— Не совсем. — Я вдруг вспомнила слова, которые слышала несколько лет назад. — Я его духовная супруга.

— Его «духовная супруга»?

— Мы все таковы. Одалиска, я, Тильда…

Я решила пока не упоминать о Донателло и Алехандро. Я понятия не имела, как отреагирует Джонатан на перечисление членов свиты Адера.

— У него три жены под одной крышей?

— Не говоря уже о других женщинах, с которыми он проводит время…

— И ты не имеешь ничего против?

— Он может дарить свои чувства кому пожелает — так же, как и мы. Тебе это, конечно, кажется неслыханным, но… да, у меня нет никаких возражений.

— Господи, Ланни, мне с трудом верится, что ты — там самая девочка, которую я поцеловал в гардеробе церкви много лет назад. — Джонатан бросил на меня опасливый взгляд. Похоже, он не знал, как себя вести. — Судя по всем этим разговорам насчет свободы чувств, ты не станешь возражать, если я попрошу тебя о еще одном поцелуе? Просто для того, чтобы убедиться, что здесь со мной — та самая Ланни, которую я когда-то знал?

Этого шага с его стороны я ждала. Джонатан встал, наклонился ко мне и прижал кончики пальцев к моим щекам, но поцелуй получился робким. От этой робости у меня чуть не разорвалось сердце.

— Ты должен знать: я думала, что никогда не увижу тебя, Джонатан. А уж тем более не гадала, что хоть раз еще твои губы коснутся моих губ. Я думала, что умру от тоски по тебе…

Мой взгляд скользил по его лицу, и мне казалось, что надежда увидеться с Джонатаном была тем единственным, что помогло мне сохранить рассудок. И вот теперь мы были вместе, и я не собиралась упустить свой шанс. Я встала, прижалась к Джонатану. Он промедлил всего секунду и заключил меня в объятия. Я была благодарна ему за то, что он все еще желал меня, но в нем все переменилось с тех пор, как мы в последний раз были вместе — стал другим даже запах кожи и волос моего возлюбленного, по-другому его руки обвивали мою талию, изменился вкус его губ. Все стало иначе. Джонатан стал медлительнее, нежнее, печальнее. Его чувственность утратила пылкость, яростность. Может быть, так было из-за того, что мы находились в его доме, где прямо за запертой дверью кабинета могли оказаться его мать или жена. А может быть, он был охвачен угрызениями совести из-за того, что изменяет бедняжке Евангелине…

Удовлетворив страсть, мы лежали на кушетке. Голова Джонатана покоилась на моей груди, затянутой в красивый шелковый корсет, отороченный тончайшими кружевами. Я нежно гладила волосы возлюбленного, и мое сердце трепетало от блаженства. И все же я тайно ликовала из-за того, что пробудила в нем желание. Что же до его жены, которая покорно ожидала его по другую сторону от двери — разве не она украла у меня Джонатана, если на то пошло? Таинство брака мало что значило, если он по-прежнему желал меня, если его сердце принадлежало мне. По моему телу пробегали сладкие судороги — подтверждение силы его желания. Невзирая на все, что случилось с нами за годы разлуки, я была более чем когда-либо убеждена, что связь между нами нерушима.

Глава 36

Провинция Квебек, Канада

Наши дни



Неподалеку от съезда со скоростного шоссе Люк останавливает машину перед кафе. Ему нужно немного передохнуть. Слишком долго он смотрел на серую ленту дороги — глаза устали. Как только они садятся за столик в кабинке, Люк просит у Ланни ноутбук, чтобы просмотреть новости и проверить свою электронную почту.

В почтовом ящике — несколько обычных писем от администрации больницы, типа «Напоминаем сотрудникам о том, что нельзя оставлять машины на восточной парковке, так как этот участок территории используется для уборки снега». Больше никто Люку не писал. Похоже, пока никто не заметил его отсутствия. Люк рассеянно водит курсором по экрану. Нет, все так и есть, нет смысла проверять. Он уже готов выключить компьютер, когда слышит мелодичный сигнал. Кто-то только что отправил ему электронное письмо.

Люк думает, что это спам — какое-нибудь милое, но безличное предложение от банка или еще что-нибудь в таком роде. Но письмо от Питера. Люку не по себе. Он превысил предел дружелюбия своего коллеги. Питер ему даже не друг, а скорее хороший знакомый. Просто в округе не так много анестезиологов, а поскольку Люк — сотрудник реанимационного отделения, они с Питером видятся чаще, чем другие доктора. Из-за обрушившихся в последнее время на Люка неприятностей он стал менее общительным, чем обычно, но Питер — один из немногих докторов, который с ним по-прежнему общается.

«Где ты? — написано в письме. — Я не думал, что ты собираешься уехать на моей машине так надолго. Пытался дозвониться тебе на мобильный, но ты не берешь трубку. Все в порядке? Не было ли аварии? Ты не пострадал? Я волновался за тебя. ПОЗВОНИ МНЕ».

Далее Питер перечислил все свои телефонные номера и номер мобильника жены.

Люк, стиснув зубы, закрывает письмо. «Он боится, что я его обманул. Или думает, что я чокнулся», — догадывается Люк. Он понимает, что ведет себя странно — и это еще мягко говоря. Люди в городе привыкли при нем замолкать. Никто давно не упоминает о Тришии и разводе, о смерти его родителей. Люди не верят, что он сможет совладать с этим грузом бед. До этого мгновения Люк не осознавал, что, покинув город с этой женщиной, он отвлекся от своих переживаний. Уже несколько месяцев у него ни дня не было, когда бы он не был несчастен. Впервые за долгое время он способен думать о дочках без желания разрыдаться.

Люк делает глубокий вдох и медленно выдыхает. «Не делай поспешных выводов», — мысленно говорит он себе. Питер ведет себя тактично и терпеливо. Он не угрожает, что позвонит в полицию. В данный момент Питер — самый сдержанный и здравомыслящий человек в жизни Люка. «Наверное, — думает Люк, — это потому, что Питер — новичок в Сент-Эндрю». Молодой врач пока не заразился наследственной отчужденностью этого городка, холодным эгоизмом, пуританской приверженностью к осуждению.

Люку хочется позвонить Питеру. Питер — это его связь с реальным миром. С миром, который существовал до того, как Люк решился помочь Ланни бежать от полиции до того, как он выслушал ее фантастическую историю, до того, как он переспал с пациенткой. Питер мог бы помочь Люку уйти с края обрыва. Люк делает еще один глубокий вдох. Вопрос в том, хочет ли он, чтобы его уговорили уйти?

Он снова открывает письмо Питера и щелкает значок «Ответ». «Извини за машину, — пишет он. — Скоро я ее где-нибудь оставлю, а полицейские найдут и вернут тебе». Люк размышляет над написанным и осознает: на самом деле он написал о том, что уехал и не вернется. Он чувствует невероятное облегчение. Прежде чем щелкнуть по значку «Отправить», он добавляет к письму слова: «Забери мой пикап. Он твой».

Люк заходит в туалет, а потом возвращается к машине. Ланни уже сидит на переднем сиденье и смотрит прямо перед собой с невеселой улыбкой.

— Что-то случилось? — спрашивает Люк, поворачивая ключ в зажигании.

— Ничего… — Ланни опускает взгляд. — Ты ушел в туалет, а я решила расплатиться по счету и увидела, что за стойкой есть в продаже спиртное. Ну, я попросила бутылку «Гленфиддих».[16] А барменша отказалась мне ее продать. Сказала: «Дождись, пока твой папочка вернется из туалета. Захочет купить — вот пусть он и покупает».

Люк хватается за ручку на дверце:

— Если ты хочешь, я схожу…

— Не надо. Дело же не в виски, а… Просто такое происходит то и дело. Меня тошнит от этого, вот и все. Вечно меня принимают за подростка и обращаются как с ребенком. Может быть, я слишком юно выгляжу, но мыслю я совсем не как ребенок, и мне противно, когда со мной себя так ведут. Да, я понимаю: порой юная внешность помогает, но, господи… — Она сжимает ладонями виски, качает головой и вдруг расправляет плечи. — Давай-ка устроим ей шоу. Пусть у нее крыша съедет.

