Глава 11

Сент-Эндрю

1816 год



Мое заветное желание исполнилось. Джонатан сделал меня женщиной и своей любовницей. Ничего более. Я жила в состоянии неуверенности, потому что не могла увидеться с ним с того волнующего и пугающего дня.

Наступила зима.

Зима в нашей части штата Мэн была суровой. Метель сменялась метелью, за пару дней снег ложился сугробами по пояс. Ни пройти ни проехать. Все усилия людей были направлены на то, чтобы не помереть от холода и голода и сберечь домашнюю живность. Всю работу вне дома приходилось делать по пояс в снегу. Пока успевали протоптать дорожку до амбара и выпаса и пробить прорубь в ручье, чтобы можно было брать воду для себя и скота, когда коровы и овцы понемногу привыкали ходить по усыпанному снегом полю, — словом, к тому времени, когда все уже входило в более или менее привычную колею, на долину обрушивалась новая снежная буря.

Я сидела у окна и смотрела на следы санных полозьев. Слой снега составлял не меньше двух футов.[7] Я горячо молилась о том, чтобы снег перестал идти, чтобы он затвердел и мы бы смогли в воскресенье пойти в церковь. Для меня это была единственная возможность увидеть Джонатана. Мне было нужно, чтобы он рассеял мои страхи, чтобы сказал мне, что овладел мной не потому, что теперь у него не стало Софии, а потому, что он желал меня. А быть может, потому, что он любил меня.

Миновало несколько недель, и вот наконец снег немного затвердел, и отец сказал, что в воскресенье мы отправимся в церковь. В другое время года такая новость не вызвала бы особого восторга, а в этот день у меня было такое чувство, словно отец сказал: «Мы поедем на бал». Мэве, Глиннис и я несколько дней решали, что наденем в воскресенье. Гадали, как вывести пятно с любимого платья, кто кому сделает прическу. Даже Невин с нетерпением ждал воскресенья как возможности выбраться на волю из тесного дома.

Мы с отцом отвезли сестер, брата и мать в католическую церковь и отправились к своей, протестантской. Отец знал, почему я пошла на службу с ним, поэтому, наверное, догадывался, почему сегодня я волнуюсь больше обычного. А после службы, поскольку лужайку занесло снегом, паства осталась в церкви. Люди сгрудились в проходах между скамьями, в коридорах, на лестницах. Кругом были слышны веселые голоса людей, которые слишком долго просидели по домам и теперь радовались возможности поболтать с соседями.

Я проталкивалась сквозь толпу в поисках Джонатана. До меня долетали обрывки разговоров горожан — как им было скучно, как тоскливо, как все устали от сушеного гороха, который нужно было толочь в муку, от свиной солонины. Все эти разговоры отлетали от меня, как мячики. Проходя мимо узкого окна, я увидела вдалеке кладбище и могилу Софии. Холмик уже осел, и снег на могиле лежал ниже, чем вокруг.

Наконец я заметила Джонатана. Он тоже пробирался через толпу. Похоже, искал меня. Мы встретились у подножия лестницы, ведущей на балкон. Со всех сторон плотно стояли горожане, мы с Джонатаном не могли говорить свободно — обязательно кто-нибудь подслушал бы наш разговор.

— Как очаровательно ты сегодня выглядишь, Ланни, — сказал Джонатан учтиво.

Это было совершенно невинное замечание, но Джонатан моего детства никогда бы не обратил внимания на мою внешность. Он на меня смотрел не более внимательно, чем, скажем, на других мальчиков.

Я не смогла ответить на комплимент. Я только покраснела.

Джонатан наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— Последние три недели были невыносимы. Приходи в свой амбар сегодня, за час до заката. Я с нетерпением буду ждать тебя там.

Конечно, в церкви я никак не могла спросить Джонатана о чем бы то ни было, не могла попросить его утешить мое смятенное сердце. И, честно говоря, что бы он мне ни сказал, это не удержало бы меня от встречи. Я сгорала от желания с ним увидеться.

В тот вечер все мои страхи развеялись. Целый час я чувствовала себя центром мира Джонатана. Чего еще можно было желать? Вся его суть выражалась в каждом прикосновении — в том, как он развязывал ленточки и расстегивал пуговицы на моей одежде, как он нежно гладил мои волосы, как целовал мои обнаженные плечи, покрытые пупырышками гусиной кожи. Потом мы лежали на сене, обнявшись, и какое же это было счастье — лежать рядом с ним, в его объятиях и чувствовать, как он крепко прижимается ко мне. Казалось, он, как и я, не хочет, чтобы хоть что-то могло нас разделить. Никакая радость не может сравниться с той радостью, когда получаешь то, чего жаждал, о чем молился. Я была именно там, где хотела быть, но теперь ощущала, как секунда бежит за секундой, и понимала, что мои домашние гадают, куда я подевалась.

Я неохотно убрала руки Джонатана со своей талии:

— Я не могу остаться. Я должна вернуться… но, знаешь, порой мне так хочется, чтобы я могла пойти еще куда-то, а не домой.

Я хотела сказать только одно: что мне не хочется покидать эту теплую гавань его объятий, но вышло так, что я проговорилась и сказала ему правду, которая сжигала меня огнем. Мне стало стыдно, я не должна была в этом признаваться, но слово — не воробей… Джонатан озадаченно посмотрел на меня:

— Почему, Ланни?

