— Давай вернемся. Слишком опасно оставаться здесь одним.

— Мы не можем вернуться, — сказал она. — Мы здесь чужие.

— Но буря...

— Оставайся со мной.

— Но...

Она повернулась ко мне:

— Ты испугался.

— Я не испугался. Но я знаю, что такое пустыня. Мы можем пойти и позже.

— Ибрагим, — сказала она.

— Это мое имя.

— Ибрагим, — повторила она и сделала шаг ко мне.

Мои руки безвольно повисли вдоль тела.

— Откуда тебе известно мое имя?

— Тише, — сказала она. — Сейчас пески остановятся.

И действительно, ветер внезапно стих. Мелкие песчинки еще дрожали в воздухе, похожие на крошечные небесные тела, неподвижно висящие в пространстве космоса. Небо едва-едва проступало сквозь их пелену, оно казалось выцветшим добела, горизонт стерся, и пропало все, кроме нее.

Она подошла ко мне еще ближе и опустила кувшин на землю.

— Ибрагим, — повторила она и подняла чадру с лица.

Никогда еще я не видел ничего столь прекрасного и одновременно столь пугающего. На меня смотрели глаза женщины, а остальная часть лица дрожала и плыла, подобно миражу, я видел нос и рот не женщины, а лани, с покрытой нежной шерсткой кожей. Я не мог выговорить ни слова. Но тут завыл ветер, и пески снова задвигались, закручиваясь вокруг нас, стирая ее очертания. Я закрыл лицо руками.

Ветер внезапно стих, остановив движение песков.

Я осторожно опустил руки. Я был один и чувствовал себя подвешенным в воздухе среди туч песка. Я искал взглядом, на чем остановиться, но не знал, где теперь небо и земля.

— Салаам, — прошептал я.

В ответ неизвестно откуда послышалось женское пение.

Песнь началась тихо. Сначала было непонятно, что это. Звук был низким и томным, песнь лилась, как вино, как в вине, в ней чувствовалось что-то запретное и отравляющее. Ничего подобного мне не приходилось слышать. Я не понимал слов, и мелодия была для меня совершенно чужой. И все же в этой песне было что-то сокровенное, что-то относящееся и ко мне, и я испытал жгучий стыд, будто меня лишили одежды.

Завывания ветра стали еще громче, и песок снова начал вращаться вокруг меня. Сквозь песчаные смерчи мне виделись разные образы, мгновенно сменяющие друг друга. Здесь были и кружащиеся птицы, и лагерь, и шатры, быстро опускающееся к горизонту солнце, сверкающее, превращающее пустыню в огромный пожар, который распространялся по дюнам, охватив все кругом, но потом отступил, оставив по еле себя лишь разбросанные лагерные костры.

Внезапно опустилась ночь. Вокруг костров собрались караванщики, танцоры, музыканты, барабанщики, тысячи инструментов стенали, как песок, закрученный ветром, их звучание усиливалось, становясь громче и пронзительнее. Передо мной возник заклинатель змей, играющий на своей дудке, его змеи показались из корзин и обвились вокруг его ног. Девушки исполняли танец их тела были умащены маслом и благовониями, и они блестели в свете костров. Внезапно я понял, что вижу великана, покрытого шрамами, похожими на звезды, и татуировками, по которым можно было прочесть целые истории. А потом шрамы превратились в людей, одетых в шкуры ящериц, их дети были вылеплены из глины. Все танцевали, пока фигурки детей не разбились вдребезги. А потом снова наступил день, и видения исчезли. Остался только песок вокруг. Послышался вопль, который внезапно оборвался. Я поднял ладони к лицу и прокричал:

— Кто ты?

Но я больше уже не слышал собственного голоса.

Я почувствовал, что кто-то прикоснулся рукой к моему плечу. Открыв глаза, я увидел себя лежащим на морском берегу, с ногами, наполовину погруженными в воду. Рядом сидел на корточках человек. Я видел, как шевелятся его губы, но не слышал, что он говорит. На берегу было еще несколько человек, они тоже разглядывали меня. Человек снова заговорил, но я не слышал ничего: ни его слов, ни плеска волн, перекатывающихся через мои ноги. Я показал на свои уши и покачал головой.

— Я не слышу вас, — сказал я, — я глухой.

К нам приблизился еще один человек, и они вдвоем подняли меня на ноги. У тех, кто меня нашел здесь, на берегу, была маленькая лодка. Она стояла носом, зарытая в песок, корма качалась на волнах. Они довели меня до лодки и погрузились в нее. Возможно, они говорили что-то еще, но я все равно не мог их слышать. Лодка направилась к ожидающему нас кораблю, по вымпелам которого я догадался, что это торговый парусник из Александрии.



Пока старик рассказывал, его глаза оставались прикованными к лицу Эдгара. Теперь он повернулся к морю.

— Я рассказывал эту историю многим, — сказал он, — потому что хочу найти одного человека, который слышал песнь, сделавшую меня глухим.

Эдгар легонько коснулся его руки, чтобы он развернулся и он видел его губы:

— Откуда вы знаете, что это был не бред? Возможно, это следствие удара головой во время кораблекрушения? Нет таких песен, от которых человек становится глухим.

— О, хотел бы я, чтобы это был бред. Но это исключено. За это время изменилась фаза луны, и, судя по календарю на подобравшем меня судне — его я увидел на следующее утро, — с момента крушения моего корабля прошло двадцать дней. Но я и так знал это, потому что той ночью, раздеваясь перед сном, я заметил, как сильно стерлись мои сандалии. А ведь я купил новую пару в Ревеше, нашем последнем порту, куда мы заходили до крушения.

— К тому же, — продолжал он, — я не считаю, что сама песня стала причиной глухоты. Мне кажется, после того как я услышал нечто настолько прекрасное, мои уши просто перестали воспринимать звуки, потому что им никогда больше не суждено было услышать ничего столь же совершенного. Не знаю, имеет ли это смысл для настройщика струн.

Солнце было уже высоко. Эдгар чувствовал, как оно печет ему лицо. Старик продолжал между тем:

— Мой рассказ окончен, а больше мне не о чем рассказывать: точно так же, как не могло быть никакой более совершенной песни после того, что я услышал, и никакого более существенного события после той истории. А сейчас нам нужно пойти внутрь, потому что солнце знает, как свести с ума даже самого трезвомыслящего человека.

Они плыли через Красное море. Вода стала светлее. Судно прошло через Баб-эль-Мандебский пролив, теперь было видно берега, омываемые водами Индийского океана. Наконец они бросили якорь в порту Адена, который был заполнен пароходами, направлявшимися во все концы света, а рядом сновали юркие арабские лодчонки под треугольными парусами. Эдгар Дрейк стоял на палубе, разглядывая порт и людей в длинных одеждах, спускавшихся и поднимавшихся по корабельному трапу. Он не видел, как Человек одной истории сошел на берег. Когда он посмотрел на то место, где всегда сидел старик, того уже не было.

5

Теперь путешествие не казалось таким долгим, а движение столь медленным. Через два дня начал постепенно вырисовываться новый берег, давая о себе знать маленькими, поросшими лесом островами, которые пунктиром очерчивали все побережье и походили на отбитые от него кусочки. В сумрачном лесу невозможно было что-либо разглядеть сквозь густую листву, и Эдгар размышлял, живет ли здесь кто-нибудь. Он спросил об этом одного из попутчиков, бывшего чиновника, и тот рассказал ему, что на одном из этих островов находится храм под названием Элефанта, где индусы поклоняются многорукому слону.

— Это странные места, пропитанные суевериями, — сказал мужчина, но Эдгар ничего не ответил ему. Когда-то, вспомнил он, в Лондоне, он настраивал «Эрард» богатому индийскому банкиру, сыну махараджи, и тот показал ему алтарь, стоящий на полке над роялем. Он был посвящен многорукому слону и походил на миниатюрную часовенку. «Он слушает песни», — сказал тогда индус. И Эдгару понравилась такая религия, где боги наслаждаются музыкой, а фортепиано может быть использовано для молитвы.

Казалось, пароход двигался еще быстрее. Сотни маленьких рыбацких лодчонок, долбленок, плотов, джонок, одномачтовых арабских корабликов толпились в устье Бомбейской гавани, расступаясь перед нависающим над ними корпусом корабля. Вот он медленно вползает в порт и подходит к причалу, втискиваясь между двумя торговыми кораблями поменьше. Пассажиры сходят на берег, где их уже ждут экипажи, принадлежащие пароходству, которые должны отвезти их на железнодорожную станцию. На прогулку по городу времени нет. Одетый в форму представитель пароходства говорит: «Поезд ждет, ваш пароход опоздал на сутки». Дул сильный ветер. Пассажиры проходили через задние ворота станции. Эдгар ждал, пока разгрузят и снова погрузят его чемоданы. Он внимательно следил за ними: если пропадут его инструменты, найти здесь другие будет невозможно. На дальнем конце станции, где обычно находятся вагоны третьего класса, он увидел массу тел, заполоняющую платформу. Кто-то взял его за руку, проводил до поезда и показал его место. Вскоре снова пустились в путь.

Еще быстрее, чем двигался поезд, казалось, проплывали платформы, и Эдгар разглядывал толпу, подобно которой не видел нигде, даже на беднейших улицах Лондона. Поезд набирал скорость, несся мимо трущоб, прилепившихся к самой железнодорожной насыпи, дети врассыпную убегали от паровоза. Эдгар прижался лицом к стеклу, чтобы лучше рассмотреть построенные без всякой системы лачуги, облезлые бараки со стенами, побелевшими от плесени, но крылечками, украшенными вьющимися растениями. Каждый переулок был заполнен людьми, все куда-то торопились, но обязательно останавливались, когда видели проезжающий мимо поезд, и провожали его взглядом.



Поезд мчался все дальше в глубь континента. Насик, Бхусаваль, Джабалиур, названия городов звучали все страннее и, как казалось Эдгару, все мелодичнее. Они пересекли пустынное плато, где от рассвета до заката невозможно было встретить ни одной живой души.

Время от времени они останавливались, паровоз тормозил, медленно втягивая вагоны на избитые ветрами одинокие полустанки. У поезда собирались бродячие торговцы: появляясь из дрожащего марева, они прилипали к окнам, просовывая внутрь благоухающие блюда карри, кисло пахнущие лаймы и бетель, фрукты и пыльные леденцы, поделки из самоцветов и перьев, открытки с изображениями крепостей, верблюдов и индуистских богов, плошки для подаяния — треснутые горшки с грязными монетками на дне. Они осаждали окна, приставая: «Купите, сэр, пожалуйста! Купите, сэр, это вам! Только для вас!» Поезд трогался, а некоторые продавцы — обычно те, что помоложе, — цеплялись за него и, смеясь, отказывались слезать, пока в дело не вмешивался полицейский с дубинкой. Иногда им удавалось проехать достаточно далеко, и они спрыгивали лишь тогда, когда поезд набирал достаточно большую скорость.



