ни случилось. Я выйду к ним. Поговорю. Если… – я поперхнулся и вынужден был откашляться… – если в меня попадет их стрела, у меня будет около получаса, прежде чем… – я не договорил. – Я успею добраться до «лендровера» и вернуться за тобой. Ты умеешь вести машину. Тебе не составит труда проехать по нашему следу в котловине Макарикари.

– Бен, не ходи. О боже, Бен, пожалуйста.

– Они будут ждать, Сал. До темноты. Надо идти сейчас, при свете дня.

– Бен…

– Жди здесь. Что бы ни случилось, жди здесь. – Я стряхнул ее руки и вышел из отверстия.

– Мир, – обратился я к ним на их языке. – Между нами нет вражды. – Я сделал шаг в солнечном свете. – Я друг. – Еще один медленный шаг, вниз по изогнутым корням сикамора. Расправленный футляр теодолита я держал перед собой. – Друг! – обратился я снова. – Я вашего народа. Я вашей семьи.

Я медленно пошел по молчаливой враждебной роще. Никакого ответа на мои слова, ни звука, ни движения. Впереди упавшее дерево. Я начал пригибаться к нему, испытывая сильнейшее напряжение и страх.

– У меня нет оружия, – сказал я. Роща стояла в послеполуденной тишине, молчаливая и зловещая.

Я уже почти скрылся за деревом, когда услышал щелчок спущенной тетивы. Я нырнул в убежище за мертвым стволом. Возле моей головы в тишине прожужжала стрела. Уткнувшись лицом в землю, я трепетал от страха перед неминуемой смертью, пролетевшей мимо.

Сзади послышались шаги: кто-то бежал. Я повернулся, готовый защититься.

Нарушив мои инструкции, от сикамора ко мне бежала Салли, смертельно бледная от ужаса, ее рот был раскрыт в безмолвном крике. Она увидела, что я упал и лежу неподвижно. Мысль о том, что я мертв, вызвала у нее панику. Когда я шевельнулся, она поняла свою ошибку и остановилась, осознав собственную уязвимость.

– Назад, Салли! – крикнул я. – Назад!

Ее неуверенность превратилась в отчаяние, она замерла на полпути от входа в пещеру, не зная, что делать.

Краем глаза я увидел, как из травы в пятидесяти шагах от Салли поднимается бушмен, маленькая желтая фигурка. Он уже наложил стрелу на тетиву, прицелился и на секунду застыл, прежде чем выстрелить.

Я нырнул в пространство, разделявшее нас с Салли, и в тот же миг бушмен пустил стрелу. Стрела и я двигались пересекающимися курсами, по двум сторонам треугольника, а в вершине была Салли.

Я видел, как стрела летит Салли в живот, и понимал, что не успею. В отчаянии я бросил кожаный чехол. Он полетел – медленно, поворачиваясь в воздухе. Стрела ударилась в него, смертоносный железный наконечник, вымазанный ядом, застрял в прочной коже. И стрела, и чехол упали у ног Салли, не причинив вреда; я подхватил Салли на руки и, согнувшись под ее весом, заторопился в укрытие, за упавший ствол.

Бушмен по-прежнему стоял на коленях в траве. Он протянул руку за плечо, достал из колчана другую стрелу, привычным движением наложил ее на тетиву и натянул.

Теперь увернуться было невозможно, но я продолжал бежать. Запела тетива, стрела отправилась в полет, и я ощутил сильный удар в шею. Я понял, что стрела попала в цель; с Салли на руках я упал за мертвый ствол.

– Похоже, он попал в меня. – Стрела свисала мне на грудь; я откатился от Салли. – Переломи древко, но не пытайся вытащить.

Мы лежали, глядя друг другу в глаза, разделенные несколькими дюймами. Теперь, уже мертвец, я не испытывал страха. Все кончено. Даже если в меня попадет еще десять стрел, судьба моя не изменится. Остается только обезопасить Салли, пока яд не начал действовать.

Салли дрожащими руками взялась за хрупкое древко, неохотно приподняла его – и тут лицо ее прояснилось.

– Твой воротник, Бен. Она застряла в воротнике куртки. Она тебя не коснулась.

Чувствуя сильнейшее облегчение, я провел руками по древку стрелы и понял, что еще жив. Я осторожно лег на бок. Салли удерживала острие стрелы подальше от моего тела, а я кое-как выпростался из своей легкой куртки защитного цвета. С отвращением посмотрел на страшную самодельную смерть с железным наконечником, на липкий, похожий на патоку яд, покрывавший этот наконечник, и швырнул куртку и стрелу в сторону.