Люк не успевает опомниться, а Ланни хватается за воротник его куртки и притягивает его к себе. Их губы соприкасаются в долгом поцелуе. Они не отрываются друг от друга, пока у Люка не начинает кружиться голова. За плечом Ланни, через стекло в дверце машины Люку видна застывшая за стойкой барменша. Ее губы сложены испуганным «о», глаза вытаращены.

Ланни отпускает Люка, хохочет и хлопает ладонью по приборной доске.

— Вперед, папуля! Поехали, найдем гостиницу, где мы сможем как следует потрахаться!

Люк не смеется. Он машинально вытирает губы:

— Не делай так. Мне неприятно, что меня принимают за твоего отца. Из-за этого я себя чувствую…

«Ужасным человеком», — думает он, но вслух не произносит.

Ланни тут же успокаивается, краснеет от стыда и беспомощно смотрит на свои руки.

— Ты прав. Прости. Я не хотела тебя смущать, — говорит она. — Больше такое не повторится.

Глава 37

Сент-Эндрю

1819 год



То блаженное соитие на кушетке не стало последним. Мы пытались встречаться как можно чаще, хотя обстоятельства были, мягко говоря, неблагоприятными. Местами наших встреч бывали то сеновал в сарае на краю пастбища, где сено благоухало цветочками люцерны (а потом нам приходилось отряхивать с одежды семена и стебельки), то конюшня при доме Сент-Эндрю, где мы забирались в кладовую и занимались любовью рядом с поводьями, седлами и сбруями.

Во время этих встреч с Джонатаном, даже в те мгновения, когда я чувствовала его дыхание, когда капельки его пота капали на мое лицо, я, к собственному изумлению, ловила себя на мыслях об Адере. Изумляло меня то, что я чувствовала себя виноватой, изменяя ему. Ведь мы с ним в некотором роде были любовниками. Ощущала я и подспудный страх. Я боялась, что Адер меня накажет — не за то, что я отдавалась другому мужчине, а за то, что я этого мужчину любила. Но почему я чувствовала вину и страх, если делала именно то, чего он от меня хотел?

Возможно, потому, что в глубине сердца я знала, что люблю Джонатана, и только его. Он всегда выходил победителем.

— Ланни, — прошептал Джонатан, целуя мою руку. Мы с ним лежали на сене, тяжело дыша. — Ты заслуживаешь лучшего.

— Я готова встречаться с тобой в лесу, в пещере, на поле, — отозвалась я, — если бы только так мы могли встречаться. Мне все равно, где мы. Важно лишь то, что вместе.

Красивые слова, слова влюбленных. Я лежала на сене рядом с Джонатаном, нежно гладила его щеку, но ничего не могла поделать со своими мыслями. А они странствовали в опасные места, заглядывали в такие уголки, куда было бы лучше не соваться. К примеру, это были обстоятельства, связанные с моим поспешным отъездом из Сент-Эндрю тремя годами раньше и последующим молчанием Джонатана. С тех пор, как я вернулась домой, он ни разу не спросил меня о ребенке. Ему хотелось расспросить меня; я чувствовала это всякий раз, когда мы оба вдруг надолго умолкали, когда я ловила на себе его серьезный и печальный взгляд. «Когда ты уехала из Сент-Эндрю…» Но эти слова не слетали с его языка. Возможно, он предполагал, что я сделала аборт — ведь о такой возможности я упомянула в тот день в церкви. Но мне хотелось, чтобы Джонатан узнал правду.

— Джонатан, — произнесла я негромко, играя прядями его волнистых черных волос, — ты никогда не задумывался о том, почему отец отослал меня из города?

Я почувствовала, что мой возлюбленный затаил дыхание. Немного погодя он проговорил:

— Я узнал о том, что ты уехала, только тогда, когда было слишком поздно… Я плохо поступил. Следовало разыскать тебя, позаботиться, чтобы ты не попала в беду, чтобы ничего не сотворила с собой… — забормотал Джонатан, рассеянно перебирая ленточки на моем корсаже.

— А как мои родные объясняли мой отъезд? — спросила я.

— Они говорили, что послали тебя ухаживать за заболевшей родственницей. После того как ты уехала, они почти ни с кем не разговаривали, замкнулись в себе. Как-то раз я встретил одну из твоих сестер и спросил у нее, есть ли от тебя вести и не могла ли бы она дать мне адрес, чтобы я мог тебе написать, но она убежала прочь, ничего мне не сказав. — Джонатан приподнял голову и посмотрел мне в лицо: — Все было не так? Ты ни за кем не присматривала?

Я могла бы рассмеяться над его наивностью:

— Присматривать нужно было только за мной. Меня отослали рожать. Мои родители не хотели, чтобы об этом кто-нибудь узнал.

— Ланни! — Джонатан прижал пальцы к моей щеке, но я оттолкнула его руку. — И ты…

— Ребенка нет. Был выкидыш.

Теперь я могла произносить эти слова, не вкладывая в них особых чувств. И голос не дрогнул, и ком не сжал горло.

— Мне так жаль тебя. Тебе столько всего пришлось пережить, ты была совсем одна… — Джонатан сел, он не мог оторвать глаз от меня. — Скажи, все это как-то связано с тем, что ты оказалась рядом с этим мужчиной? С Адером?

Я почувствовала, как мрачнеет мой взгляд:

— Я не желаю говорить об этом.

— Какие муки ты пережила, моя бедная отважная Ланни? Тебе следовало написать мне, сообщить о том, что у тебя и как… Я бы все сделал для тебя, все, что только мог… — Он обнял меня и привлек к себе, но, хотя мое тело только этого и желало, я отстранилась. — Неужто я сошел с ума? Что… Что мы творим? Неужели я принес тебе мало бед? Какое право я имею снова сближаться с тобой, будто все это — какая-то игра? — Джонатан схватился за голову. — Ты должна простить меня за мою самовлюбленность, за мою глупость…

— Ты меня ни к чему не принуждал, — сказала я, чтобы успокоить его. — Я тоже этого желала.

Если бы только я могла взять свои слова обратно… Не стоило начинать разговор о ребенке. Он умер, его не было на свете. Я проклинала себя за эту жестокость. Мне захотелось, чтобы Джонатан узнал, какие страдания я пережила, чтобы он осознал свою вину в моей несчастной доле, но вышло так, что мой выстрел аукнулся мне рикошетом.

— Так не может продолжаться. Меньше всего мне сейчас нужны такие… осложнения. — Джонатан откатился от меня и встал на ноги. Заметив в моем взгляде боль и обиду, он продолжал: — Прости меня за откровенность, дорогая Ланни. Но ты прекрасно знаешь, что у меня есть семья, жена, маленькая дочка и обязанности, от которых я не могу отказаться. Я не могу подвергнуть опасности счастье моих близких ради украденных мгновений радости с тобой. И… у нас нет будущего. Его не может быть. Продолжать встречаться было бы больно и несправедливо.

«Он никогда не любил меня настолько, чтобы остаться со мной». Истина пронзила мое сердце, словно длинный острый клинок. Я судорожно вздохнула. Слова Джонатана разожгли во мне пламя гнева. Неужели он все понял только сейчас, когда наш с ним роман вспыхнул с новой силой? Или меня так обидело то, что он во второй раз решил бросить меня ради Евангелины? Должна признаться: первая мысль, какая у меня мелькнула, была о мести. Теперь я понимаю, как это бывает, когда брошенные женщины кидаются за помощью к дьяволу; в такие мгновения жажда отмщения невероятно сильна, но сил на это не хватает. Если бы в ту самую секунду передо мной возник Люцифер и взамен за мою душу посулил мне средство, из-за которого Джонатану были бы суждены вечные мучения в аду, я бы с радостью согласилась. Я заключила бы сделку с Сатаной, чтобы наказать своего неверного любовника.