Однажды ночью Эдгар проснулся как раз в тот момент, когда поезд въезжал на маленькую темную станцию, расположенную где-то к югу от Аллахабада. Вдоль путей протянулись бараки, в их распахнутых окнах можно было различить тесно прижавшиеся друг к другу тела. Платформа была почти пуста, не считая малочисленных торговцев, которые проходили мимо и заглядывали в окна вагонов, пытаясь разглядеть, кто из пассажиров не спит. Следуя один за другим, они останавливались у окна Эдгара: «Манго, сэр. Для вас», «Не желаете ли почистить ботинки, сэр, просто выставьте их в окно», «Самса, очень вкусно, сэр». «Неудачное место для чистильщика обуви», — подумал Эдгар. Перед его окном остановился молодой парень. Он молча заглянул внутрь и стоял, чего-то ожидая. В конце концов Эдгару стало неуютно под его пристальным взглядом.

— Что ты продаешь? — спросил он.

— Я бродячий поэт, сэр.

— Бродячий поэт?

— Да, сэр, всего одна монета, и я прочту вам поэму.

— Какую поэму?

— Любую, сэр. Я знаю все поэмы, но для вас у меня есть одна особая, это древняя поэма, она бирманская, у бирманцев она называется «История о путешествии Лейпбья», но я дал ей название «Дух-бабочка». Потому что я сам переделал ее, всего одна анна.

— Тебе известно, что я еду в Бирму, откуда?

— Мне известно, потому что я знаю направление, куда течет река истории, мои поэмы — дочери прорицания.

— Вот тебе анна, давай скорее: поезд трогается.

И это действительно было так, паровоз запыхтел и тронулся с места.

— Рассказывай быстрее, — сказал Эдгар, неожиданно ощутив приступ паники, — ты же не случайно выбрал мой вагон.

Поезд ускорял ход, волосы юноши развевались на ветру.

— Это история о снах, — прокричал он. — Все эти истории — о снах.

Но тут Эдгар услышал другие голоса: «Эй, парень, слезай с поезда! Ты, безбилетник. Прыгай сейчас же!» За окном промелькнула фигура полисмена в тюрбане, бежавшего за поездом, Эдгар увидел только взмах дубинки, и парень сорвался и исчез в ночи.



Поезд двигался, спускаясь в долину Ганга, покрытую лесами, и очень скоро они встретились со священной индийской рекой и следовали уже в одном с нею направлении. Затем миновали также священный для индийцев город Бенарес, в котором они оказались на рассвете. Пока остальные пассажиры еще спали, верующие просыпались, чтобы окунуться в речные воды и вознести свои молитвы. Через три дня они добрались до Калькутты и снова пересели в экипажи, которые, с трудом прокладывая себе дорогу сквозь скопище людей, повезли их в порт. Там Эдгар погрузился на новый корабль, на этот раз меньшего размера, потому что тех, кто ехал до Рангуна, было уже не так много.

Снова заработали паровые машины, издавая звуки, похожие на ворчание. Двигаясь по мутным водам устья Ганга, они вышли в Бенгальский залив.

Над головами кружили чайки, воздух был плотным и влажным. Эдгар отдирал рубашку от тела и обмахивался шляпой. На юге собирались грозовые тучи, ждущие своего часа. Калькутта скоро скрылась за горизонтом. Бурые воды Ганга, встречаясь с морем, закручивались спиралями, создавая водоворот, а затем, отложив на дне принесенный ил, постепенно светлели и исчезали, растворяясь в синеве.

В путеводителе было указано, что до прибытия в Рангун осталось всего три дня. Эдгар снова принялся за чтение. В его дорожной сумке была целая куча бумаг, которыми снабдили его Кэтрин и Военное министерство. Он читал военные сводки и газетные вырезки, личные отчеты и главы из географических справочников. Он с усердием штудировал карты и пытался запомнить несколько фраз по-бирмански. Был среди прочих бумаг и конверт, надписанный: «Настройщику, вскрыть только по прибытии в Маэ Луин. Э. К.». На протяжении всего пути, с самого отъезда из Англии, он испытывал искушение вскрыть его и сдерживался только из уважения к доктору, наверняка у Кэррола были веские причины, по которым он просил Эдгара не торопиться. Еще были два длинных документа с изложением истории Бирмы и народа шан. Первый он начал читать еще в своей мастерской в Лондоне и продолжал постоянно обращаться к нему. Его с самого начала пугало обилие незнакомых и непривычных имен. Сейчас он вспомнил, что другой документ, написанный самим Энтони Кэрролом, был как раз из тех, что Кэтрин советовала ему прочесть. Он взял бумаги с собой в постель, удивляясь, что не вспомнил о них раньше. С первых строк стало понятно, насколько он не похож на другие документы.

ОБЩАЯ ИСТОРИЯ ШАНСКИХ ПЛЕМЕН, С ПОДРОБНЫМ АНАЛИЗОМ ПОЛИТИЧЕСКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ВОССТАНИЯ НА ШАНСКИХ ТЕРРИТОРИЯХ.

Составлено майором медицинской службы Энтони Кэрролом, Маэ Луин, южные территории Шан.

(От Военного министерства: просим принять во внимание, что обстоятельства, рассмотренные в данном отчете, могут изменяться. Всем заинтересованным сторонам рекомендуется следить за возможными изменениями и дополнениями нижеприведенных сведений, которые можно получить по запросу в Военном министерстве.)

I. Краткая история народа шан

Если спросить жителя Бирмы о том, где находится его страна, какую территорию она занимает и какие имеет особенности, вероятно, первым делом он расскажет о нга-хльин, четырех великанах, живущих под землей. Как это ни печально, рамки официального документа не оставляют места для таких подробностей. Тем не менее понять историю народа шан невозможно без хотя бы краткого рассмотрения черт его родной земли. Область, которую в последнее время принято называть Шанскими княжествами, представляет собой обширное плато, расположенное довольно высоко к востоку от пыльной центральной долины реки Иравади. Это необъятная зеленая равнина, воистину поля блаженства, которые простираются на севере до границ Юннаня, а на востоке — до Сиама. Плато пересекают полноводные реки, заворачивая к югу, как хвосты гималайского дракона. Самая крупная из них — река Салуин. Перечисленные географические особенности важно учитывать, так как от них зависело историческое развитие (а следовательно, и современная политическая ситуация). Важны они и ввиду близости шан к другим племенам, населяющим плато, и в то же время изолированности их от низинных бирманцев. Я хотел бы обратить внимание на постоянно возникающую терминологическую путаницу, которая обусловлена тем, что название «Бирма» относится к стране, которую кроме самих бирманцев населяют и другие весьма многочисленные народы, самыми крупными среди них являются качины, карены и шаны. У каждого из этих народов в свое время было собственное королевство, причем нередко не одно, и находилось оно в границах того, что мы сегодня называем Бирмой. Поэтому, говоря о бирманцах, всегда требуется уточнять, идет ли речь об отдельной этнической группе или о жителях страны в целом. Невзирая на то что сейчас каждый из этих народов переживает период мучительных внутренних раздоров и размежеваний, они все равно продолжают упорно не признавать «постороннюю», на их взгляд, власть и ее законы. Как станет ясно из продолжения данного отчета, бунт шанов против британского правления является логическим продолжением изначального неповиновения бирманскому королю.

Шаны, которые сами называют свой народ тай, или таи, имеют единое происхождение со своими восточными соседями — племенами Сиама, Лао и Юннаня и, соответственно, разделяют с ними общую историческую судьбу. Шаны считают своей прародиной Южный Китай. Хотя некоторые ученые выражают сомнение по этому поводу, имеется достаточно свидетельств о том, что к концу двенадцатого столетия, периоду монгольских завоеваний, тайцами было основано несколько королевств. К ним относится легендарное королевство Ксипсонгбанна, название которого переводится как «королевство десяти тысяч рисовых полей», а также древняя сиамская столица в Сухотае. И что наиболее важно в связи с предметом данной справки, есть сведения о двух королевствах в пределах современной Бирмы: Тай Мао на севере и Ава в районе нынешнего Мандалая. Это были действительно весьма могущественные королевства. Шаны правили большей частью территории Бирмы на протяжении трех веков, начиная с падения великой бирманской столицы Пага на (исполинские храмы ее, иссеченные ветрами и ливнями, до сих пор стоят, как одинокие стражи, по берегам Иравади) во второй половине тринадцатого века и вплоть до 1555 года, когда бирманское государство Пегу возвысилось и поглотило шанскую империю Авы. За последующие три века сформировалось бирманское королевство, которое мы можем видеть сегодня.

После падения шанского королевства Ава в 1555 году и разрушения королевства Тай Мао китайцами в 1604-м году образовались мелкие княжества, некогда единая территория раскололась, подобно прекрасной фарфоровой вазе, разлетевшейся на множество осколков. Эта раздробленность в шанских землях продолжает оставаться характерной чертой политического и общественного устройства и по сей день. Однако, несмотря на это разделение, шаны периодически объединялись, чтобы поднять восстание против общего врага — Бирманского королевства. Среди особенно мощных выступлений можно назвать бунт в Хантавади в 1564 году или из более недавних — волнения, последовавшие за казнью одного из народных вождей в северном шанском городе Хсенви. Хотя эти события могут показаться не более чем воспоминаниями давно минувших дней, их значение нельзя недооценивать. В период войн эти легенды вновь возникают, появляясь словно бы ниоткуда, и распространяются по плато, как пожар после продолжительной засухи; они звучат у лагерных костров, их шепотом рассказывают старики собравшимся в круг большеглазым ребятишкам.

Результатом такого разделения стало развитие уникальных политических структур, которые необходимо рассмотреть подробно, так как они играют серьезную роль в сегодняшней ситуации. Шанские княжества (к 1870-м годам их насчитывалось сорок одно) демонстрируют высочайший уровень политической организации, которая осуществляется благодаря строгой иерархии внутри системы местного права. В каждом из княжеств, на языке шан называемых муанг, правит саубва (транслитерация бирманского слова, которой я буду пользоваться далее в этом отчете). В непосредственном и полном подчинении саубвы находятся более мелкие подразделения, от округов до групп поселений и отдельных деревушек. Такая фрагментарная структура управления зачастую становится причиной междоусобных войн на плато Шан и не позволяет княжествам объединиться, чтобы сбросить бирманское иго. Здесь аналогия с разбитой вазой более чем уместна: точно так же, как осколки фарфора, оставшиеся от вазы, не могут удержать воду, так и отдельные части, на которые распалось целое государство, мало способны контролировать нарастающую в крае анархию. В результате большая часть сельскохозяйственных земель шанов оказалась в руках банд дакоитов (слово из языка хинди, обозначающее разбойников). Это еще одна серьезная проблема, с которой необходимо справиться администрации этого региона, помимо того что существует еще организованное движение сопротивления, известное как Лимбинский союз, о котором пойдет речь во втором разделе этого доклада.