– Господи, еще чуть-чуть и… – прошептал я. – Слушай, Сал. Мне кажется, он там один. Молодой человек и, вероятно, напуган не меньше нас. Попробую снова поговорить с ним. – Я прополз вперед, оставаясь в укрытии, и убедительно, насколько позволяло пересохшее горло, заговорил. – Я твой друг. Хоть ты и послал в меня свои стрелы, я не стану воевать с тобой. Я жил с твоим народом, я один из вас. Откуда иначе мне знать твой язык?

Гробовая, непроницаемая тишина.

– Откуда иначе мне знать твой язык? – повторил я, напрягая слух в ожидании ответа.

И тут бушмен заговорил, высоким голосом, похожим на напев флейты, с прищелкивающими звуками.

– Лесные дьяволы говорят на многих языках. Я не слушаю твои лживые слова.

– Я не дьявол. Я жил с твоим народом. Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Птица Солнца? – Так меня называли бушмены. – Этот человек жил с семьей Ксаи и стал их братом.

Снова молчание, но теперь я почувствовал неуверенность бушмена: удивлен, больше не боится и не так смертельно опасен.

– Ты знаешь старика по имени Ксаи?

– Знаю, – признал бушмен, и я с облегчением перевел дух.

– А о человеке по имени Птица Солнца слышал?

Снова пауза, потом неохотный ответ:

– Люди говорили о нем.

– Это я.

Молчание продолжалось не менее десяти минут. Я знал, что бушмен всесторонне обдумывает мое утверждение. Наконец он снова заговорил.

– Мы с Ксаи охотимся вместе этим летом. К темноте он будет здесь. Подождем его.

– Подождем, – согласился я.

– Но если ты двинешься, я тебя убью, – предупредил бушмен, и я ему поверил.

Старый бушмен Ксаи ростом мне по плечо, а я, видит бог, не гигант. У него характерные сплющенные черты лица, широкие скулы и раскосые глаза, кожа сухая и сморщенная, как старый желтый изюм. Морщины покрывают все тело, будто Ксаи оклеен старым хрупким пергаментом. Короткие курчавые волосы на голове дымчато-серые от возраста, но зубы поразительно белые и здоровые, а глаза черные, сверкающие. Я часто думал, что такие глаза – живые, озорные и любопытные – должны быть у эльфов.

Когда я рассказал ему, как его друг пытался нас убить, он счел это отличной шуткой и разразился короткими взрывами хихиканья, деликатно прикрывая рот рукой. Второй бушмен, по имени Гал, был молод и к тому же женат на одной из дочерей Ксаи, поэтому Ксаи позволил себе безжалостно над ним издеваться.

– Птица Солнца – белый дьявол! – хохотал он. – Быстрей стреляй в него, Гал! Пока он не улетел.

Побежденный собственным смехом, Ксаи принялся приплясывать, описывая небольшие круги, показывая, как, по его разумению, должен был улететь белый дьявол. Гал, страшно смущенный, смотрел на свои переступающие в пыли ноги. Я тоже пытался смеяться, но не мог забыть об отравленных стрелах.

Ксаи неожиданно оборвал смех и требовательно спросил:

– Птица Солнца, у тебя есть табак?

– О боже! – воскликнул я по-английски.

– Что случилось? – Салли встревожил мой тон, она решила, что произошло что-то ужасное.

– Табак, – ответил я. – У нас его нет.

Ни Салли, ни я не пользовались этим зельем, таким драгоценным для бушменов.

– Лорен оставил в «лендровере» ящик сигар, – напомнила она. – Подойдут?

Гал и Ксаи очень заинтересовались алюминиевыми цилиндрами, в которые упакованы сигары «Ромео и Джульетта». Я показал, как их открыть и достать табак, и наши гости заворковали и защебетали от радости. Ксаи, как истинный любитель, понюхал сигару, одобрительно кивнул и откусил. Пожевал немного и затолкнул изжеванный комок под верхнюю губу. А сигару протянул Галу, который, следуя примеру Ксаи, тоже откусил от нее. Они сидели на корточках, сияя от радости, и сердце мое устремилось к ним навстречу. Им так мало нужно для счастья.

Они провели с нами ночь, жарили на нашем костре крыс, наколотых на прутья, как шашлык. Крыс они не свежевали и не снимали шкуру, которая на огне тлела и пахла горелой тряпкой.