А может быть, взывать к дьяволу не было нужды, не было нужды заключать страшный договор и писать свое имя кровью. Возможно, все это я уже сотворила…



С того момента я совершенно растерялась. Я не понимала, как могу осуществить задание Адера, и от этой мысли страх все сильнее охватывал меня. Я рассчитывала, что сумею уговорить Джонатана уехать в Бостон, соблазнив его любовными утехами, но потерпела неудачу. Сожаление и угрызения совести оттолкнули от меня моего возлюбленного, хотя он и пообещал, что навсегда останется моим другом и благотворителем, если понадобится. Я ждала — в надежде, что Джонатан передумает и вернется ко мне, но дни шли, и становилось все яснее, что этого не произойдет. «Погостить, — умоляла я его, — приезжай в Бостон погостить», — но Джонатан упорно отказывался. То он говорил, что его мать одна не справится, что без него в нашем городке все пойдет вкривь и вкось, то утверждал, что возникли осложнения в делах и он никак не может уехать.

Но в итоге все сводилось к тому, что уехать он не может из-за малютки-дочери.

— Евангелина ни за что не простит меня, если я надолго оставлю ее с моей родней, а ей не перенести такую дальнюю дорогу с нашей крошкой, — говорил мне Джонатан, словно он и вправду во всем зависел от жены и дочки, словно никогда не ставил свои желания выше их нужд, словно всегда был добропорядочным отцом и мужем. Можно было бы поверить таким оправданиям из уст другого мужчины, но Джонатана я знала слишком хорошо.

Очень скоро должны были лечь зимние снега, и срок моего отъезда неумолимо приближался. У меня было такое ощущение, что если я задержусь в Сент-Эндрю на зиму, случится нечто ужасное. Адер, разъяренный моим долгим отсутствием, мог собрать свору своих адских псов и нагрянуть в наш городок. Кто знал, что мог натворить этот злодей с черным сердцем с невинными жителями Сент-Эндрю, отрезанными снегами от всего остального мира? Я размышляла над историями о дикарском прошлом Адера, рассказанными мне Алехандро и Донателло, — о том, как он совершал набеги на деревни и жестоко убивал тех, кто ему сопротивлялся. Я думала о девственницах, которых он насиловал, и о том, как он опоил меня дурманящим зельем и использовал для своих забав. Адер вращался в бостонском обществе, а это означало, что свои варварские наклонности он держал в узде. Но никто не мог предугадать, что могло случиться, окажись он в этом маленьком, заваленном снегом, беззащитном городке. И в той чуме, которая обрушилась бы на моих соседей, была бы повинна я…

Как-то раз поздним вечером я размышляла о своей несчастной судьбе, сидя у Дотери. Я надеялась встретить здесь того юного добросердечного лесоруба, с которым сошлась в самую первую ночь после приезда, и вдруг отворилась дверь и вошел Джонатан. Мне случалось раньше видеть такое же довольное выражение у него на лице. Он пришел к Дотери не потому, что им владело беспокойство и хотелось с кем-то поговорить. Он явился сюда, проведя время с женщиной.

Увидев меня, Джонатан вздрогнул. Он не смог бы теперь уйти, не сказав мне ни слова. Он сел на табурет напротив меня, за столиком у очага.

— Ланни, что ты тут делаешь? Негоже леди ходить сюда без кавалера.

— О, я же не леди, не так ли? — язвительно проговорила я, хотя тут же пожалела о своей язвительности. — Куда еще мне пойти? С матерью и братом я выпить не могу — они станут на меня неодобрительно глядеть. Ты-то хотя бы можешь вернуться в свой огроменный дом, запереться в кабинете и там тяпнуть стаканчик… Кстати говоря, а не следовало бы тебе в столь поздний час находиться дома, со своей женушкой? Ты чем-то таким занимался нынче, я просто нутром чую.

— Учитывая, где я тебя встретил, я бы на твоем месте меня не осуждал, — проворчал Джонатан. — Ладно, я скажу тебе правду, если уж тебе так хочется. Я был с другой женщиной. С той, с которой начал встречаться до того, как ты столь неожиданно вернулась. У тебя есть любовник, у а меня любовница. Анна Кольстед.

— Анна Кольстед — замужняя женщина.

Джонатан пожал плечами.

Я готова была взорваться от злости.

— Значит, ты не порвал с этой женщиной даже после той пламенной речи, которой ты вчера одарил меня?

— Ну… не мог же я бросить ее так резко — даже не объяснив, что произошло!

— И ей ты тоже сказал, что у тебя есть нравственные препоны? Что ты решил больше никогда с ней не встречаться? — спросила я требовательно, словно имела право так разговаривать.

Джонатан промолчал.

— Ты никогда ничему не научишься, Джонатан? Это добром не кончится, — ледяным тоном проговорила я.

Джонатан поджал губы и отвел взгляд. Я чувствовала, как в нем закипает злость.

— Похоже, ты все время говоришь одно и то же, — вырвалось у него.

В воздухе между нами повисло имя Софии, но ни он, ни я его не произнесли.

— Потому что все кончится точно так же. Она в тебя влюбится и захочет, чтобы ты принадлежал только ей. — Страх и печаль охватили меня, как в тот день, когда я увидела в реке труп Софии. Честно говоря, я и не думала, что по прошествии стольких лет, после стольких переживаний это видение еще имеет такую силу надо мной. Возможно, так было потому, что порой я сама подумывала, а не последовать ли ее примеру. — Это неизбежно, Джонатан. Каждая женщина, знающая тебя, хочет владеть тобой безраздельно.

— Судишь по собственному опыту?

Резкость его тона немного отрезвила меня. Он явно затаил на меня обиду — вот только я не понимала, за что.

— Те, кому ты принадлежишь, в итоге оплакивают свою удачу. Быть может, тебе стоит спросить об этом свою супругу. Ты не думал о том, что будет с бедняжкой Евангелиной, если она узнает о твоей интрижке с миссис Кольстед?

Гнев быстро охватил Джонатана. Он помрачнел, как небо перед грозой. Оглянувшись через плечо, он убедился в том, что Дотери занят делами и что больше никто нас не услышит. Он схватил меня за руку выше локтя и притянул к себе:

— Ради Христа, Ланни, сжалься надо мной. Я женат на девчонке. Ей было всего четырнадцать, когда мы поженились. Я привел ее на брачное ложе, а потом она плакала. Плакала. Она боится моей матери, а сестер боится еще сильнее. Мне не нужна девочка, Ланни. Мне нужна женщина.

Я высвободила руку:

— Думаешь, я этого не знаю?

— Бог свидетель: мне жаль, что я послушался отца и женился на ней. Ему хотелось наследника, он больше ни о чем не думал. Увидел юную девушку, которой, как он решил, рожать да рожать, и сговорился с мистером Мак-Дугалом. Так, словно речь шла не о девушке, а о племенной кобыле. — Джонатан запустил в волосы пятерню. — Ты не представляешь, какой жизнью я вынужден жить сейчас, Ланни. Делом некому заняться, кроме меня, — Бенджамин по-прежнему беспомощен, как четырехлетнее дитя. Сестры еще маленькие. Когда умер отец, все его заботы легли на мои плечи. Наш городок зависит от процветания дела моей семьи. Тебе известно, сколько поселенцев купили свою землю благодаря ссудам, данным моим отцом? Одна суровая зима, неумение трудиться на земле — и все они не смогут выполнить своих обязательств. Я могу отказать в праве выкупа закладной, но какой мне толк от очередной погибающей фермы? Так что прошу тебя, умоляю, прости меня за то, что я завел любовницу, чтобы хоть изредка отвлекаться от всей этой ответственности.

Я опустила глаза и покачала кружку с остатками пива.

Джонатан, распахнув глаза, продолжал:

— Ты не представляешь, какими соблазнительными мне показались твои предложения. Я бы отдал все, чтобы освободиться от всех своих обязательств! Но я не могу себе этого позволить. Думаю, ты понимаешь почему. Пострадает не только моя семья, но и весь город. Погибнут люди. Когда ты вернулась, Ланни, ты поймала меня в минуту слабости, но последние несколько лет преподали мне суровые уроки. Я не могу вести себя так эгоистично.

Неужели он забыл, как однажды сказал мне, что ему хочется все бросить — и семью, и капитал — ради меня? Что когда-то ему хотелось, чтобы во всем мире были только он и я? Наверное, более здравомыслящая женщина порадовалась бы тому, что Джонатан возмужал, что он с честью несет ответственность. Такая женщина гордилась бы тем, что он взвалил на себя груз забот, под тяжестью которых другой мужчина рухнул бы. А я не радовалась и не гордилась.