II. Лимбинский союз, Teem Нга Лю в настоящее время

В 1880 году возникло организованное сопротивление народа шан бирманской власти, которое существует до сегодняшнего дня. (Не забывайте о том, что в то время Англия контролировала лишь Нижнюю Бирму. Верхняя Бирма и Мандалай оставались под властью бирманского короля.) В указанном году саубвы княжеств Монгнай, Локсок, Монгпаун и Монгнаунг отказались явиться ко двору короля Тибо на торжественную новогоднюю церемонию для выражения ему своего почтения. Отряд, посланный Тибо, не смог захватить саубв зачинщиков. Затем в 1882 году отношения еще более обострились. Саубва Кенгтунга организовал удачное нападение на бирманского представителя в Кенгтунге. Вдохновленный смелым примером саубвы Кенгтунга, саубва Монгная со своими союзниками подняли открытый бунт. В ноябре 1883-го они атаковали бирманский гарнизон в Монгнае, убив четыреста человек. Но их успех был непродолжительным. Бирманцы перешли в контратаку, вынудив восставших шанских вождей бежать в Кенгтунг, за реку Салуин, где те укрылись в глубоких ущельях и непроходимых джунглях.

Хотя восстание было поднято непосредственно против бирманского правительства, оно не преследовало цели обретения Шанскими княжествами независимости — факт, который обычно остается недопонятым. Шанские саубвы прекрасно понимали, что без сильной центральной власти их территории окажутся в состоянии перманентной войны. Их основной целью было свержение Тибо и затем — коронация сюзерена. Последний должен был отменить налог на землю — тхатхамеда, — который они считали несправедливым. В качестве своего кандидата они выбрали бирманца, известного как принц Лимбина. Он находился в изгнании, лишенный прав отпрыска дома Алаунгпайя, правящей династии. Поэтому союз восставших и получил название Лимбинский союз. В декабре 1885 года принц Лимбина прибыл в Кенгтунг. Несмотря на то что движение получило свое название в его честь, судя по всему, он является лишь подставным лицом, а настоящая власть должна была остаться в руках шанских саубв.

Тем временем, пока принц Лимбина карабкался по крутым безлюдным тропинкам плато, снова вспыхнула война между Верхней Бирмой и Британией — это была третья и последняя англо-бирманская война. Под Мандалаем бирманцы были разбиты нашими за две недели до того, как принц Лимбина прибыл в Кенгтунг, но из-за трудного и долгого пути, который нужно проделать от Кенгтунга до Мандалая, эти новости дошли до Союза только после прибытия принца. Мы надеялись, что Лимбинский союз сложит оружие и подчинится нам, но вместо этого восставшие, забыв о своей основной цели, объявили войну Британской Короне, теперь борясь за независимость шанских государств.

Говорят, что природа не терпит пустоты, также и в политике. Действительно, отступление Лимбинского союза в Кенгтунг в 1883 году оставило свободными троны правителей многих влиятельных шанских муангов, их места были быстро заняты местными военачальниками. Среди захватчиков власти необходимо выделить военного по имени Твет Нга Лю, который стал фактическим правителем в Монгнае. Он был родом из Кенгтаунга (не путать с Кентунгом — иногда создается впечатление, что шаны называют свои города специально так, чтобы запутать англичан), района, подчиненного Монгнаю. Первоначально он был монахом, но затем лишился сана и стал местным бандитским вожаком, получив прозвище Бандитский Вождь. О его жестокости ходили легенды. Еще до того, как саубва Монгная бежал в Кенгтунг, Твет Нга Лю несколько раз пытался захватить Монгнай. Эти попытки оказались преимущественно неудачными, и Твет Нга Лю сменил тактику, отказавшись от открытых военных действий. Он решил получить власть, женившись на вдове брата саубвы. Когда саубва бежал в Кенгтунг, Твет Нга Лю, при поддержке бирманских властей, полностью подчинил себе Монгнай.

Твет Нга Лю, как и прочие фактические узурпаторы, занимал свое место, пока в начале этого, 1886, года, лимбинские силы не перешли в наступление и не отвоевали большую часть своих земель. Твет Нга Лю бежал к себе на родину, откуда продолжал свои жестокие разбойничьи походы, оставляя за собой полосу сожженных деревень. Противостояние Твет Нга Лю с саубвой Монгная представляет одну из самых больших угроз миру в этом регионе. Надо сказать, саубва пользуется уважением у своих подчиненных, в то время как Твет Нга Лю знаменит своими зверствами. К тому же он слывет мастером татуировок и амулетов, говорят, все его тело покрыто сотнями амулетов, которые делают его неуязвимым, внушая всем страх и заставляя преклоняться перед ним. (Краткая справка: подобные амулеты — важный аспект как бирманской, так и шанской культуры. Они могут быть любыми — от маленьких драгоценных камушков и ракушек до фигурок Будды, такие амулеты вживляются под кожу через неглубокий разрез. Самый шокирующий вариант можно встретить среди рыбаков: камушки и колокольчики вживляются под кожу мужских половых органов. Смысл и назначение этих ритуалов автору пока не удалось разгадать.)

В это, когда составлялся данными отчет, Лимбинский союз продолжал наращивать силу. Твет Нга Лю также не сходит со сцены, постоянно напоминая о себе золой сожженных городов и трупами вырезанных крестьян. Все попытки переговоров потерпели неудачу. На своем посту в Маэ Луин я не имел возможности установить контакт с Лимбинским союзом, и мои попытки связаться с Твет Нга Лю также не имели успеха. До сего дня немногим британцам приходилось воочию видеть его, и возникает даже сомнение, существует ли этот человек на самом деле или он просто легенда, выросшая на основании ужасных свидетельств о нападениях дакоитов. Как бы то ни было, за поимку Бандитского Вождя, живого или мертвого, была назначена награда. Это часть той деятельности, которая ведется с целью установить мир на плато Шан.



Эдгар прочел весь доклад не отрываясь. Там были и другие короткие заметки Кэррола. Все похожие друг на друга, они пестрели этнографическими и естественно-научными подробностями. На первой странице одной из них, где был обзор торговых путей, сверху доктор нацарапал: «Пожалуйста, приложите это к другим документам, чтобы настройщик получил представление о географии края». Там было два приложения: первое — о горных тропах, способных пропускать артиллерию, а другое представляло собой сводку о съедобных растениях «на случай, если экспедиция потеряется без съестных припасов». Здесь можно было видеть рисунки цветков в разрезе с наименованиями растений на пяти различных местных диалектах.

Контраст между докладами доктора и остальными официальными военными бумагами был поразительным, и Эдгар задумался, не это ли послужило одной из причин неприязни к доктору со стороны некоторых военных чинов. Он знал, что большинство офицеров имеют дворянское происхождение и учились в лучших учебных заведениях. Можно было представить себе их неприятие такого человека, как доктор, который вышел из более скромной среды, но казался куда более культурным и образованным. «Возможно, именно поэтому он понравился мне», — подумал Эдгар. Когда Эдгар окончил школу, он оставил родительский дом, отправившись в Сити обучаться у настройщика. Это был эксцентричный старичок, убежденный в том, что хороший настройщик должен хорошо знать не только инструмент, но и разбираться в физике, философии и поэзии. Поэтому Эдгар, хоть и не обучался в университете, к двадцатому дню своего рождения имел лучшее образование, чем многие из тех, кто закончил его.

«Есть и другие схожие черты, — думал он. — Наши занятия во многом схожи, в них, как в немногих других, нет классовых различий — ведь все люди болеют и инструменты тоже, а концертные рояли расстраиваются точно так же, как пианино в заштатных кабачках». Эдгар хотел бы знать, какое значение все это имело для доктора. Сам он рано понял, что есть существенная разница между тем, что в тебе, твоей профессии нуждаются и ощущением того, что здесь принят. Хотя он часто бывал в домах высшего общества, где владельцы дорогих инструментов заводили с ним салонные беседы о музыке, он никогда не чувствовал себя там желанным гостем. И это отчетливое понимание чуждости здесь рождало, напротив, причастность к другому кругу: он часто чувствовал себя на удивление своим среди плотников, кузнецов или грузчиков, с которыми ему часто приходилось общаться по роду своей деятельности. Он вспомнил, как рассказал Кэтрин об этом чувстве отчужденности к светскому обществу. Это случилось вскоре после свадьбы, когда они однажды утром гуляли по берегу Темзы. Кэтрин лишь рассмеялась и поцеловала его, ее щеки раскраснелись от морозца, губы были теплыми и влажными. Он помнил это почти так же хорошо, как и ее слова: «Честное слово, мне нет дела до того, к какому обществу тебе удобнее принадлежать, мне нужно только, чтобы ты принадлежал мне». Вообще Эдгар находил себе друзей по интересам, руководствуясь тем чувством, которое сейчас, на пароходе, идущем в Рангун, испытывал к доктору.

«Жаль, что доктор так ничего и не написал о самом рояле, — подумал он, — потому что именно он, герой всей этой авантюры, и его отсутствие во всех материалах — самое большое упущение». Эдгар продолжал думать о Кэрроле. «Кэррол заставил армейских чинов читать его труды по естественной истории, и было бы только честно, если бы их заставили прочесть еще и о рояле», — эта мысль понравилась ему. В творческом порыве, когда в груди росло ощущение общей с доктором миссии, он встал, достал чернильницу, перо и бумагу, зажег новую свечу от той, которая уже почти догорела, и начал писать.