– Меня сейчас вырвет, – побледнев, прошептала Салли, глядя на то, с каким аппетитом едят наши два друга.

– Почему они называют тебя Птицей Солнца? – спросила она позже, и я перевел ее вопрос Ксаи.

Он подпрыгнул и великолепно сымитировал движения нектарницы, быстро кивая головой и размахивая руками. Очень похоже: бушмены прекрасно знают природу.

– Они говорят, что я так себя веду, когда волнуюсь, – объяснил я.

– Да! – воскликнула Салли, восхищенно захлопав в ладони, и все засмеялись.

Утром мы вчетвером пошли в пещеру. Там маленькие люди чувствовали себя как дома. Я сфотографировал их, а Салли зарисовала, когда они сидели на скале у бассейна. Ее очаровали их изящные маленькие руки и ноги, увеличенные ягодицы – известная анатомическая особенность, так называемая стеатопигия, которая позволяет им запасать пищу, как верблюды запасают воду, и жить в суровой пустыне. Гал рассказал Ксаи, чем мы занимались вчера, когда он нас увидел, и это вызвало многочисленные комментарии и смех. Салли пожелала узнать, в чем дело, я объяснил, и она залилась краской – приятная перемена, потому что обычно краснею я.

Бушменам чрезвычайно понравились рисунки Салли, и я отвел их к наскальным изображениям.

– Это рисунки моего народа, – похвастал Ксаи. – Это место наше с самого начала.

Я показал на портрет белого царя, и Ксаи, ничего не утаивая, объяснил:

– Это царь белых призраков.

– Где он живет?

– Он живет со своей армией призраков на луне, – объяснил Ксаи.

А мои критики обвиняют меня в романтизме!

Мы некоторое время обсуждали эту проблему, и я узнал, как призраки перелетают с луны на землю, что они расположены к бушменам, но нужно соблюдать осторожность – иногда белыми призраками притворяются лесные дьяволы. Гал принял меня за одного из них.

– Может, когда-то белые призраки были людьми?

– Нет, конечно, нет, – вопрос сбил Ксаи с толку. – Они всегда были призраками и всегда жили на луне и в этих холмах.

– Ты когда-нибудь видел их, Ксаи?

– Мой дед видел белого царя. – Ксаи с достоинством избежал ответа на вопрос.

– А это, Ксаи, – я указал на изображение каменной стены с шевронами и башнями, – что это такое?

– Это Лунный город, – с готовностью ответил Ксаи.

– Где он? На луне?

– Нет. Он здесь.

– Здесь? – взволнованно переспросил я. – В этих холмах?

– Да, – кивнул Ксаи и откусил еще кусочек сигары.

– Где, Ксаи, где? Ты можешь показать мне его?

– Нет. – Ксаи с сожалением покачал головой.

– Почему нет, Ксаи? Я твой брат. Я из твоей семьи, – умолял я. – Твои тайны – мои тайны.

– Ты мой брат, – согласился Ксаи, – но я не могу показать тебе Лунный город. Это призрачный город. Только в полнолуние войско призраков спускается на землю, и тогда город ясно виден под холмами, но наутро он исчезает.

Я начал успокаиваться.

– А ты сам видел Лунный город, Ксаи?

– Мой дед видел, очень давно.

– Дедушка многое повидал, – с горечью сказал я по-английски.

– Что случилось? – поинтересовалась Салли.

– Объясню позже, Сал, – ответил я и снова повернулся к бушмену. – Ксаи, ты сам когда-нибудь видел такой город? С высокими каменными стенами, круглыми каменными башнями? Не в этих холмах, а в другом месте? На севере, у большой реки, в пустынях запада – где угодно?

– Нет, – ответил Ксаи. – Такого города я никогда не видел.

И я понял, что никакого затерянного города севернее великой котловины и южнее Замбези нет, иначе Ксаи увидел бы его за свои семьдесят лет беспрерывных скитаний.

– Вероятно, какой-нибудь древний бушмен забрел на двести семьдесят миль к северу и увидел храм в Зимбабве, – предположил я, когда вечером мы с Салли обсуждали у костра слова старика-бушмена. – И так впечатлился, что, вернувшись, нарисовал его.

– А как тогда объяснить белого царя?

– Не знаю, Сал, – честно ответил я. – Может, это все-таки белая леди с букетом цветов.

Похоже, когда я испытываю сильное разочарование – отказ Салли, рассказ о Лунном городе, – мой мозг временно отключается. Я совершенно упустил главное, хотя не заметить его было невозможно. А ведь мой коэффициент умственного развития – 156, я почти гений!