И все же я его понимала. Я по-своему любила свой родной городок и не хотела, чтобы он погиб в разорении. Невзирая на то, что моей родне уже жилось нелегко, и на то, что горожане обходились со мной нелюбезно и сплетничали за моей спиной, я не могла, образно говоря, выдернуть булавку, благодаря которой лоскутки той ткани, из которой был соткан Сент-Эндрю, держались вместе. Я сидела напротив Джонатана и смотрела на него с грустью и сочувствием. Я все понимала, но мне было очень страшно. «Я подведу Адера! — думала я. — Что же, что мне делать?!»

Мы сидели и пили пиво, молчаливые и погруженные в собственные мысли. Я хорошо понимала, что мне придется отказаться от Джонатана, что нужно сосредоточиться на мысли о том, что делать дальше. Куда мне деваться, чтобы меня не смог разыскать Адер? У меня не было никакого желания снова подвергаться жутким пыткам.

Расплатившись с Дотери, мы вышли из паба — оба с тяжелым сердцем. Ночь была морозная, на ясном небе горели луна и звезды, и в их свете проплывали кружевные облака.

Джонатан легко коснулся моей руки:

— Прости меня за то, что я так вспылил, и забудь о моих бедах. Ты имеешь все права презирать меня за то, что я только что сказал. Меньше всего я хочу, чтобы ты взваливала на себя мои тяготы. У Дотери в амбаре стоит моя лошадь. Позволь, я довезу тебя домой.

Я не успела сказать Джонатану, что это не нужно, что я предпочитаю остаться наедине со своими мыслями, и вдруг нас остановил звук шагов в стороне, на пригорке.

Было поздно, подмораживало. Кто мог шляться в такое время?

— Кто здесь? — окликнула я человека, чей силуэт мелькал среди теней, отбрасываемых деревьями.

На пятно лунного света ступил Эдвард Кольстед. Он сжимал в руке кремневое ружье:

— Ступайте своей дорогой, мисс Мак-Ильвре. С вами я не ссорился.

Кольстед был грубоватым молодым мужчиной. Он происходил из одного из самых бедных семейств в городке и Джонатану на предмет женского внимания конкуренцию составить не мог. Худой, с длинным лицом, обезображенным оспинками. Он был еще молод, а его каштановые волосы уже начали редеть, а зубы — выпадать. Он наставил дуло ружья на грудь Джонатана.

— Не глупи, Эдвард. Есть свидетели: Ланни и мужчины из пивной Дотери… если только ты их тоже не собрался убить, — сказал Джонатан человеку, который решил его прикончить.

— А мне плевать. Ты совратил мою Анну, а меня сделал посмешищем. И я буду гордиться тем, что сумел тебе отомстить. — С этими словами он вскинул ружье повыше. Я похолодела от страха. — Полюбуйтесь-ка на него. Павлин эдакий. — Эдвард, глядя в прицел, смотрел на Джонатана с ухмылкой. Надо отдать тому должное — он не дрогнул. — Думаешь, все прямо-таки зарыдают, когда ты сдохнешь? Нe-а, никто не заплачет, сэр. Мы, мужчины из Сент-Эндрю, тебя презираем. Думаешь, мы такие дураки, не знаем, чем ты тут занимаешься? Не знаем, что ты волочишься за нашими женами, опутываешь их своими колдовскими чарами? Ты порезвился с Анной ради забавы, а у меня, считай, отнял самое дорогое. Ты — сам дьявол, вот кто ты такой, и лучше будет нашему городу избавиться от тебя. — Эдвард говорил все громче и пронзительнее, и в его голосе чувствовалось желание защититься и как-то оправдать себя за желание убить Джонатана. Однако мне казалось, что Кольстеду не хватит храбрости довести задуманное до конца. Похоже, он хочет припугнуть Джонатана, унизить, заставить просить прощения и пощады. Это принесло бы Эдварду некое удовлетворение, потешило бы его чувство собственного достоинства.

— Так тебе нужно обозвать меня дьяволом, чтобы прикончить с чистой совестью? — Джонатан опустил руки. — Но правда в том, что твоя жена — несчастная женщина, а это мало связано со мной и гораздо больше — с тобой.

— Лжец! — вскричал Кольстед.

Джонатан шагнул к нему, и у меня сердце ушло в пятки. Я не могла понять: то ли Джонатан сам желает своей смерти, то ли хочет, чтобы Кольстед признал истину. Возможно, он посчитал, что чем-то обязан своей любовнице. А может быть, наш спор в пивной Дотери пробудил в нем какую-то решимость. Однако его поведение возымело обратное действие. Похоже, Кольстед решил, что Джонатан разъярился так потому, что пылает любовью к его супруге.

— Будь твоя жена счастлива, она бы мне отказала. Она бы…

Старинное ружье Кольстеда выстрелило. Дуло озарилось бело-голубой вспышкой, которую я увидела краем глаза. Все произошло слишком быстро: громоподобный выстрел, вспышка — яркая. Как молния… и Джонатан вдруг попятился назад и упал на землю. Лицо Кольстеда, озаренное луной, перекосилось.

— Я таки прикончил его, — пробормотал он, словно пытаясь сам себя убедить в случившемся. — Я пристрелил Джонатана Сент-Эндрю.

Я упала на колени на начавшую подмерзать землю, обхватила Джонатана руками, прижала его голову к своей груди. Его одежда уже пропиталась кровью — даже теплый плащ. Рана была глубокая и серьезная. Я еще крепче прижала к себе Джонатана и злобно воззрилась на Кольстеда:

— Будь у меня ружье, я бы пристрелила тебя на месте. Убирайся с глаз моих.

— Он мертвый?

Кольстед выгнул шею, но с места не тронулся. У него не хватило храбрости подойти к человеку, в которого он выстрелил.

— Сейчас сюда сбежится народ. Если тебя здесь найдут, тут же упрячут за решетку, — процедила я сквозь зубы.

Я хотела, чтобы он как можно скорее убежал. Шум могли услышать из дома Дотери. Очень скоро кто-то мог выйти и поинтересоваться, кто стрелял и зачем. А мне нужно было спрятать Джонатана, пока нас никто не увидел.

Дважды просить Кольстеда не пришлось. То ли его тут же охватили угрызения совести, то ли он струсил и побоялся ответственности за содеянное. Он попятился, словно испуганная лошадь, развернулся и дал стрекача. Подхватив Джонатана под мышки, я потащила его в амбар Дотери. Там я сняла с него плащ, потом — сюртук, и наконец увидела рану на его груди. Из дыры возле сердца хлестала кровь.

— Ланни, — прохрипел Джонатан, ища мою руку.

— Я здесь, я с тобой, Джонатан. Лежи смирно, не шевелись.

Он захрипел и закашлялся. Помочь ему было нельзя — судя по тому, с какого расстояния в него стреляли и куда угодила пуля. Мне было знакомо выражение его лица. Так выглядят умирающие. Джонатан потерял сознание. Его тело, лежащее на моих руках, отяжелело и обмякло.

За амбаром, сколоченным из досок, основательно поеденных древоточцами, послышались голоса. Из пивной на дорогу вышли мужчины. Не увидев никого, они пошли по домам.

Я смотрела на прекрасное лицо Джонатана. Его тело еще было теплым. От ужаса у меня сжалось сердце. «Пусть он останется жив! — взмолилась я. — Пусть он останется со мной, чего бы это ни стоило!» Я обняла его крепче. Я не могла позволить ему умереть. А спасти его можно было одним-единственным способом.

Я опустила тело Джонатана на землю, расправила полы его плаща и сюртука. Слава Богу за то, что он был без чувств. Мне стало так страшно, что иначе я бы ни за что не смогла сделать то, что собиралась сделать. Да и получится ли у меня? Может быть, я что-то запомнила неправильно? А может быть, для того, чтобы такое могучее колдовство сработало, были нужны какие-то особые слова? Но на раздумья у меня времени не было.