«Господа!
Я пишу к вам с борта нашего парохода, направляющегося в Рангун. Уже четырнадцатый день длится наше путешествие, и в дороге для меня были большим развлечением красоты, открывающиеся перед нами, а также те материалы, очень информативные, которые предоставило мне ваше министерство. Однако я обратил внимание на то, что очень мало в них сказано, собственно, о цели моей миссии, а именно о самом рояле. Поэтому в целях исторических, а также для сведения служащих Военного министерства я почел необходимым собственноручно записать следующее. Прошу поделиться этими сведениями со всеми, с кем сочтете нужным. Господа, если вас заинтересует какая-либо дополнительная информация, я с большим удовольствием предоставлю ее вам.
История возникновения рояля „Эрард“
История возникновения рояля марки „Эрард“ вполне естественно может иметь два начала: начало, собственно, рождения фортепиано и история жизни ее создателя Себастьена Эрарда. Но первая длинна и замысловата, хоть и весьма любопытна. (Это слишком большое испытание для моего пера, ибо я настройщик, интересующийся историей, а не историк, интересующийся настройкой.) Достаточно сказать, что после изобретения фортепиано Кристофори в начале восемнадцатого века инструмент претерпел значительные модификации, рояли „Эрард“, как и все современные его собратья, зародились в русле этой славной традиции.
Себастьен Эрард родился в Германии, в Страсбурге, но в шестнадцать лет, в 1768 году, переехал в Париж, где пошел в ученики к мастеру по клавесинам. Не будет преувеличением сказать, что юноша оказался чрезвычайно талантлив и вскоре, закончив обучение, открыл собственную мастерскую. Прочие парижские мастера почувствовали угрозу своему бизнесу со стороны одаренного молодого человека и развернули против него целую кампанию, после того как он изобрел механический клавесин. Это был инструмент с многочисленными регистрами, с плектрами из перьев и воловьей кожи, и все это приводилось в действие изощренным педальным механизмом, о котором никто до сей поры не слыхивал. Но инструмент производил такое впечатление, что, невзирая на бойкот, герцогиня Виллеруа взяла юного Эрарда под свое покровительство. Эрард приступил к изготовлению фортепиано, и высокородные друзья герцогини покупали их у него. Этим он перешел дорогу импортерам, потому что его фортепиано составляли серьезную конкуренцию ввозимым из Англии инструментам. Была попытка совершить налет на его дом, но налетчики были остановлены никем иным, как гвардией Луи XVI. Эрард стал настолько популярен, что сам король выдал ему неограниченную лицензию на торговлю.
Несмотря на покровительство короля, Эрард постепенно стал задумываться о путешествии за границу и в середине 80-х годов прошлого столетия отправился в Лондон, где открыл еще одну мастерскую на Грейт-Мальборо-стрит. Он был там и во время Французской революции, 14 июля 1789 года, когда была взята Бастилия, и тремя годами позже, когда Францию захлестнула волна террора. Это, я уверен, вам хорошо известно. Тысячи буржуа тогда бежали из страны, многие были приговорены к казни на гильотине. Но вот факт, известный немногим: те, кто бежали или были казнены, оставили после себя тысячи произведений искусства, а также и музыкальные инструменты. Что бы ни говорили о французских вкусах, вероятно, стоит отметить, что даже среди революционного кошмара, когда ученые и музыканты кончали свои дни на плахе, нашелся кто-то, кто решил, что музыка достойна защиты. Была организована Временная комиссия, занимающаяся всем, что касалось искусства. И Бартоломео Бруни, посредственный скрипач из итальянского Театра комедии, был назначен директором по инвентаризации. В течение четырнадцати месяцев он собирал инструменты, оставшиеся от осужденных. Было собрано более трехсот, каждый из которых был связан с трагической историей его хозяина. Антуан Лавуазье, знаменитый химик, расстался с жизнью и оставил после себя циммермановский концертный рояль, изготовленный во Франции. Огромное количество инструментов, на которых играют по сей день, имеют схожую судьбу. Среди собранных тогда фортепиано было шестьдесят четыре рояля французского производства, из них больше всего было инструментов Эрарда — всего 12.
Трудно сказать, отражало ли это преимущественно вкусы Бруни или жертв террора, но это, вероятно, в наибольшей степени укрепило репутацию Эрарда как лучшего производителя роялей. Заслуживает упоминания, что ни сам Себастьен, ни его брат Жан-Батист, который оставался в Париже, не были подвергнуты революционному суду, даже несмотря на покровительство короля. Дальнейшая судьба одиннадцати из этих двенадцати инструментов известна. Я настраивал все те, которые в настоящее время находятся в Англии.
Естественно, Себастьен Эрард уже скончался, но его мастерская до сих пор действует в Лондоне. Сам мастер продолжает жить в своих изделиях, которым с технической точки зрения присуща особая красота. Если трудно разобраться в механике того, что я описываю, то по крайней мере можно отдать должное этому механизму, как я отдаю должное работе ваших орудий, не понимая химической природы газов, заставляющих их стрелять. Нововведения Эрарда произвели революцию в изготовлении фортепиано. Двойная система звукоизвлечения, mecanisme à étrier, прикрепление каждого молоточка в отдельности вместо групп из шести, как в инструментах „Броадвуд“, аграф, гармоническая решетка — все это изобретения Эрарда. На „Эрарде“ играл Наполеон. Сам Себастьен Эрард послал концертный рояль своего производства в подарок Гайдну; Бетховен играл на таком инструменте в течение семи лет.
Я надеюсь, что вы сочтете эти сведения полезными для более глубокого понимания и признания ценности прекрасного инструмента, ныне оказавшегося в дальних пределах нашей Империи. Такая вещь требует не только уважения и внимания. Она требует такого же ухода, как ухаживают за произведением искусства в музее, стараясь его сохранить. Качество инструмента заслуживает заботы о нем со стороны настройщика, и я надеюсь, это лишь первый шаг к тому, чтобы он был сохранен.
Ваш покорный слуга, Эдгар Дрейк, настройщик фортепиано, специалист по „Эрардам“.»


Дописав, он сидел и смотрел на письмо, крутя в пальцах перо. Он посидел с минуту, потом зачеркнул «ухода» и надписал сверху — «защиты». В конце концов, они — военные люди. Он вложил письмо в конверт и убрал в портфель, чтобы отправить из Рангуна.

«Я надеюсь, они прочтут мое письмо», — подумал он, улыбаясь самому себе перед тем, как заснуть. Конечно, в тот момент он не мог знать, что оно будет прочитано много раз, изучено, проанализировано криптографами, исследовано на свету и даже рассмотрено через сильные лупы. Потому что, когда человек исчезает, мы цепляемся за все, что осталось от него.

6

Землю они впервые заметили утром, на третий день после выхода из Калькутты, когда на верхушке высокой башни из красного кирпича показался маяк. «Риф Альгада, — сказал пожилой шотландец, стоявший рядом с Эдгаром, своему приятелю. — Чертовски трудно здесь пройти. Настоящее кладбище для кораблей». Из карт Эдгар знал, что им осталось всего двадцать миль до мыса Негрэ и скоро они будут в Рангуне.

Меньше чем через час пароход миновал буйки, отмечавшие песчаные отмели в устье реки Рангун, которая с сотней других рек входила в дельту Иравади. Они прошли мимо нескольких судов, стоявших на якоре. Пожилой господин объяснил своим спутникам, что это торговые суда, пытающиеся уклониться от уплаты портовых сборов. Пароход повернул к северу, и песчаные дюны на берегу постепенно сменились низкими берегами, поросшими лесом. Фарватер стал глубже, но все равно оставался в ширину почти две мили, и если бы не массивные красные обелиски по обеим сторонам устья реки, Эдгар бы не догадался, что они уже вошли в реку.

Они плыли несколько часов вверх по течению. В низине, на плоских берегах, открывалась ничем особенно не примечательная страна, однако Эдгар ощущал внезапный прилив восторга, когда они проплывали мимо групп маленьких пагод с облупившимися белеными стенами. Выше по течению на берегу показались прилепившиеся к самой воде хибарки, возле которых играли дети. Река сузилась, и оба берега, песчаные, отороченные густой зеленью, стали видны лучше. Пароход двигался с черепашьей скоростью, обходя мели и петляя по резким изгибам русла. Наконец за одним из таких поворотов вдали показались другие суда. По палубе пробежало волнение, и несколько пассажиров направились к трапам, чтобы вернуться в каюты.

– Мы уже приплыли? — спросил у пожилого господина Эдгар.

– Да, почти. Взгляните туда, — господин поднял руку и указал на пагоду, венчающую дальний холм. — Это пагода Шведагон. Вы наверняка о ней слышали.

Эдгар кивнул. На самом деле он знал об этом храме еще до того, как получил это назначение, он читал о нем в журнальной статье, написанной женой рангунского судьи. Ее описание призвано показать все великолепие сооружения, состояло из одних прилагательных: сверкающая, золотая, роскошно украшенная. Эдгар пытался отыскать в статье хотя бы упоминание об органе или каком-либо его буддийском эквиваленте, ведь в таком значительном культовом сооружении должна же звучать музыка, предполагал он. Но еще раз просмотрев ее, он нашел лишь описания «искрящихся золотистых самоцветов» и «причудливых бирманских одежд», и статья ему быстро наскучила. До сегодняшнего дня, пока Эдгар не увидел пагоду собственными глазами, он считал, что совершенно забыл о ней. Издалека храм был похож на блестящую безделушку.

Пароход замедлил ход. Теперь среди зелени на берегу регулярно появлялись хижины. Эдгар застыл, пораженный, заметив подальше от берега слонов-носильщиков за работой: погонщики сидели у них на шеях, в то время как животные вытаскивали из воды гигантские бревна и складывали их. Он смотрел на них во все глаза, изумленный силой этих созданий, тем, как они выдергивали бревна из воды, будто те ничего не весили. Пароход приблизился к берегу, и Эдгар смог лучше разглядеть слонов: было видно, как по их шкурам стекают ручейки бурой воды, когда они с плеском выбираются на берег.

На реке появлялось все больше судов; двухпалубные пароходы, старые рыбацкие лодчонки, расписанные витиеватыми бирманскими письменами, крошечные гребные шлюпки и юркие ялики, казавшиеся хрупкими и с трудом выдерживающими одного человека. Были и другие незнакомые судна с причудливыми формами и оснасткой. Мимо них вдоль самого берега проплыл странный корабль с огромным парусом, хлопающим на ветру, над двумя парусами поменьше.

Совсем скоро они достигли пристани, на берегу показалось несколько правительственных зданий в европейском стиле, рядом с которыми можно было видеть основательные кирпичные постройки с гладкими колоннами.

Пароход подошел к крытой пристани, соединенной с берегом длинной складной платформой, на которой толпились носильщики в ожидании работы. Судно замедлило ход, машины завертелись в обратную сторону, чтобы затормозить. Один из матросов перебросил на пристань канат, где его подхватили и обмотали вокруг швартовных тумб. Носильщики, почти обнаженные, если не считать набедренных повязок, обмотанных вокруг талии и пропущенных между ног, засуетились, спуская с пристани трап.