Наутро бушмены ушли к своим семьям, оставленным в котловине, унося сокровища, которыми мы их наделили. Топорик, туалетное зеркальце Салли, два ножа и половину коробки сигар «Ромео и Джульетта». Они, не оглядываясь, растворились в просторах Калахари, и мы почувствовали, что что-то потеряли с их уходом.

На следующей неделе снова прилетел вертолет и привез целую груду припасов и специального оборудования, о котором я просил Лорена.

Мы с Салли отнесли в пещеру резиновую лодку и надули ее у бассейна. Дули по очереди, пока не начинала кружиться голова.

Салли спустила лодку на воду и радостно гребла, пока я разбирался с остальным оборудованием. Тут была фибергласовая удочка – тяжелая, в двадцать пять унций, – коробка с прочной леской «Пенн Сенатор – 12» и записка от Лорена: «Что это вы собираетесь выудить? Песчаную рыбу или пустынную форель? Л.».

Я прикрепил леску к удочке, пропустил ее через направляющие колесики и прицепил к концу пятифунтовое свинцовое грузило. Опустил груз за борт, снял со стопора катушку с леской, и она начала разматываться.

Как я и просил, плетеная дакроновая нить через каждые пятьдесят футов была помечена, каждая метка представляла собой цветной кружок, хорошо видный в прозрачной воде. Мы начали считать.

– Пять, шесть, семь… Боже, Бен. Он бездонный.

– Карстовые воронки могут уходить на большую глубину.

– Одиннадцать, двенадцать, тринадцать.

– Надеюсь, нам хватит лески. – Салли с сомнением посмотрела на оставшийся клубок.

– Тут восемьсот ярдов, – ответил я. – Более чем достаточно.

– Шестнадцать, семнадцать. – Тут проняло и меня. Я предполагал, что глубина может составить около четырехсот футов, как в Сонном бассейне в Синойе, но леска продолжала разматываться.

Наконец я почувствовал, что груз коснулся дна, леска провисла. Мы с благоговением посмотрели друг на друга.

– Чуть больше восьмисот пятидесяти футов, – сказал я.

– Даже страшно плавать над дырой такой глубины.

– Что ж, – сказал я решительно, – я думал исследовать дно бассейна с помощью акваланга, но придется отказаться. То, что лежит на дне, останется там навсегда. Никто не может погрузиться так глубоко.

Салли посмотрела в зеленые глубины, и пятнистый, зыбкий, отраженный свет странно озарил ее лицо. В глазах ее появилось непонятное выражение. Она вдруг встряхнулась. По всему ее телу прошла дрожь, и Салли оторвала взгляд от зеленоватой поверхности.

– Странное чувство. Мурашки по коже. Бр-р.

Я начал сматывать леску, а Салли легла на дно лодки и загляделась в отверстие в своде. Вытаскивать леску оказалось не так легко, но работа продвигалась.

– Бен, – неожиданно сказала Салли, – посмотри туда.

Я перестал мотать и посмотрел вверх. Мы никогда не смотрели на отверстие в своде под таким углом. Форма отверстия изменилась.

– Туда, Бен. На ту сторону. – Салли показала. – Вот, видишь, из свода торчит камень? Он слишком прямоугольный, слишком правильный, чтобы иметь естественное происхождение.

Некоторое время я смотрел. Потом с сомнением сказал:

– Может быть.

– Мы ведь не пытались найти это отверстие наверху, Бен, – с надеждой сказала Салли. – А можно это сделать? Давай поднимемся и посмотрим на этот прямоугольный камень. Можно, Бен?

– Конечно, – согласился я.

– Сегодня. Сейчас! Уже третий час. До темноты успеем.

– Ну давай. Можно прихватить с собой фонарики.

Растительность на вершине холма оказалась густой и колючей. Я обрадовался, что прихватил с собой мачете. Пришлось прорубать тропу. Снизу мы отметили примерное расположение отверстия, но все равно почти два часа блуждали в зарослях, пока я чуть не свалился в него.

Неожиданно прямо передо мной открылась пугающая черная бездна, и я отпрыгнул, чуть не сбив Салли с ног.

– Еще бы шаг, и… – Испытав потрясение, я обошел отверстие, держась на приличном расстоянии и направляясь туда, где в пустоту выдавалась прямоугольная скала.