Я сунула руку за корсаж платья и нащупала крошечный серебряный сосуд, зашитый за подкладку. Одним рывком порвала стежки и вытащила кувшинчик. Дрожащей рукой извлекла из горлышка пробку-иглу и разжала пальцами губы Джонатана. В кувшинчике осталась всего одна капля зелья — не больше капельки пота. Я помолилась о том, чтобы этого хватило.

— Не покидай меня, Джонатан. Я не могу жить без тебя, — прошептала я на ухо моему возлюбленному. Других слов у меня не было. И тут я вдруг припомнила слова Алехандро — те самые, которые он сказал мне в день моего преображения. О, только бы не было слишком поздно!

— От моей руки и по моей воле, — произнесла я, чувствуя себя ужасно глупо. Мне казалось, что я не наделена никакой властью ни над кем и ни над чем — ни на земле, ни в раю, ни в аду.

Я стояла на коленях на земле, усыпанной соломой. Рядом со мной лежал Джонатан. Я убрала пряди волос с его лба. Я ждала знака. Когда такое происходило со мной, я ощутила что-то вроде падения, а потом все мое тело охватил жар; потом же, много позже, очнулась в темноте.

Я вновь обняла Джонатана. Он перестал дышать, его тело начало остывать. Я закутала его в плащ, гадая, смогу ли дотащить его до нашего амбара так, чтобы по пути нас никто не заметил. Вряд ли бы это получилось, но больше никуда я его отнести не могла. Рано или поздно кто-нибудь мог заглянуть в амбар Дотери.

Я заседлала коня Джонатана, с изумлением обнаружив, что уже не боюсь его вороного жеребца. Я не знаю, откуда у меня взялись силы — наверное, их породила нужда, — но я сумела поднять Джонатана с земли и уложила его тело перед седлом. Затем вскочила в седло, распахнула двери амбара и погнала коня по городу. Позднее многие могли утверждать, что видели той ночью, как Джонатан Сент-Эндрю ускакал из города. Слухов и предположений о его исчезновении наверняка должно было возникнуть множество.

Когда мы добрались до нашего амбара, я вошла туда и разбудила нанятого мною кучера, который все эти дни оставался в Сент-Эндрю. Нужно было как можно скорее покинуть городок. Я не могла рисковать и ждать до утра. Утром родные Джонатана могли начать его искать. Я велела кучеру как можно скорее запрячь лошадей. Он начал возражать и говорить, что ехать в такую темень невозможно. Я сказала ему, что луна стоит высоко и что света достаточно, а потом добавила:

— Я тебе плачу, так что изволь слушаться. У тебя есть пятнадцать минут, чтобы запрячь лошадей.

Я решила не брать сундуки с одеждой и все прочее. Нельзя было будить моих родных. В эти мгновения я думала только об одном: как бы поскорее увезти Джонатана из города.

Колеса телеги застучали по подмерзшей дороге. Я выглянула в окошко, не услышал ли шума кто-нибудь в доме, но все спали. Я представила, как мать и сестры просыпаются и видят, что меня нет, как у них рвется сердце, как они гадают, почему я уехала вот так. Мой отъезд должен был стать для них загадкой, как и годы моего молчания. Я очень несправедливо поступала с моими добрыми сестрами и матерью, и у меня сердце кровью обливалось из-за того, что я так делаю, но правда была в том, что лучше было огорчить их, нежели навсегда потерять Джонатана и нарушить приказ Адера.

Джонатан лежал на противоположной скамье, завернутый в плащ и накрытый меховым пологом. Свой плащ я свернула рулоном и подложила ему под голову вместо подушки. Сама я холода не боялась — я его попросту не ощущала. Шея Джонатана как-то неестественно выгнулась. Он не шевелился, его грудь не опускалась и не поднималась. Кожа была бледнее льда. Я не спускала глаз с его лица, ожидая первых признаков жизни, но он был так неподвижен, что я все больше уверялась в том, что потерпела неудачу.

Глава 38

Тянулись предрассветные часы. Мы уезжали все дальше и дальше от Сент-Эндрю. Колеса телеги постукивали по неровной и одинокой лесной дороге. Я молча дежурила около Джонатана. Карета походила на катафалк, а я — на безутешную вдову, которая везла покойного мужа к месту его последнего упокоения.

Взошло солнце, прошло еще какое-то время, и наконец Джонатан пошевелился. К этому моменту я уже почти уверилась, что он не оживет. Несколько часов подряд я просидела, то дрожа, то обливаясь холодным потом, мучаясь от тошноты и мысленно проклиная себя. Дрогнула мышца на правой щеке Джонатана, а потом затрепетали веки. Он по-прежнему был ужасно бледен, поэтому в первый миг я не поверила глазам, но тут послышался негромкий стон, разжались губы Джонатана и открылись глаза.

— Где мы? — еле слышным шепотом спросил он.

— В карете. Не шевелись. Скоро тебе станет лучше.

— В карете? Куда мы едем?

— В Бостон.

Что я еще могла сказать?

— В Бостон! Что случилось? Я… — Видимо, он мысленно вернулся к последнему, о чем помнил, — к тому, как мы с ним разговаривали в пивной Дотери. — Я проиграл пари? Напился и согласился уехать с тобой?

— Мы ни о чем не договаривались, — сказала я, опустившись на колени рядом с ним и укрыв его потеплее. — Мы уехали, потому что так нужно. Ты больше не можешь оставаться в Сент-Эндрю.

— О чем ты говоришь, Ланни?

Джонатан был явно сердит на меня; он попытался меня оттолкнуть, но был слишком слаб. Мое колено уперлось во что-то вроде камешка. Я наклонилась и подобрала с пола свинцовый шарик. Это была пуля, выпущенная Кольстедом из кремневого ружья. Я подняла ее и показала Джонатану:

— Узнаешь?

Джонатан прищурился, разглядывая свинцовый шарик в моей руке. А я смотрела на него и следила за тем, как к нему возвращается память. Он вспоминал о ссоре на дороге у пивной, о выстреле и вспышке пороха. О том, как оборвалась его жизнь.

— Меня застрелили, — пробормотал Джонатан, тяжело дыша от волнения. Он опустил руку и стал ощупывать разорванные края ткани рубашки и жилета. Ткань была пропитана высохшей кровью. Потом Джонатан подсунул пальцы под рубашку и провел ими по коже. Раны не было.

— Раны нет, — облегченно выговорил Джонатан. — Значит, Кольстед промахнулся.

— Как он мог промахнуться? Ты сам видишь кровь, и одежда твоя разорвана. Кольстед не промахнулся, Джонатан. Он выстрелил тебе в сердце и убил тебя.

Джонатан зажмурился:

— Ты говоришь глупости. Все так странно. Я не понимаю.

— Это недоступно для понимания, — сказала я, взяв Джонатана за руку. — Это чудо.



Я попыталась все ему объяснить, но, Господь свидетель, я и сама мало что понимала. Я рассказала ему свою историю и пересказала историю Адера. Я показала ему опустевший серебряный кувшинчик, дала понюхать сохранившиеся зловонные пары. Джонатан слушал, но смотрел на меня как на ненормальную.

— Вели своему кучеру остановить карету, — сказал он мне. — Я вернусь в Сент-Эндрю, даже если мне придется всю дорогу идти пешком.

— Я не могу отпустить тебя.

— Останови карету! — прокричал Джонатан, вскочил и ударил кулаком по потолку кареты.

Я попыталась усадить его, но кучер, услышав стук, остановил лошадей.

Джонатан распахнул дверцу и, спрыгнув, оказался по колено в свежевыпавшем снегу. Кучер обернулся и вопросительно глянул на нас, сидя на облучке. Кончики его усов покрылись изморозью. Лошади, тяжело дыша, выпускали облака пара.

— Мы вернемся. Растопи немного снега, напои лошадей, — сказала я в попытке отвлечь кучера и побежала за Джонатаном. Длинная юбка мешала мне быстро бежать, но вот наконец я поравнялась с ним и схватила его за руку.

— Ты должен выслушать меня. Тебе нельзя возвращаться в Сент-Эндрю. Ты изменился.