Тот громко ударил по палубе, и они тут же кинулись по нему на пароход, чтобы взять у пассажиров багаж. Эдгар стоял в тени тента и наблюдал за носильщиками. Они были невысокого роста, вокруг головы были обмотаны полотенца, защищавшие их от солнечных лучей. Тело пестрело татуировками, которые тянулись вдоль торса, появлялись из-под повязок на бедрах, замысловато перевивались и заканчивались где-то немного выше колен.

Большинство пассажиров со скучающим видом продолжали стоять на палубе, переговариваясь друг с другом, некоторые показывали на какие-то здания на берегу. Он снова повернулся к носильщикам и наблюдал, как они двигаются, как шевелятся татуировки, когда мускулистые руки напрягаются под тяжестью кожаных чемоданов и дорожных сумок. На берегу, в тени деревьев, у кучи багажа, которая все росла, толпились ожидающие. В стороне от них Эдгар заметил стоявших у невысоких ворот британских военных в форме цвета хаки. За ними тянулись вдоль берега раскидистые баньяны, смутно виделось какое-то движение, мелькали пятна темного и светлого.

Наконец татуированные носильщики закончили сгружать багаж, и пассажиры потянулись по дощатому настилу к ожидающим их экипажам, появились женщины под зонтиками, мужчины в цилиндрах и пробковых шлемах. Эдгар пошел следом за пожилым господином, с которым разговаривал утром, старательно удерживая равновесие на шатких сходнях. Вот он ступил на пристань. В его маршрутном листе было сказано, что на пристани его встретят представители британской армии. Но их не было. Эдгара охватил краткий приступ паники: «Может быть, их не известили, что я прибываю?»

Позади охраны возникло какое-то движение, словно там пробуждалось какое-то животное. Он мгновенно вспотел и достал платок, чтобы вытереть лоб.

— Мистер Дрейк! — крикнул кто-то в толпе. Эдгар завертел головой, пытаясь высмотреть кричавшего. В тени стояла группа солдат. Он увидел, что кто-то машет ему рукой. — Мистер Дрейк, сюда!

Эдгар протолкался сквозь толпу пассажиров и слуг, разбирающих багаж. Молодой офицер выступил вперед и протянул ему руку.

— Добро пожаловать в Рангун, мистер Дрейк. Хорошо, что вы сами увидели меня, сэр. Я не думал, что узнаю вас. Капитан Далтон, Херефордширский полк.

— Как поживаете? Моя мать родом из Херефорда.

Военный просиял от удовольствия:

— Какая удача! — Это был широкоплечий загорелый молодой человек со светлыми волосами, зачесанными набок.

— Да, приятное совпадение, — отозвался настройщик, ожидая, что тот человек скажет что-то еще. Но он только рассмеялся, если не над этим совпадением, то по крайней мере от радости, потому что лишь недавно получил новое звание и испытывал гордость, представляясь капитаном. Эдгар улыбнулся в ответ, наконец-то, после того как пять тысяч миль было пройдено, он как будто вновь неожиданно вернулся домой.

— Надеюсь, путешествие было приятным?

— Да, как нельзя более.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если мы немного задержимся. Нам надо перенести еще кое-какой багаж в штаб.

Когда все было наконец собрано, один из военных позвал носильщиков, которые взвалили сундуки на плечи. Они прошли мимо охраны на воротах и вышли на улицу, где ждали экипажи.

Позже Эдгар писал Кэтрин о том пути в пятнадцать шагов, пройденном им от ворот порта до экипажей. Бирма представилась ему тогда сценой в театре, в тот момент когда поднимается занавес. Как только он вышел на улицу, вокруг него забурлила толпа. Эдгар огляделся вокруг. Со всех сторон его окружали руки, протягивающие корзины со снедью. Женщины глазели на него, их лица были раскрашены белой краской, в кулаках они сжимали венки из цветов. Снизу, за его ногу, уцепился нищий: мальчишка ныл, он был весь покрыт струпьями и гноящимися ранами. Эдгар снова обернулся и, вырвавшись от нищего, поспешно миновал группу людей, несущих ящики со специями, подвешенные на длинных шестах. Впереди него солдаты расчищали путь в толпе, и, если бы не густые ветви баньянов, те, кто смотрел из конторских зданий, могли бы видеть, как цепочка солдат в форме цвета хаки разрезает пеструю людскую мозаику, а следом медленно движется одинокая фигура, словно потерявшись, озираясь на каждый звук. Кто-то закашлял, Эдгар посмотрел на продавца бетеля, который сплюнул ему под ноги, пытаясь понять, было ли это угрозой или, возможно, это своеобразная реклама. Наконец он услышал, как один из военных сказал:

— Проходите, мистер Дрейк.

Оказалось, они уже добрались до экипажа. И так же стремительно, как Эдгар погрузился в этот мир, он вынырнул из него, засунув голову в темное нутро экипажа. Улица тотчас же исчезла, как будто ее и не было.

За Эдгаром последовали трое военных, заняв места напротив и рядом с ним. Послышалась возня на крыше, куда укладывали багаж. Кучер взобрался на козлы, и Эдгар услышал крик и свист бича. Экипаж тронулся с места.

Он сидел лицом по направлению движения. Окно было расположено так, что ему трудно было рассмотреть, что происходит снаружи: мимо быстро проносились какие-то видения, как странички яркой книжки с картинками, каждое — неожиданное и словно заключенное в рамку. Военные сидели напротив, молодой капитан продолжал улыбаться.

Экипаж медленно пробирался через толпу, набирая скорость. Торговцы начали отставать. Они проехали мимо других правительственных зданий. На тротуаре перед одним из них стояли, беседуя, несколько усатых англичан в темных костюмах, позади них ожидали приказаний два слуги-сикха. Дорога, вымощенная щебнем, была на удивление гладкая, и скоро они повернули в маленький переулок. Внушительные фасады зданий, занятых представителями власти, уступили место более скромным, но все еще вполне европейским на вид строениям, хотя с их террас свисали поникшие под воздействием солнечных лучей плети тропических растений, а стены покрывал темный налет плесени, который можно было видеть на множестве домов в Индии. Они проехали мимо набитой народом корчмы, где люди теснились вокруг низких столиков, заставленных мисками и блюдами. Резкий запах жира, на котором жарили пищу, проникал в экипаж и разъедал глаза. Эдгар заморгал, корчма наконец-то исчезла, а теперь появилась женщина, несущая поддон с орехами бетеля и какими-то мелкими листочками. Она вплотную подошла к экипажу и заглянула внутрь из-под широкополой соломенной шляпы. Как и у торговок, которых Эдгар видел на берегу, ее лицо было разрисовано: на фоне смуглой кожи выступали белые круги, похожие на полную луну.

Эдгар повернулся к военному:

— Что это у нее на лице?

— Краска?

— Да. Я видел такую же и у женщин на причале. Но у тех были другие рисунки. Очень необычно...

— Это называется у них танакха. Пудра, которую получают из молотого сандала. Почти все женщины покрывают ею лицо. И даже многие мужчины. Детей они тоже обсыпают такой пудрой.

— Зачем?

— Говорят, защита от солнца, и к тому же это считается красивым. Мы называем это бирманскими белилами. Вы не задумывались, зачем английские женщины пудрят лицо?

Но тут экипаж резко остановился. Снаружи послышались громкие голоса.

— Мы уже приехали?

— Нет, еще довольно далеко. Не знаю, почему мы остановились. Подождите, я погляжу, — военный открыл дверцу и высунулся наружу, но тут же вернулся на свое место.

— Что-нибудь случилось?

— Дорожное происшествие. Взгляните сами. Это вечная проблема узких улиц. Дорогу к пагоде Зуле сегодня ремонтируют, поэтому нам пришлось ехать здесь. Видимо, несколько минут придется постоять. Можете выйти и посмотреть, если хотите.

Эдгар высунул голову в окошко. На улице впереди них среди россыпи зеленой чечевицы, рядом с двумя опрокинувшимися корзинами, посреди дороги валялся велосипед. Какой-то мужчина, по всей видимости хозяин велосипеда, склонился над своим разбитым коленом, а слуга, несший чечевицу, худой индус в белом, лихорадочно пытался спасти хотя бы часть своего груза, еще не втоптанную в уличную грязь. Ни один из них не казался особо рассерженным, а вокруг них уже собралась изрядная толпа, изо всех сил демонстрирующая готовность помочь, но на самом деле преимущественно наслаждающаяся бесплатным зрелищем. Эдгар вышел из экипажа.

Улица действительно была узкой, по ее сторонам тянулись фасады домов, похожие на то, что Эдгар уже видел. Перед каждым домом, поднимаясь на три – четыре фута над уровнем тротуара, крутые ступеньки вели в маленькие патио, сейчас они были запружены зеваками. На мужчинах были свободно повязанные тюрбаны и длинные полотняные юбки, обернутые вокруг талии, кусок материи был пропущен между ног и заткнут сзади за пояс. Тюрбаны отличались от тех, что были на головах сикхских солдат. Вспомнив путевые заметки о Бирме, Эдгар понял, что это, должно быть, и есть гаунг-баунг, а юбки — то, что называют пасхоу. На женщинах были похожие, но более свободные юбки, называвшиеся по-другому, — тхамейн, странные слова, которые как будто не проговаривались, а выдыхались. Лица у всех были покрыты сандаловой пудрой, у некоторых на щеках были нанесены параллельно друг другу тонкие полосы, у других нарисованы круги, как у той женщины, которую Эдгар видел в экипаже, у третьих — от переносицы завитки и линии. Темнокожие женщины благодаря такой раскраске выглядели таинственно, чем-то походя на привидения. Губы у некоторых были накрашены красной помадой, что в сочетании с белой танакха производило несколько карикатурное впечатление. Было в этом что-то волнующее, хотя, что именно, Эдгар не мог определить точно. Однако, когда первое впечатление немного сгладилось, он написал Кэтрин, что неприятным это не выглядит. «Вероятно, не слишком привычно для британца, — писал он, — но тем не менее красиво». А затем он добавил: «Этим можно любоваться, как произведением искусства», особо выделив эти слова. Не нужно было давать повод к неверному истолкованию.

Эдгар поднял глаза к балконам, похожим на настоящие «висячие сады», увитые папоротниками и цветами. Здесь тоже размещались зрители, в основном дети, своими худыми ручонками обвившие кованые столбики перил. Некоторые из них окликали его и смеялись, махая руками. Эдгар помахал им в ответ.