Я наклонился, осматривая камень. Далеко внизу в полутьме блестела поверхность изумрудного бассейна. Я не переношу высоту и, наклонившись чтобы осмотреть боковую поверхность, почувствовал головокружение.

– Поверхность правильная, Сал. – Я провел по камню руками. – Но никаких признаков обтесывания я не вижу. Конечно, тут здорово поработали ветер и солнце…

Я поднял голову и застыл в ужасе. Салли ступила на каменную платформу, будто на доску для ныряния. Она стояла на самом краю. Я смотрел. Вдруг она вскинула руки над головой. Растопыренными пальцами она указывала на небо – тем самым жестом, какой сделала, впервые встав на краю изумрудного бассейна.

– Салли! – закричал я.

Девушка дернула головой. И слегка покачнулась. Я привстал на колени.

– Не надо, Салли, – снова крикнул я, сообразив, что она вот-вот прыгнет в голодную каменную пасть. Салли медленно склонилась над пропастью. Я пробежал по плите и, когда Салли, наклонившись, миновала точку равновесия, схватил ее за руку. Какое-то мгновение мы балансировали на краю бездны, потом я оттащил Сал от края, в безопасность.

Неожиданно Салли задрожала и истерически зарыдала, а я, смертельно испуганный, держал ее в объятиях. Я не мог понять, что это было – случилось что-то таинственное и в высшей степени тревожное.

Когда всхлипывания Салли стихли, я мягко спросил:

– Что случилось, Сал? Зачем ты это сделала?

– Не знаю. Сначала у меня закружилась голова, потом все потемнело, в голове зашумело и… не знаю, Бен. Просто не знаю.

Прошло не менее двадцати минут, прежде чем Салли оправилась настолько, что мы смогли начать спуск к лагерю. Солнце уже садилось. До тропы, ведущей вниз, мы добрались затемно.

– Через несколько минут взойдет луна, Сал. Не хочется спускаться в темноте. Давай подождем.

Мы сидели на краю утеса, прижавшись друг к другу, не ради тепла – воздух все еще был горячим, а скалы нагреты солнцем, – а потому, что оба еще не отошли от пережитого потрясения. Сначала из-за горизонта показалось серебряное зарево, потом большая яркая круглая луна поднялась над вершинами деревьев и залила землю мягким бледным светом.

Я посмотрел на Салли. Лицо ее в свете луны стало серебряно-серым, глаза обвело темными кругами, и смотрела она отчужденно и печально.

– Пойдем, Салли? – поторопил я.

– Еще минутку. Такая красота.

Я обернулся и взглянул на залитую лунным светом равнину. Африка многолика, переменчива, но я люблю ее всякую. Тут, перед нами, Африка предстала в самом очаровательном своем обличье. Мы молча любовались, захваченные зрелищем.

Неожиданно Салли пошевелилась, привстала.

– Готова? – спросил я, тоже вставая.

– Бен! – Сильно сжав мои пальцы, она дернула меня за руку. – Бен! Бен!

– Что, Сал? – Я испугался, что приступ повторится.

– Смотри, Бен, смотри! – Голос ее звенел от возбуждения. – Продолжая дергать меня за руку, другой рукой она указывала вниз, на равнину. – Смотри, Бен, вот он!

– Салли! – Я обхватил ее, пытаясь успокоить. – Спокойней, дорогая. Посиди спокойно.

– Не дури, Бен. Я совершенно спокойна. Только посмотри туда.

По-прежнему крепко обнимая ее, я посмотрел. И ничего не увидел.

– Ты не видишь его, Бен?

– Нет.

И тут, как лицо в рисунке-головоломке, он появился. Прямо перед нами, словно был тут всегда.

– Видишь? – Салли дрожала. – Скажи, что ты тоже видишь, Бен. Скажи, что я это не придумала.

– Да, – прошептал я, – да, мне кажется…

– Это Лунный город, Бен. Призрачный город бушменов… наш затерянный город, Бен. Это он…

Огромные смутные очертания. Я крепко зажмурился и снова открыл глаза. Город по-прежнему был перед нами.

Двойная стена вокруг тихой рощи, огромные симметричные линии на серебряной равнине, темные туманные контуры. Круги там, где стояли фаллические башни; некоторые закрыты деревьями рощи. За стенами – лабиринт прямоугольников нижнего города. Город в форме полумесяца, расположенный на берегу древнего исчезнувшего озера.

– Луна, – прошептал я. – Низкий угол. Высвечивает очертания фундаментов. Они настолько сровнены, что мы можем ходить по ним, жить прямо на них целый месяц! Света полной луны как раз достаточно, чтобы незаметные возвышения отбросили тени.