Джонатан оттолкнул меня:

— Не знаю, что такое случилось с тобой, пока тебя не было, но… могу лишь предположить, что ты сошла с ума.

Я изо всех сил вцепилась в его рукав, словно вправду могла удержать его:

— Я тебе докажу. Если докажу, ты даешь слово поехать со мной?

Джонатан остановился и посмотрел на меня так, словно я собралась показать ему какой-то обманный фокус.

— Я ничего не стану тебе объяснять.

Я отпустила его рукав, вытянула руку и знаком попросила его подождать. Другой рукой я нащупала в кармане плаща маленький, но острый ножичек. Потом разорвала лиф своего платья и осталась в корсете. Обнаженную кожу обдало морозным воздухом. Сжав рукоятку ножа обеими руками, я сделала вдох и вогнала нож глубоко себе в грудь.

Джонатан едва устоял на ногах. Его руки машинально потянулись ко мне:

— Господи! Ты точно сумасшедшая! Что ты творишь!

Около рукоятки собралась кровь. На корсете образовалось большое алое пятно. Я выхватила из груди клинок, а потом схватила Джонатана за руку и прижала к моей ране его пальцы. Он попытался вырвать руку, но я держала крепко.

— Прикоснись. Почувствуй, что происходит. А потом скажи, что ты мне так и не поверил.

Я знала, что произойдет. Это был наш домашний фокус. Как-то раз нечто подобное нам показал Донателло, когда мы собрались в кухне после вечера, проведенного на светском рауте. Донателло сел у очага, закатал широкие рукава и перерезал ножом обе руки в локтевой впадине. Алехандро, Тильда и я смотрели, как сходятся друг с другом края жутких ран. От порезов не осталось и следа. И этот невероятный трюк можно было проделывать снова и снова. Донателло, глядя на восстановление собственной плоти, горько смеялся. Я, нанося себе раны, поняла, что это особенное, ни с чем не сравнимое ощущение. Мы искали боли, но боль была не так уж сильна. Пожалуй, таким образом мы подходили настолько близко к самоубийству, насколько могли, но даже боли толком не испытывали. Как же мы себя ненавидели — каждый по-своему!

Джонатан побледнел. Он почувствовал, как пропитанные кровью мышцы шевелятся, как края раны начинают сходиться.

— Что это? — в ужасе прошептал он. — Не сомневаюсь, к этому приложил руку дьявол.

— Про это ничего не могу сказать. У меня нет объяснения. Что сделано, то сделано, и от этого не уйдешь. Ты больше никогда не станешь прежним, и тебе уже не место в Сент-Эндрю. А теперь пойдем со мной, — сказала я.

Джонатан, мертвенно побледневший и слабый, не стал сопротивляться, когда я взяла его под руку и повела к карете.



Всю дорогу до Бостона Джонатан не мог оправиться от потрясения. Для меня это время было наполнено волнением. Мне нестерпимо хотелось узнать, вернется ли ко мне мой друг — и мой любовник. Джонатан всегда отличался уверенностью, рядом с ним мне было легко. Он словно бы вел меня в танце, а теперь роль ведущего нужно было взять на себя мне, и от этого я чувствовала себя неловко. Правда, глупо было ожидать чего-то иного. Сколько времени я провела в доме Адера, горюя и не желая верить в случившееся?

На корабле, отплывшем из Кэмдена в Бостон, Джонатан устроился в маленькой каюте и ни разу не вышел на палубу. Естественно, это вызывало любопытство у матросов и других пассажиров. В общем, даже в те дни, когда море было спокойным, как вода в колодце, мне приходилось говорить, что мой спутник захворал и плохо держится на ногах. Я приносила Джонатану суп из камбуза и кружку пива, но теперь у него не было нужды есть, и аппетит у него пропал. Вскоре ему предстояло узнать, что едим мы по привычке и ради утешения, притворяясь, что остались такими же, как прежде.

К тому времени, когда корабль вошел в гавань Бостона, Джонатан, проведший много часов в полутемной каюте, представлял собой странное зрелище. Бледный, нервный, с красными от бессонницы глазами, он вышел из каюты, облаченный в чужую одежду, которую мы купили в Кэмдене, в маленькой лавочке, где торговали ношеными вещами. Он стоял на палубе, привлекая взгляды других пассажиров. Те почти наверняка гадали, уж не умер ли в пути загадочный пассажир. Джонатан растерянно наблюдал за суетой на пирсе. При виде толп народа он вытаращил глаза. Он явно был немного испуган, и страх исказил его прекрасные черты. На миг мне захотелось, чтобы Адер не увидел Джонатана в таком плачевном виде. Мне хотелось, чтобы он понял, что Джонатан именно таков, каким я его описывала. О, мое глупое тщеславие!

Мы по трапу сошли на пристань и не успели пройти и двадцати футов, как я увидела Донателло, который ожидал нас в сопровождении пары слуг. Он был в шикарном траурном костюме, в шляпе со страусовыми перьями, в черном плаще с капюшоном. Донателло опирался на тросточку и возвышался над толпой прохожих, подобный самой смерти. Он заметил нас, и его губы тронула зловещая ухмылка.

— Как ты узнал, что я вернусь сегодня? Именно на этом корабле? — удивленно спросила я. — Я не присылала письма, которое должно было опередить нас.

— О, Ланор, ты до смешного наивна. Адер всегда знает о подобных вещах. Он заметил твое приближение на горизонте и послал меня встретить тебя. — Он перевел взгляд на Джонатана и бесцеремонно разглядел его с головы до ног. — Ну, представь меня своему другу.

— Джонатан, это Донателло, — сказала я любезно.

Джонатан даже не попытался проявить учтивость, но я не могла понять, почему. То ли его возмутило то, как нагло его осматривал Донателло, то ли он все еще не оправился от шока.

— Он что, немой? Или невоспитанный? — хмыкнул Донателло. Джонатан на приманку не клюнул, и Донателло обратился ко мне: — Где твой багаж? Слуги…

— Разве мы были бы так одеты, если бы у нас была еще какая-то одежда? Мне пришлось все оставить дома. Денег едва хватило, чтобы добраться до Бостона.

Мысленным взором я увидела сундучок, оставленный мной в родительском доме. Он скромно стоял в углу. Я знала, что когда матерью и сестрами овладеет любопытство, когда они убедятся, что я не вернусь назад, они переберут мои вещи и найдут среди них замшевый мешочек с золотыми и серебряными монетами. Я решила, что должна сделать это для своей семьи, что таким образом Адер расплатится с моими родными за то, что они навсегда потеряли меня. Между прочим, он тоже оставил немалые деньги своей семье много лет назад.

— Как это мудро с твоей стороны. В первый раз ты пришла к нам, ничего не имея. Теперь ты приводишь своего приятеля, и у вас обоих ничего нет.

Донат всплеснул руками. Всем своим видом он выражал возмущение. Но я догадалась, почему он так себя ведет. Даже в нынешнем обшарпанном виде красота Джонатана была прекрасно видна. Ему предстояло стать любимцем Адера, его другом и компаньоном, и соперничать с ним Донат никак не мог. Ему предстояло лишиться милостей Адера; с этим ничего нельзя было поделать, и Донателло понял это, как только увидел Джонатана.

Знай Донателло Джонатана лучше, он бы не стал понапрасну завидовать. Наше бесславное прибытие в тот день было началом конца для всех нас.



В карете по пути к особняку Адера Джонатан немного пришел в себя. Он впервые оказался в таком большом, многоликом и прекрасном городе, как Бостон. Я представляла ощущения своего возлюбленного. Ведь точно так же я смотрела на этот город почти три года назад: толпы людей на пыльных улицах, россыпи лавок и гостиниц, великолепные каменные дома высотой в несколько этажей; множество карет на мостовой, запряженных красивыми, нарядными лошадьми; женщины в самых модных платьях — с открытой шеей, с глубокими декольте… Через некоторое время Джонатан отодвинулся от окошка и закрыл глаза.

А потом мы подъехали к особняку — внушительному, словно крепость. К этому моменту Джонатан уже просто онемел от великолепия Бостона. Он позволил мне взять его под руку и повести вверх по ступеням лестницы, по просторной прихожей с большой люстрой под потолком. Ливрейные лакеи поклонились нам так низко, что, конечно, заметили стоптанные туфли Джонатана. Мы прошли через гостиную, где стоял стол, накрытый на восемнадцать персон, к двум лестницам, ведущим наверх, к спальням.