Тем временем велосипедист уже поднял свой транспорт и пытался выпрямить погнувшийся руль. Носильщик, отчаявшись спасти чечевицу, уселся посреди дороги, чтобы починить корзину. Велосипедист что-то крикнул ему, и толпа рассмеялась. Носильщик отполз в сторону. Эдгар еще раз помахал детям и сел в экипаж. И они снова тронулись. Узкая улица влилась в более широкую. Они выехали по дороге, которая огибала величественную позолоченную постройку, увенчанную золотыми крышами-зонтиками. Капитан пояснил: «Пагода Зуле». Проехали мимо христианской церкви, затем миновали минареты мечети, и вскоре после ратуши показался еще один рынок. Он раскинулся на площади перед статуей Меркурия, римского бога торговли: ее установили британцы в качестве символа своей коммерческой деятельности. Однако символа из нее не получилось, вместо этого Меркурий безучастно взирал на местных уличных торговцев.

Дорога стала пошире, и экипаж набрал скорость. Вскоре все это замелькало за окном слишком быстро, чтобы успеть разглядеть.

Через полчаса они остановились на булыжной мостовой, напротив двухэтажного дома. Нагнув головы, военные один за другим покинули экипаж, а носильщики взобрались на крышу, чтобы снять оттуда груз. Эдгар выбрался наружу, распрямился и глубоко вдохнул. Несмотря на зной, хотя солнце уже начало спускаться к западу, воздух показался более свежим по сравнению с духотой внутри экипажа.

Капитан пригласил Эдгара в дом. Они прошли мимо двух стражей, стоящих при входе, с каменными лицами и с саблями на боку. Капитан исчез где-то в глубине коридора, но тут же вернулся с кипой бумаг.

— Мистер Дрейк, — сказал он. — По-видимому, придется несколько изменить наши планы. Вначале предполагалось, что нас встретит здесь, в Рангуне, капитан Нэш-Бернэм из Мандалая, который хорошо знаком с делами доктора Кэррола. Нэш-Бернэм был здесь как раз вчера на встрече, на которой обсуждали, как обуздать дакоитов в Шанских княжествах. Но я боялся, что корабль, на котором вы должны были отправиться вверх по реке, находится в ремонте, а капитану нужно было быстрее возвращаться в Мандалай. Поэтому он отправился на предыдущем судне, Далтон остановился, чтобы взглянуть на бумаги.

— Не волнуйтесь. У вас будет много времени, чтобы получить все необходимые инструкции в Мандалае. Это значит, что вы отправитесь в Мандалай позже, чем мы рассчитывали, потому что первый пароход, на котором мы смогли найти для вас каюту, это судно Речной флотилии Иравади, а оно отправляется лишь в конце недели. Надеюсь, это не слишком расстроит вас?

— Нет проблем. Я нисколько не возражаю против нескольких дней, чтобы побродить здесь по окрестностям.

— Само собой. На самом деле, я сам хотел предложить вам присоединиться завтра к нам — мы идем охотиться на тигра. Я говорил об этом капитану Нэш-Бернэму, он считает, что это будет прекрасный способ провести время, а также поближе познакомиться с окружающей местностью.

— Но я никогда не бывал на охоте, — запротестовал Эдгар.

— Значит, это будет прекрасный повод начать. Охота это всегда очень весело. Ну ладно, сейчас вы, должно быть, уже устали. Я пришлю за вами позже, вечером.

— Запланировано еще что-нибудь?

— Нет, никаких дел на сегодня. Сегодня здесь с вами рассчитывал быть капитан Нэш-Бернэм. Я бы порекомендовал вам отдохнуть на вашей квартире. Носильщик покажет вам, где это. — Он кивнул поджидающему индийцу.

Эдгар поблагодарил капитана и вышел в двери вслед за носильщиком. Собрав свои вещи, он вместе с носильщиком прошел до конца дорожки, которая выходила на более широкую улицу. Мимо них прошла многочисленная группа молодых монахов в шафранно желтых одеждах. Носильщик, кажется, не обратил на них никакого внимания.

— Откуда идут эти люди? — спросил Эдгар, зачарованный колышущимися одеждами.

— Кто, сэр? — не понял носильщик.

— Монахи.

Они стояли на углу, и носильщик повернулся и показал в направлении, откуда пришли монахи.

— А эти из Шведагона, сэр. Тут все, кто не солдаты, приходят посмотреть на Шведагон.

Эдгар обнаружил, что они стоят у подножия склона, усеянного дюжиной маленьких пагод, взбирающихся к золотой пирамиде, которая «подмигивала» ему еще на реке. Теперь же она стояла, возвышаясь, гораздо ближе и казалась массивной. Вереницы паломников стягивались к основанию лестницы. Эдгар знал, что казармы британской армии разместились вокруг пагоды, но представить не мог, что это настолько близко. С неохотой он последовал за носильщиком, который уже перешел дорогу и продолжил идти по переулку. Они дошли до отгороженного в конце длинного барака, у которого был отдельный вход. Носильщик опустил на землю чемоданы и открыл дверь.

Это была скромная квартирка, в которой останавливались приезжающие офицеры. Носильщик объяснил ему, что все строения кругом — это гарнизонные казармы: «Поэтому, если вам что-нибудь будет нужно, сэр, стучитесь в любую дверь». Он поклонился и попросил позволения удалиться. Эдгар прождал ровно столько, чтобы стих звук его шагов, после чего открыл дверь и направился обратно по переулку, остановившись у подножия длинной череды ступеней, поднимающихся к храму. Надпись на вывешенном плакате: «Запрещается проходить в обуви и с зонтами» — напомнила ему об инциденте, послужившем поводом к началу Третьей англо-бирманской войны.

Тогда британские послы отказались снять обувь в присутствии бирманской королевской семьи. Он опустился на одно колено, потом на другое, по очереди развязал шнурки и начал долгое восхождение с ботинками в руках, ступая белыми ногами по влажным и прохладным ступенькам.

Продавцы предлагали паломникам самые разнообразные пулеметы со священной символикой: живописные и скульптурные изображения Будды, жасминовые гирлянды, книги и веера из перьев, а также корзины с богатым выбором съестного, пучки ароматических палочек, золотые листки и сделанные из тонкой серебряной фольги цветы лотоса. Торговцы старались спрятаться в тени от палящего солнца. Лестница была запружена паломниками — монахами, нищими, элегантными бирманскими женщинами в своих лучших нарядах. Наконец добравшись до вершины холма, Эдгар прошел под причудливо украшенным портиком и вышел на просторную мощенную мрамором площадь, над которой сверкали золотом купола малых пагод. Толпа молящихся двигалась по часовой стрелке, каждый из них, проходя мимо, с любопытством взирал на высокого англичанина. Он присоединился к потоку людских фигур и, влекомый его упорным течением, начал двигаться мимо рядов маленьких строений, похожих на часовни, и преклонивших колена молящихся, перебирающих четки, сделанные из каких-то крупных семян. Эдгар шел, глядя вверх, на пагоду. Она напоминала колокол, на сужающуюся верхушку которого был водружен цилиндрический зонтик. Его ослеплял блеск позолоты, солнечные лучи отражались от белой черепицы, колышущаяся масса паломников медленно двигалась вокруг пагоды. Пройдя полпути, он остановился, чтобы передохнуть в тени и вытереть лицо платком. В этот момент он услышал мелодичный перезвон.

Вначале он не мог понять, откуда он, звуки отражались от стен многочисленных построек и смешивались с песнопениями. Он направился по маленькой дорожке, проходящей за большой каменной платформой, на которой стояла группа молящихся, повторяя за монахом странные гипнотизирующие слова. Как Эдгар позже узнал, слова эти были не на бирманском языке, а на языке пали. Музыка зазвучала громче. Под свисающими ветвями баньяна он увидел музыкантов.

Их было четверо, они подняли глаза, давая понять, что заметили его. Эдгар улыбнулся им и принялся рассматривать инструменты: барабан, доска, похожая на ксилофон, длинный, как гусиная шея, рожок и что-то вроде арфы. Последний инструмент больше всего его заинтересовал, потому что от арфы, как ему было известно, произошел клавесин, а от него, конечно же, ведет свое начало фортепиано. Это была замечательная арфа, по форме напоминавшая одновременно и корабль, и плывущего лебедя. Струны были натянуты близко друг к другу, что было возможно, как он понял, именно благодаря уникальной форме инструмента. «Какой мудрый дизайн», — подумал он. Пальцы музыканта медленно перебирали струны. Мелодия казалась ему странной, лишенной привычных гармоний, и ему было трудно уследить за ней. Высота звуков менялась, казалось, совершенно беспорядочным образом. Эдгар прислушался старательнее, но мелодия продолжала ускользать от него.

Вскоре появился еще один слушатель, элегантно одетый бирманец, держащий за руку ребенка. Эдгар кивнул мужчине с мальчиком, и они продолжили слушать вместе. Присутствие этого человека неожиданно напомнило ему о том, что капитан Далтон собирался прислать за ним вечером и что ему нужно принять ванну и переодеться. С неохотой он отошел от музыкантов. Завершил обход пагоды, снова присоединившись к толпе там, где она собиралась у выхода на площадь и выливалась обратно на лестницу. Спустился обратно на улицу и присел на нижней ступеньке, чтобы завязать шнурки. Вокруг него мужчины и женщины с легкостью сбрасывали и надевали свои сандалии. Завозившись со шнурками, Эдгар начал насвистывать, пытаясь воспроизвести фрагмент, который только что слышал, и поднялся на ноги. Вот тогда он и увидел ее.

Она стояла футах в пяти от него, с ребенком у бедра, одетая в лохмотья, с протянутой рукой, ее тело было выкрашено чем-то желтым. Вначале он заморгал, думая, что это призрак: цвет ее кожи был словно призрачный отсвет золота пагоды, словно расплывающийся образ, возникающий перед глазами после того, как долго смотришь на солнце. Она поймала его взгляд и подошла ближе, и Эдгар понял, что ее кожа золотится не от краски, а от желтой ныли, покрывавшей ее лицо, руки и босые ноги. Она протянула к нему ребенка, крепко сжимая желтыми руками крошечное спящее создание. Он взглянул ей в лицо, в темные умоляющие глаза, обрамленные желтой краской. Позже он узнал, что эта желтая пыль — куркума, которую бирманцы называют санвин, ею женщины посыпают тело после родов, чтобы уберечься от злых духов. Но эта женщина была покрыта куркумой в знак мольбы, потому что, по традиции, женщина, на теле которой остается санвин, не должна покидать дома в течение многих дней после рождения ребенка, а если она сделала это, то это может означать лишь то, что ребенок болен. Но, стоя у подножия Шведагона, он еще не знал всего этого, он только смотрел на «позолоченную» женщину, пока она не сделала к нему еще один шаг, и тогда он увидел мух, вьющихся вокруг ротика младенца, и открытую рану на его крохотной головке. Эдгар в ужасе отступил и начал лихорадочно рыться в карманах в поисках монет, достав их, не считая, он высыпал ей в ладони.