– Фотография!

– Да. С высоты в тридцать шесть тысяч футов свет падает тоже под достаточно низким углом и достаточно рассеян, чтобы дать нужный эффект.

– С небольшой высоты, вероятно, увидеть это невозможно, а вертолет высоко не поднимается, – предположила Салли.

– И тогда был полдень, – согласился я. – Солнце высоко, тени нет. Поэтому Лорен ничего не увидел с вертолета. – Все проще простого – а я растяпа. Вот вам так называемый гений! Должно быть, тест проводили тяп-ляп.

– Но ведь нет стен, Бен, нет башен, ничего нет. Только основания. Что же случилось с городом?

– Узнаем, Сал, – пообещал я. – А теперь давай отметим это место, пока оно снова не исчезло. – Я достал из рюкзака фонарик. – Одна вспышка – ко мне, две – от меня, три – двигайся влево, четыре – вправо; размахиваю фонариком – стой на месте. – Мы быстро согласовали простой код. – Я спущусь на равнину, а ты будешь сигналить. Вначале выведи меня на вершину большой башни, потом веди по периметру внешней стены. Нужно спешить: мы не знаем, сколько продлится эффект. Дай отбой, когда он прекратится.

Чуть больше часа я бегал по равнине в соответствии с указаниями Салли; наконец город начал расплываться и медленно исчез, луна приблизилась к зениту. Наверх, за Салли, я поднялся обнаженный по пояс: рубашку пришлось изорвать на тряпки, которые в качестве опознавательных знаков я привязывал к кустам и пучкам травы.

В лагере мы разожгли большой костер, и я достал бутылку «Глен Грант», чтобы отпраздновать событие. Мы были так возбуждены, нам столько предстояло обсудить, столькому удивиться, что спать мы не ложились очень долго.

Мы снова вернулись к эффекту освещения, сошлись на том, что в нем все дело, и с сожалением вспомнили, как близки были к разгадке в самый первый день, когда обсуждали действие лучей солнца под низким углом, в тот самый день, когда обнаружили раковину пресноводного моллюска. Мы поговорили и об этой раковине и ее значении.

– Снова клянусь, и пусть все боги будут свидетелями, что больше никогда не брошу предмет, имеющий силу научного доказательства, – поклялся я.

– Выпьем за это, – предложила Сал.

– Прекрасная мысль, – согласился я и снова наполнил стаканы.

Потом мы перешли к рассказу старика бушмена.

– Это еще раз доказывает, что в фольклоре все, каждая мелочь, каждая подробность основаны на фактах, возможно, искаженных. – После порции виски Салли потянуло на философию.

– Да, что греха таить, мой брат Ксаи мастер перевирать. Вспомни его рассказ о Лунном городе.

– Какое прекрасное название! Давай сохраним его, – предложила Салли. – А как ты думаешь, может, дедушка Ксаи и впрямь видел белого призрака?

– Вероятно, это был один из старых охотников или путешественников. Вспомни, мы сами чуть не получили статус духов.

– И не только фигурально, но и буквально, – напомнила Салли.

Луна во всем своем великолепии шествовала по небу, разговор шел своим чередом. Время от времени серьезное обсуждение переходило в выкрики:

– О Бен, это чудесно! У нас целый финикийский город, который предстоит исследовать. И все это только наше!

Или:

– Боже, Сал! Всю жизнь я мечтал о чем-то подобном.

Лишь далеко заполночь мы вернулись на землю, и Салли задала вопрос, имеющий практическое значение.

– Что нам делать, Бен? Нужно ли сообщать Лорену Стервесанту?

Я медленно налил себе еще виски, обдумывая вопрос.

– Как ты думаешь, Сал, не прорыть ли нам небольшой шурф, совсем небольшой, в основании? Только чтобы убедиться, что мы не выставим себя на посмешище.

– Бен, ты знаешь первейшее правило. Не рой наудачу. Ты можешь разрушить что-нибудь ценное. Надо подождать организованных раскопок, в нужной последовательности.

– Знаю, Сал. Просто не могу сдержаться. Один маленький шурф?

– Ну хорошо, – она улыбнулась. – Всего один маленький шурф.

– Наверно, надо поспать. Уже третий час.

Когда мы засыпали, Салли пробормотала мне в щеку:

– Я по-прежнему гадаю, что же произошло с нашим городом. Если бушмен не соврал, стены и башни рассеялись в воздухе.