— Где Адер? — спросила я у одного из дворецких. Мне хотелось как можно скорее пройти через знакомство Адера с Джонатаном.

— Я здесь, — послышался голос у меня за спиной. Я резко обернулась и увидела, как в гостиную вошел Адер.

Он был одет очень изысканно. Нарядно, но не вычурно. Его длинные волосы были стянуты в пучок на затылке, как носят европейские джентльмены. Точно так же, как Донателло, Адер обвел моего Джонатана оценивающим взглядом. При этом он потирал кончики пальцев правой руки. Джонатан старался вести себя безразлично. Он то сердито глядел на Адера, то отводил взгляд. Но я сразу почувствовала нечто в воздухе. Между ними проскочила искра узнавания. Это было то, что мистики называют связью между душами, которым суждено вместе странствовать сквозь время в любом обличье. А может быть, это была встреча соперничающих самцов в лесной глуши. Они смотрели друг на друга и гадали, кто одержит верх и насколько кровавой получится схватка. Но возможно, Адер просто наконец увидел того мужчину, которого я полюбила на всю жизнь.

— Итак, это тот друг, о котором ты нам рассказывала, — проговорил Адер, делая вид, что все очень просто — я приехала и привезла с собой старого друга погостить.

— Я рада представить тебе мистера Джонатана Сент-Эндрю, — сказала я, играя роль лакея, но ни того, ни другого моя шутка не рассмешила.

— А вы… — Джонатан умолк в поисках слова, которым можно было определить Адера, исходя из моего фантастического рассказа. И вправду — как его можно было назвать? Чудовище? Людоед? Демон? — Ланни рассказывала мне… о вас.

Адер вздернул брови:

— Вот как? Надеюсь, Ланни была не слишком многословна и не приправила свой рассказ плодами своего воображения. Как-нибудь вы мне непременно расскажете, что же она такое вам обо мне говорила. — Адер перевел взгляд на Донателло: — Проводи нашего гостя в его комнату. Наверняка он устал.

— Я могу проводить его… — вмешалась я, но Адер поднял руку:

— Нет, Ланор, ты останешься со мной. Мне нужно кое о чем поговорить с тобой.

Тут я поняла, что мне грозит беда. Адер пылал гневом и сдерживался только ради гостя. Мы проводили взглядом Донателло, который повел измученного Джонатана вверх по лестнице, и дождались момента, когда они скрылись с глаз. И тогда Адер развернулся и с силой ударил меня по лицу.

Упав на пол, я прижала ладонь к щеке и гневно воззрилась на него:

— За что?

— Ты изменила его, да? Ты похитила мой эликсир и забрала себе. Ты подумала, что я этого не замечу?

Адер стоял надо мной, тяжело дыша. Его плечи вздрагивали.

— У меня не было выбора! Его застрелили… он умирал…

— Ты думаешь, я идиот? Ты украла эликсир, потому что с самого начала задумала привязать своего дружка к себе.

Адер наклонился и схватил меня за руку. Он рывком поднял меня на ноги и прижал к стене. Мне стало страшно, как в тот день в подвале, когда он надел на меня дьявольскую сбрую. Я была совершенно беспомощна, паника сковала меня по рукам и ногам. Он вновь ударил меня по лицу тыльной стороной ладони, и я опять упала на пол. Притронувшись к щеке, я посмотрела на ладонь и увидела, что она в крови. Жутким ударом Адер раскроил мне щеку. Боль была дикая, хотя края раны уже сходились.

— Если бы я хотела похитить его у тебя, разве бы я вернулась? — Я не решилась встать. Я отползала от Адера по полу, как рак. — Мне пришлось бежать и взять его с собой. Все именно так, как я тебе говорю… Я взяла кувшинчик, это правда — но только ради предосторожности. У меня было странное предчувствие. Я словно бы знала, что случится что-то страшное. Но, конечно же, я возвратилась к тебе. Я тебе верна, — сказала я, хотя в глубине моего сердце в эти мгновения родилось желание убить Адера. Я злилась на него за побои и за то, что была беспомощна.

Адер свирепо смотрел на меня. Он явно не верил моим словам, но больше он меня бить не стал. Он крутанулся на каблуках и пошел прочь, на ходу выкрикивая:

— Насчет твоей верности — это мы еще посмотрим, Ланор. И не думай, что все так закончится. Я разрушу связь между тобой и этим мужчиной. Ты увидишь, что воровство и все твои хитрые замыслы пропадут втуне. Ты моя, и если ты полагаешь, что я не могу переделать то, что ты натворила, ты ошибаешься. Джонатан тоже станет моим.

Я лежала на полу, прижав ладонь к щеке, и старалась не впадать в панику от слов Адера. Я не могла позволить ему отнять у меня Джонатана. Я не могла допустить, чтобы он порвал связь между мной и единственным человеком, который мне был небезразличен. Никого, кроме Джонатана, у меня не было. Никого, кроме него, я не хотела. Потеряй я его — и жизнь утратила бы всякий смысл. Тогда, кроме жизни, у меня не осталось бы ничего.

Глава 39

Квебек-Сити

Наши дни



Около полуночи они въезжают в Квебек-Сити. Ланни показывает Люку дорогу к самой лучшей, на ее взгляд, гостинице в старой части города. Это высокое здание, с виду похожее на крепость, с парапетами, зубцами и флагами, реющими на холодном ночном ветру. Радуясь тому, что вести приходится не старый пикап, а новенький универсал, Люк вручает швейцару ключи. Они с Ланни с пустыми руками входят в вестибюль.

В таком шикарном номере они еще ни разу не останавливались. Даже номер для новобрачных во время медового месяца Люка меркнет в сравнении с ним. Кровать с пуховой периной и полудюжиной подушек, с простынями от «Frette».[17] Рухнув на пышную кровать, Люк начинает щелкать кнопками телевизионного пульта. Через несколько минут должны начаться местные новостные программы, и ему не терпится посмотреть, не будет ли в новостях хоть каких-то упоминаний об исчезновении подозреваемой в убийстве из больницы в штате Мэн. Люк надеется, что от Квебека до Сент-Эндрю слишком далеко, поэтому вряд ли местные телевизионщики сочтут эту новость достойной внимания.

Его взгляд падает на ноутбук Ланни, который она положила в изножье кровати. Можно было проверить, не мелькнуло ли что-то в новостях онлайн, но Люка вдруг охватывает иррациональный страх: ему кажется, что, увидев свою историю в онлайне, он может каким-то образом выдать себя и Ланни, что власти сумеют выследить их, вычислить по соединению с Интернетом и подозрительным ключевым словам. У Люка сильно бьется сердце, хотя он прекрасно знает, что это невозможно. Этой паранойей он успевает довести себя до головокружения, а ведь причин для тревоги нет никаких.

Ланни выходит из ванной в облаке теплого влажного воздуха. Она закуталась в гостиничный махровый халат, который ей слишком велик, и набросила на плечи полотенце. Влажные волосы повисли сосульками и закрывают ее глаза. Она выуживает из кармана куртки пачку сигарет. Прежде чем закурить, предлагает сигареты Люку, но тот качает головой.

— Напор воды просто потрясающий, — говорит Ланни, выдыхая струйку дыма вверх, к пожарным «брызгалкам», весьма тактично размещенным под потолком. — Тебе стоит постоять под горячим душем.

— Через минуту, — отзывается Люк.

— А что по телевизору? Ты ищешь что-нибудь о нас?

Люк кивает и указывает ногой на плазменную телевизионную панель. По экрану скользит крупный логотип новостной программы, после чего появляется ведущий, пожилой мужчина, и начинает перечислять главные новости. Соведущая внимательно слушает и кивает. Ланни сидит спиной к экрану и вытирает полотенцем волосы. Проходит семь минут от начала программы, и позади ведущего возникает фотография Люка анфас. Это снимок из его больничного личного дела. Его используют всякий раз в любых больничных рассылках.