С отчаянно бьющимся сердцем Эдгар отправился прочь от этого места. Вокруг него продолжали двигаться паломники, не обращая внимания на «позолоченную» девушку, которая с удивлением пересчитывала монеты, и на долговязого англичанина. В последний раз взглянув на храм и девушку, стоящую в тени его парящего купола, он поглубже засунул руки в карманы и поспешил вдоль по улице.



Позже, вечером, Эдгару нанес визит капитан Далтон, предложивший ему присоединиться к компании офицеров, играющих в бильярд в клубе «Пегу». Он отказался, сославшись на усталость и на то, что уже несколько дней не писал жене. Эдгар не стал рассказывать Далтону о видении, до сих пор стоявшем перед его глазами. Ему казалось неправильным пить шерри, слушая военные сплетни, и одновременно думать о девушке и ее младенце.

— Ладно, у нас еще будет время на бильярд, — сказал Далтон. — Но я настаиваю, чтобы вы завтра поехали с нами на охоту. На прошлой неделе один пехотинец сообщил, что видел тигра неподалеку от Дабейна. Я собираюсь поехать туда с капитаном Уизерспуном и капитаном Фоггом, они оба недавно прибыли из Бенгалии. Вы же присоединитесь к нам? — Он стоял в дверях, и Эдгару был виден лишь его темный силуэт.

— Но я никогда в жизни не бывал на охоте, и мне кажется...

— Пожалуйста! Не хочу больше слушать. Это входит в наши обязанности. Тигр терроризирует местных крестьян. Мы отправляемся завтра же, на рассвете. Встретимся у конюшни, вы знаете, где это? Нет, вам не нужно ничего брать с собой. Может быть, только шляпу. У нас полно сапог для верховой езды и, конечно, винтовок. Человек с такими умелыми пальцами, как у вас, должен быть отличным стрелком, — и после этого комплимента, поскольку он уже отклонил одно приглашение, Эдгар уступил.

7

На следующее утро Эдгар нашел капитана у конюшен, тот седлал лошадь. Вокруг стояли еще пятеро: двое англичан и трое бирманцев. Увидев настройщика, Далтон вылез из-под лошади, он подтягивал подпругу. Вытерев руку о бриджи, он протянул ее Эдгару.

— Прекрасное утро, мистер Дрейк, не правда ли? Это просто чудо, когда бриз проникает так далеко на материк. Очень освежает. Значит, в этом году дожди начнутся раньше.

Он выпрямился и посмотрел на небо, как будто пытаясь найти подтверждение своим метеорологическим наблюдениям. Эдгара впечатлил его привлекательный спортивный вид: лицо, покрытое медным загаром, волосы, зачесанные назад, запыленные руки, обнаженные до локтей: рукава рубашки были закатаны.

— Мистер Дрейк, позвольте вам представить, — капитан Уизерспун и капитан Фогг. Господа, это мистер Дрейк, лучший лондонский настройщик фортепиано, — он хлопнул Эдгара по спине. — Замечательный человек, его семья из Херефорда.

Двое мужчин любезно протянули Эдгару руки.

— Рад познакомиться с вами, мистер Дрейк, — проговорил Уизерспун. Фогг кивнул.

— Я сейчас закончу седлать, — сказал Далтон, снова склоняясь к брюху лошади. — Эта тварь иногда бывает весьма капризной, и я не хотел бы свалиться с нее, когда тигр будет поблизости, — он обернулся и подмигнул настройщику. Мужчины рассмеялись. Шагов в десяти от них бирманцы в свободных пасхоу сидели на корточках.

Наконец все трое сели на коней. Эдгар никак не мог закинуть ногу на седло, и капитану пришлось помочь ему. Когда они отъехали от конюшен, один из бирманцев отделился от них и поскакал вперед, быстро скрывшись из глаз. Далтон предводительствовал их маленьким отрядом, болтая со своими сослуживцами. Эдгар ехал позади них. Замыкали шествие бирманцы, сидевшие вдвоем на одной лошади.

Было еще раннее утро, и солнце не успело разогнать туман в ложбинах. Эдгар удивился, как быстро городские строения Рангуна сменились сельскохозяйственными угодьями. Они обогнали несколько воловьих упряжек. Возницы направили своих животных к обочине, чтобы пропустить седоков, но в остальном как будто не обратили на них никакого внимания. Вдалеке Эдгар заметил рыболова, проталкивающего лодчонку сквозь заросли, он то появлялся, то исчезал в тумане. На болотах, поблизости от дороги, охотились белые цапли, грациозно поднимая и ставя в воду длинные ноги. Уизерспун, ехавший впереди, спросил, не остановятся ли они, чтобы подстрелить птиц.

— Не здесь, — ответил Далтон. — Последний раз, когда мы начали стрелять птиц, крестьяне подняли жуткий шум. Белые цапли — герои мифа об основании Пегу. Стрелять их — дурной знак, дружище.

— Глупое суеверие, — фыркнул Уизерспун, — я думал, что мы уже достаточно окультурили их, чтобы они позабыли о своей вере.

— Как видите, нет. Но лично я предпочел бы заняться охотой на тигра, чем потерять утро, вступая в перебранку с каким-нибудь местным вождем.

Уизерспун хмыкнул, словно вкладывая в этот звук некий определенный смысл. Однако ответ Далтона, похоже, убедил его. Они поехали дальше. Вдалеке люди закидывали в воду рыбачьи сети, похожие на спирали, с невидимых на таком расстоянии веревок сыпались искрящиеся аркады брызг.

Они ехали примерно с час. Болота начали уступать место густому кустарнику. Солнце уже изрядно припекало, и Эдгар чувствовал, как по его груди сбегают струйки пота. Он почувствовал облегчение, когда тропа свернула в густой лес. Сухой солнечный жар сменился липкой влагой, наполнившей воздух. Через несколько минут их встретили бирманцы, один из которых ускакал вперед. Пока он разговаривал с военными, Эдгар, ехавший сзади, осматривался кругом. В детстве он читал много историй об исследователях джунглей и мог долгие часы предаваться фантазиям, представляя сочащиеся нектаром цветы, стаи страшных хищников, скрывающихся в чаще. «Наверно, это какие-то другие джунгли, — подумал он, — здесь слишком тихо и слишком темно». Он вглядывался в глубину леса, но сквозь сплетенные лианы мог видеть не дальше пяти ярдов.

Наконец мужчины прекратили обсуждать что-то между собой. Эдгар был слишком рассеян, чтобы следить за нитью разговора. Его очки запотели, он снял их и вытер краем рубашки, но как только водрузил обратно на нос, они тут же запотели снова. Пришлось снять их вновь. После третьей попытки решено было оставить очки на месте, и он смотрел теперь на лес через плотный слой влаги, покрывший стекла.

Впереди Далтон закончил разговор с бирманцем.

— Все в порядке, — крикнул он остальным и развернул лошадь, топтавшую своими копытами переплетенные ветви подлеска. — Я поговорил с проводником. Он сказал, что ездил в ближайшую деревню и расспросил жителей о тигре. Его видели как раз вчера, он растерзал их лучшую свиноматку. Вся деревня в ужасе, один из местных прорицателей заявил, что это тот самый тигр, который утащил и съел ребенка два года назад. Поэтому они организовали собственную охотничью партию, намереваясь прогнать его из джунглей. Они сказали, что мы можем попытать счастья. В последний раз его видели в трех милях к северу отсюда. Или же, сказал он, мы можем отправиться южнее, в болота, где много диких кабанов.

— Я тащился сюда не затем, чтобы палить по свиньям, — возразил Фогг.

— Я тоже, — поддержал его Уизерспун.

— Мистер Дрейк, — обратился к нему Далтон, — а вы что скажете?

— О, я вообще не собираюсь стрелять. Я не попаду и в жареную свинью, даже если она будет лежать передо мной на столе, не то что в дикого кабана. Вам решать.

— Ну, я уже много месяцев не охотился на тигра, — сказал Далтон.

— Значит, решено, — заключил Уизерспун.

— Только смотрите, куда стреляете, — сказал Далтон. — Не все, что движется в джунглях, будет тигром. И, мистер Дрейк, будьте осторожны, здесь полно змей. Не хватайтесь ни за что, похожее на ветку, прежде чем не убедитесь совершенно, что у нее нет клыков. — Он ударил лошадь пяткой в бок, и все последовали за ним, петляя по лесу.

Растительность стала еще гуще, и они часто останавливались, ожидая, пока первый всадник разрубит лианы, преграждающие тропинку. Казалось, что больше растений свисает сверху, чем растет на земле, все это переплеталось, цепляясь друг за друга, и старалось добраться до солнечного света. Пышные эпифиты, орхидеи, кувшинчики цеплялись за большие деревья, бахрома корней свешивалась с веток, пересекавших небо над тропинкой. Эдгару всегда нравились сады, и он гордился тем, что знает латинские названия растений, но здесь он напрасно пытался найти хотя бы одно, которое было бы ему знакомо. Даже деревья были чужими, массивными, их слоноподобные стволы поддерживались плоскими корнями-подпорками, достаточно большими, чтобы спрятать за своей стеной тигра.

Они ехали еще с полчаса и наткнулись на развалины какой-то небольшой постройки, которая была почти скрыта за переплетенными древесными корнями. Англичане проехали мимо, не задержавшись. Эдгар хотел окликнуть кого-нибудь, чтобы спросить, что это, но его спутники были уже слишком далеко. Бирманцы, ехавшие позади, тоже заметили руины. Один из них, у которого в руках была небольшая цветочная гирлянда, быстро спешился и положил ее у основания разрушенной стены. Эдгар обернулся, не останавливая коня. В просвете, образованном стеблями с листьями, плотно сплетенными друг с другом, он увидел, как бирманец поклонился, но картина тут же исчезла, лианы полностью заслонили обзор. К тому же конь Эдгара устремился вперед.

На повороте он едва не врезался в офицеров, ехавших впереди. Все собрались под большим деревом. Далтон и Уизерспун шепотом спорили о чем-то.

— Всего один выстрел, — говорил Уизерспун. — Нельзя же упустить такую шкуру. Клянусь, мне хватит одного выстрела.

— Говорю тебе, вполне может быть, что уже за нами наблюдает тигр. Выстрелишь сейчас — и ты наверняка испугаешь его.