— …исчез после обследования в Арустукской больнице общего профиля подозреваемой в убийстве, задержанной полицией. Власти опасаются, что с ним могло что-то случиться. Полиция просит всех, кто располагает сведениями о местонахождении врача, позвонить по телефону горячей линии…

Сюжет длится около шестидесяти секунд, но видеть собственную физиономию на экране так тревожно, что Люк даже не слышит того, о чем говорит ведущий. Ланни берет пульт из его руки и выключает телевизор.

— Итак, тебя разыскивают, — говорит она, и ее голос выводит Люка из транса.

— Разве они не должны были подождать сорок восемь часов? Кажется, только по истечении такого срока человека объявляют в розыск, — бормочет Люк. Он слегка возмущен, словно в отношении его допущена несправедливость.

— Они не станут ждать. Они думают, что ты в опасности.

«Неужели? — удивляется Люк. — Может быть, Дюшен знает что-то такое, чего не знаю я?»

— Мое имя произносят в эфире. Гостиница…

— Не стоит переживать. Мы зарегистрировались на мое имя, забыл? Полицейские в Сент-Эндрю моего имени не знают. Никто не сложит два и два между собой. — Ланни отворачивается и выпускает еще одну длинную струйку дыма. — Все будет хорошо. Верь мне. Я большой специалист по побегам.

У Люка такое чувство, словно мозг раздувается в черепной коробке. Паника будто бы хочет вырваться наружу. Масштабы содеянного убивают его. Он понимает, что Дюшен ждет его, чтобы с ним побеседовать. Питер уже наверняка рассказал полиции про универсал и электронное письмо. Это значит, что машиной больше пользоваться нельзя. Для того чтобы вернуться домой, ему придется изобрести какое-нибудь очень убедительное вранье для шерифа, а потом повторять это вранье всем и каждому в Сент-Эндрю — возможно, до конца жизни. Он закрывает глаза, чтобы подумать и отдышаться. Помочь Ланни — это ему подсказало подсознание. Если бы только он смог отключить воющую в мозгу сигнализацию, подсознание сказало бы Люку, что именно этого ему хочется, что именно из-за этого он вышел из своей прежней жизни и пустился в бега с этой женщиной, и сжег за собой мосты.

— Значит ли это, что я не смогу вернуться? — спрашивает он.

— Если ты этого хочешь, — осторожно отвечает она. — У них будут вопросы, но ты сможешь выкрутиться. Но хочешь ли ты вернуться в Сент-Эндрю? На родительскую ферму, в дом, битком набитый их вещами, в дом, где нет твоих детей? В больницу, где ты будешь лечить своих неблагодарных соседей?

Люк нервничает еще сильнее:

— Я не хочу об этом говорить.

— Послушай меня, Люк. Я знаю, о чем ты думаешь. — Ланни садится рядом с ним — так близко, что он не может от нее отвернуться. От банного халата исходит еле внятный аромат мыла, согретого ее кожей. — Вернуться ты хочешь только потому, что там осталось то, что ты знаешь. Это то, что ты там оставил. Там ко мне в палату вошел измученный, усталый мужчина. Ты очень много пережил. Смерть родителей, развод, потеря детей… Теперь там для тебя ничего нет. Это ловушка. Вернешься в Сент-Эндрю — и никогда оттуда не вырвешься. Там ты просто состаришься в окружении людей, которым на тебя плевать с высокой колокольни. Я знаю, что ты чувствуешь. Тебе одиноко, и ты боишься, что до конца своих дней останешься один. Будешь слоняться по большому дому, и не с кем тебе будет словом перемолвиться. Никто не разделит с тобой ни тяготы, ни радости жизни. Не с кем поужинать, некому послушать, как ты провел день. Ты боишься старости — кто окажется рядом с тобой? Кто позаботится о тебе так, как ты заботился о родителях, кто будет держать тебя за руку, когда придет твоя смерть?

Она говорит жестокие, но справедливые вещи. Люку тяжело ее слушать. Она кладет руку ему на плечо, он не отстраняется, и она притягивает его к себе и прижимается щекой к его руке:

— Ты боишься смерти. И это правильно. Смерть забрала всех, кого я знала. До последнего мгновения я сжимала их в своих объятиях и утешала их, а потом они уходили, а я плакала. Одиночество — это ужасно. — Странно слышать такие слова от красивой молодой женщины, но ее печаль почти осязаема. — Я всегда смогу быть рядом с тобой, Люк. Я не уйду. Я буду с тобой до конца твоих дней, если хочешь.

Люк не отстраняется. Он думает над ее словами. Она не обещает ему любви — ведь так? Нет, не обещает, он понимает это, он не глупец. Но речь идет и не о дружбе. Он не льстит себе, он не тешит себя мыслью о том, что они потянулись друг к другу, как родственные души: они знакомы всего тридцать шесть часов. И кажется, он понимает, что ему предлагает эта женщина. Ей нужен спутник, компаньон. Люк послушался инстинкта (он и не знал, что наделен этим инстинктом), и им было хорошо вместе. Ланни умеет сделать так, чтобы было хорошо. И теперь он может уйти от своей старой, измученной, изуродованной жизни. Всего-то и надо — расторгнуть договор с электрической компанией. И Люк больше никогда не будет одинок.

Он сидит на кровати, Ланни обнимает его, гладит его по спине. Ему приятно прикосновение ее рук. Его разум постепенно очищается. Он чувствует покой — впервые с того мгновения, как шериф привел Ланни в приемное отделение.

Он понимает, что, если будет слишком много думать, его разум снова затуманится. Он чувствует себя персонажем сказки. Если он перестанет думать о происходящем, если станет сопротивляться нежному притяжению истории Ланни, тогда он все испортит. У него большое искушение — не подвергать сомнению ее невидимый мир. Если он будет считать, что все, сказанное ею, — правда, тогда получится, что его представление о смерти — ложь. Но, будучи врачом, Люк не раз был свидетелем окончания жизни. Он стоял рядом с больничной койкой в те мгновения, когда жизнь по капле утекала из пациентов. Он принимал смерть как один из неизбежных абсолютов, и вот теперь ему говорили о том, что это не так. Трагедия вписана в код жизни невидимыми чернилами. Если смерть — не абсолют, то какие еще из тысяч фактов и верований, втиснутых в него за жизнь, тоже лживы?

То есть — если история, поведанная ему этой женщиной, правдива. Люк послушно последовал за ней в туман, но он до сих пор не в силах избавиться от подозрения, что его обманывают. Ланни — явно умелый манипулятор, как многие психопаты. Однако сейчас не время для подобных мыслей. Она права: он устал, он вымотан, он боится неверных выводов и неправильных решений.

Люк откидывается на подушки, чуть заметно пахнущие лавандой, и прижимается к теплому телу Ланни.

— Не беспокойся, — говорит он. — Пока я никуда не собираюсь. Хотя бы потому, что ты не рассказала мне свою историю до конца. Хочу услышать, что было дальше.

Глава 40

Бостон

1819 год



Вечером того дня мы вышли в свет. Это был первый для Джонатана вечер в Бостоне. Ничего особо развлекательного — музыкальное представление. Выступление не слишком известной певицы в сопровождении фортепиано. Но все равно, будь моя воля, я не повела бы Джонатана никуда, пока он пребывал в шоке, пока он не успел собраться с мыслями. На самом деле, Адер постоянно проповедовал секретность. Он запугивал нас историями о том, как его подозревали в черной магии и как он с колоссальным трудом уходил от гнавшейся за ним разъяренной толпы, как ему приходилось срываться с обжитого места посреди ночи и он скакал верхом при луне, бросив целое состояние, которое копил десятки лет… Кто знал, что мог ляпнуть Джонатан — новичок в нашей свите? Тем не менее Адер был неумолим, и все мы получили задание перерыть сундуки и подобрать для Джонатана подобающий наряд. Адер остановил свой выбор на шикарном французском фраке Донателло (Джонатан был такого же высокого роста, но немного шире в плечах) и велел одной из горничных до вечера перешить фрак, чтобы тот сидел на Джонатане идеально. Мы же в это время пудрились, душились и наряжались, готовясь представить Джонатана городу.