— Глупости, — сказал Уизерспун. — Тигр и без того напуган. А я вот уже три года не могу добыть хорошей обезьяньей шкуры, всегда они оказываются слишком старыми, а единственную хорошую шкуру, которая у меня была, испортил неумелый скорняк.

Эдгар попробовал разглядеть на высоком дереве того, о ком они спорили. Вначале он не увидел ничего, кроме листьев и побегов. Но затем он заметил какое-то шевеление, и над кустом эпифита показалась маленькая головка молодой обезьяны. Эдгар услышал рядом с собой звук передергиваемого затвора, и снова голос Далтона:

— Говорю тебе, брось это, — да и обезьяна, видно, наверху почуяла, что что-то не так, подтянулась на ветви и прыжками понеслась прочь. Уизерспун поднял винтовку, и Далтон в последний раз попытался удержать его:

— Не стреляй, черт побери! — наверху обезьяна сделала прыжок, но Уизерспуна было уже не остановить, последовала вспышка из ружейного ствола, раздался грохочущий выстрел. На короткое мгновение наступила тишина. Сверху, оттуда, где была обезьяна, на землю посыпались какие-то растения. А потом Эдгар услышал другой звук, похожий на тихое шебуршание. Взглянув вверх, он увидел падающую вниз фигурку, темневшую на фоне листвы и едва проступающего сквозь нее неба. Казалось, обезьяна падала очень медленно, это напоминало птичий полет: тельце животного переворачивалось в воздухе, откинутый хвост развевался. Он стоял, словно пригвожденный к месту, и смотрел, как обезьяна пролетела мимо него и с шумом упала в кусты меньше чем в трех футах от его лошади. Последовала долгая пауза. Наконец Далтон чертыхнулся и послал лошадь вперед. Один из бирманцев соскочил с седла, подобрал обезьяну и передал ее Уизерспуну, чтобы тот проверил шкуру, сейчас запачканную кровью и грязью. Тот кивнул бирманцу, и он кинул обезьяну в полотняный мешок. Потом Уизерспун ударил пятками коня, и весь отряд отправился дальше. Эдгар, ехавший последним, смотрел на мешок, болтавшийся на боку лошади, где лежало маленькое тельце, мелькающие лесные тени пробегали по ткани, заляпанной кровью.

Они продолжили свой путь. У небольшого ручейка пришлось проехать сквозь тучу москитов, которых Эдгар пытался смахнуть с лица. Один сел ему на руку, и Эдгар с изумлением смотрел, как насекомое пробует его кожу, выискивая место для укуса. У москита были тигрино-полосатые ноги, и он был гораздо крупнее английских комаров. «Сегодня я первым убью тигра», — подумал Эдгар и прихлопнул москита ладонью. На руку сел еще один, которому Эдгар позволил укусить себя, и затем смотрел, как тот пьет его кровь, как надувается его брюхо. Дав комару насытиться, Эдгар прихлопнул его, размазав по руке собственную кровь.

Лес поредел, и они выехали на рисовые поля, миновав нескольких женщин, сажающих в грязь семена. Тропа превратилась в более широкую дорогу, и им уже была видна вдалеке деревня — скопище лепящихся одна к другой бамбуковых хижин. Когда они подъехали ближе, к ним с приветствиями приблизился человек, на котором не было ничего, кроме выцветшего красного пасхоу. Он оживленно начал говорить что-то проводнику, который перевел его слова англичанам.

— Это один из деревенских вождей. Он говорит, что видел тигра сегодня утром. Люди из его деревни собрались на охоту. Он умоляет нас тоже присоединиться к ним. У них очень мало ружей. Он пошлет с нами мальчика-проводника.

— Прекрасно, — сказал Далтон, не в силах скрыть своего возбуждения. — Я думал, что после выходки Уизерспуна у нас не осталось шансов.

— Теперь у меня будет замечательная тигриная шкура вдобавок к обезьяньей, — сказал Уизерспун.

Даже Эдгар почувствовал, как забурлила кровь в жилах. Тигр был где-то рядом, и он был реально опасен. Эдгар видел тигра лишь однажды, в лондонском зоопарке. Это было тощее печальное животное, облысевшее от болезни, которое вызвало недоумение даже у самых опытных лондонских ветеринаров. Неприятное чувство от сознания необходимости убивать живое существо, которое особенно усилилось после убийства маленькой обезьяны, куда-то испарилось. «Конечно, Далтон прав, мы нужны этим крестьянам», — подумал он. Он посмотрел на женщин, толпившихся за спиной крестьянина, у каждой — ребенок на бедре. Вдруг он почувствовал, как кто-то тянет его за ногу, опустив взгляд, он увидел голого мальчугана, трогающего стремя.

— Привет, — сказал он, и мальчишка посмотрел вверх. Его личико было перепачкано пылью и соплями. — Ты — симпатичный малыш, но ванна тебе бы не помешала.

Фогг услышал слова Эдгара и обернулся.

— Я смотрю, вы уже завели себе приятеля, мистер Дрейк?

— Похоже на то, — ответил Эдгар. — Вот, держи, — он порылся в карманах, достал монетку в одну анну и бросил ее вниз. Мальчишка потянулся за ней, но упустил, и монетка ускакала, упав в маленькую лужицу у дороги. Он бросился на колени и запустил руки в воду в поисках монетки, на его лице появился испуг. Неожиданно пальцы его что-то нащупали, и он вытащил из воды монету и разглядывал ее теперь с видом триумфатора. Потом, поплевав на руку, протер монетку, очищая ее от грязи, и помчался хвастаться друзьям. Не прошло и нескольких секунд, как все они собрались вокруг лошади Эдгара.

— Нет, — сказал Эдгар. — У меня больше нету, — он устремил взгляд вдаль, стараясь игнорировать тянущиеся к нему ручонки.

Крестьянин, разговаривавший с ними, отошел и через несколько минут вернулся с мальчиком постарше, который взобрался на лошадь первого всадника. Они вышли из деревни по тропе, которая шла по краю рисовых полей, с другой стороны к ней подступали непроходимые джунгли. Малышня бросилась в веселую погоню за ними, шлепая по дороге босыми ступнями. Спустившись с небольшого холма, они повернули в сторону от полей и выехали на полузаросшую вырубку, прорезавшую джунгли. На краю леса их встретили двое мужчин. На одном из них, обнаженном по пояс, было некое подобие английского шлема, которым его обладатель, по-видимому, гордился, в руке он держал ржавую винтовку.

— Солдат, — пошутил Уизерспун. — Надеюсь, он не отобрал это оружие у того, кого застрелил.

Эдгар нахмурился. Фогг хихикнул.

— Я бы не стал об этом беспокоиться. Бракованное оружие с наших фабрик в Калькутте какими-то странными путями попадает в такие места, где даже военный поостерегся бы показываться.

Далтон ехал рядом с проводником.

— Они видели тигра? — спросил Фогг.

— Сегодня нет, но последний раз его видели именно здесь. Пора зарядить винтовки, и вам, Дрейк, тоже.

— О, право же, я не думаю...

— Нам нужна вся сила нашего оружия на случай, если зверь бросится на нас. Послушайте, куда подевалась вся эта ребятня?

— Не знаю. Я видел, как они погнались за какой-то птицей в лесу.

— Ладно. Давайте больше не изображать из себя Санта-Клауса. Эскорт вопящих детишек — это не то, что нам нужно сейчас.

— Простите меня, я не думал...

Неожиданно Уизерспун поднял руку.

— Ш-ш-ш!

Далтон и Эдгар поглядели на него.

— Что там?

— Пока не знаю. Что-то в кустах на том конце просеки.

— Вперед, только осторожно, — скомандовал Далтон и тронул коня. Охотники медленно потянулись следом.

— Вон там, я вижу! — на этот раз это был их проводник. Он стоял с поднятой рукой и указывал на густые кусты. Лошади остановились. Теперь они были меньше чем в двадцати ярдах от конца вырубки.

Эдгар чувствовал, как стучит его сердце, когда он смотрел в ту сторону, куда показывал проводник. Все было спокойно, всякое движение стихло. Эдгар схватился за винтовку, ощутив, как напрягся палец на курке. Рядом с ним Уизерспун поднял свое оружие.

Они ждали. По кустам прошло какое-то волнение.

— Черт побери, я ничего не вижу. Там может быть все что угодно.

— Не стреляйте, пока не увидите точно, что это тигр. Вы уже испытали себя, убив эту обезьянку. С тигром у нас только один шанс, и мы должны будем стрелять все вместе.

— Он там, капитан.

— Не спешите.

— Черт возьми, ружья к бою! Он снова движется, — Уизерспун вскинул винтовку и смотрел в прицел. В кустах что-то шевелилось, как будто кто-то крался сквозь них, они дрожали все сильнее. — Он приближается. Готовьтесь.

— Да, верно, пора приготовиться. Мистер Дрейк, вы тоже. У нас будет только один выстрел. Фогг?

— Я готов. Капитан, вы дадите команду.

Эдгар почувствовал, как тело покрывается холодным потом. Руки у него дрожали. Он с трудом приложил приклад к плечу.

Над ними пролетел ястреб, взирающий сверху на отряд из восьми человек и пяти лошадей в сухой траве вырубки, которая с противоположной стороны упиралась в частые джунгли, тянущиеся вдаль по холмистой местности. По рисовому полю к охотникам приближалась группа женщин, они все больше ускоряли шаг и в конце концов побежали.

Лошадь Эдгара стояла позади остальных, и поэтому он первым заметил женщин. Кажется, они что-то кричали. Он обернулся и окликнул:

— Капитан!

— Тише, Дрейк, он приближается.

— Капитан, подождите.

— Дрейк, замолчите, — рявкнул Уизерспун, не отрывая глаз от прицела.

Но тут и они услышали крики, и Далтон повернулся.

— Что там такое?

Бирманец что-то проговорил. Эдгар обернулся и посмотрел на кусты, которые зашевелились сильнее. Он слышал, как трещит под чьими-то шагами подлесок.

Женщины вопили.

— Что за чертовщина?

— Кому-то придется заткнуть их. Они напугают зверя.

— Уизерспун, опустите оружие.

— Далтон, вы все испортите.

— Уизерспун, я сказал, опустите оружие. Здесь что-то не то.

Женщины приближались. Их крики перекрывали голоса мужчин.

— Проклятие! Кто-то должен заставить их заткнуться. Фогг, сделайте что-нибудь!

Эдгар видел, как Уизерспун прицеливается. Фогг, до сих пор молчавший, повернулся в седле и посмотрел на женщин.

— Стойте! — прокричал он. Женщины продолжали с криками бежать к ним, подбирая подолы своих одежд.

— Стойте! Дьявол вас забери!