— Ну… порой мне кажется, что мне нет места в моей семье, — пробормотала я, чувствуя себя ужасно глупо перед Джонатаном. Ведь он, пожалуй, был едва ли не единственным человеком в нашем городке, который всегда был кем-то любим. Вряд ли он когда-либо чувствовал, что его счастье незаслуженно. — Невин — единственный сын. В один прекрасный день он унаследует ферму. Мои сестренки… Они такие хорошенькие. Все в городе любуются их красотой. Они наверняка удачно выйдут замуж. А я…

Даже Джонатану я не могла признаться в моем тайном страхе, в том, как я боюсь того, что всем безразлично, буду я счастлива или нет, что никому нет до меня дела — даже отцу с матерью.

Джонатан притянул меня к себе и заключил в объятия. Он держал меня крепко, а я пыталась отстраниться. Мне хотелось уйти — нет, не от Джонатана, а от своего стыда.

— Нет сил слушать, как ты говоришь такое, Ланни… но ведь я выбрал тебя, правда? Только с тобой мне так уютно и спокойно, только с тобой я так откровенен. Если бы я мог, я бы все время проводил с тобой. Отец, мать, лесорубы, десятники… Я бы ото всех отказался, лишь бы быть рядом с тобой. Только ты да я, вместе навсегда.

Мне так сладко было слышать его признание. Куда девался мой стыд… Его слова ударили мне в голову, как крепкий виски. Только поймите меня правильно: в ту пору он сам верил, что любит меня всем сердцем, а я не сомневалась в его искренности. Но теперь, когда я на тяжком опыте обрела мудрость, я понимаю, как глупо было говорить друг другу такие опасные слова! Мы были дерзки и наивны, думали, что наше чувство — любовь. Любовь может быть дешевой эмоцией, порой ее легко дарить, хотя тогда мне так вовсе не казалось. Оглядываясь назад, я понимаю: мы с Джонатаном просто заполняли пустоту в наших душах. Так морская волна загоняет песок в расселины скалистого берега. Мы — а может быть, только я — именовали любовью свои потребности. Но ведь морской прибой уносит назад все, что принес.

Джонатан не мог дать мне то, чего, как он говорил, ему хотелось бы. Он не мог отказаться от своей семьи, от своих обязанностей. Он мог и не говорить мне, что его родители никогда не согласятся, чтобы я стала его женой. Но в тот вечер, в холодном амбаре, я владела любовью Джонатана. Я владела ею, и тем яростней мне хотелось ее удержать. Он сказал мне о своей любви, а я не сомневалась, что люблю его. Это было доказательством того, что мы были суждены друг другу. Из всех душ, сотворенных Богом, только наши были соединены на небесах. Соединены любовью.

Так мы встречались только дважды за последующие два месяца. Истинное горе для влюбленных. Оба раза мы говорили очень мало (ну разве что Джонатан успел признаться, как сильно он по мне скучал). Мы спешили предаться любви. Мы торопились, боясь, что нас застигнут, а еще потому, что было очень холодно. Мы раздевались настолько, насколько было можно, чтобы не замерзнуть на сеновале. Мы ласкали и целовали друг друга. Мы отдавались друг другу так, словно это происходило в последний раз. Возможно, мы интуитивно чувствовали приближение невеселого будущего, отсчитывающего секунды до мгновения нашей разлуки. И после первой, и после второй встречи мы расстались торопливо. Я уходила, унося с собой запах тела Джонатана. Мои щеки пылали, но я надеялась, что дома все решат, что я разрумянилась на морозе.

Но каждое расставание приносило мне сомнения. Сейчас я обладала любовью Джонатана — но что это значило? Его прошлое было известно мне лучше, чем кому бы то ни было. Ведь он и Софию тоже любил и все-таки заставил себя забыть о ней — по крайней мере, так казалось. Как многие женщины, я могла уговорить себя, обмануть мыслями о том, что именно мне одной он будет верен. Моя слепота поддерживалась упрямой убежденностью в том, что узы любви скованы Господом, и люди никак не могли их разорвать, какими бы неловкими и болезненными ни оказались эти узы. Я должна была верить, что моя любовь восторжествует над всеми несовершенствами любви Джонатана ко мне. Ведь, в конце концов, любовь — это вера, а любая вера должна подвергаться испытаниям.

Теперь я знаю, что только глупцы ищут уверенности в любви. Любовь требует от нас столь многого, что в ответ мы пытаемся обрести гарантию ее долготы. Мы требуем постоянства, но кто может дать такое обещание? Мне следовало удовольствоваться той любовью — той дружеской, сострадательной, верной любовью, которую Джонатан питал ко мне с детства. Такая любовь вечна. А я вместо этого попыталась превратить его чувства ко мне в то, чем они не являлись, и в этой попытке я разрушила то прекрасное и вечное, что имела.



Порой самое большое горе проявляет себя отсутствием чего-то. Друг не приходит к тебе в обычное время, а вскоре после этого перестает с тобой дружить. Ты ждешь письма — а оно не приходит, а потом ты узнаешь о безвременной смерти. Той зимой у меня прекратились месячные. Не пришли один месяц, потом — второй.

Я молилась, чтобы у этого была другая причина. Я проклинала дух Софии, уверенная в том, что это она мне мстит. Но дух Софии было не так-то легко прогнать.

Она начала являться мне во сне. Порой ее лицо возникало посреди толпы, она смотрела на меня суровым, обвиняющим взглядом — и исчезала. Был еще другой сон. Он часто повторялся. В этом сне я была с Джонатаном, но он вдруг покидал меня, отворачивался, словно бы по безмолвному приказу, и не слушал моей мольбы остаться. А потом он появлялся с Софией. Я видела их издалека, они шли рука об руку, и Джонатан даже не думал обо мне. После этих снов я всегда просыпалась обиженная и одинокая.

От самого страшного сна я просыпалась резко, меня словно бы сбрасывал вставший на дыбы конь. Мне приходилось сдерживать крик, иначе могли проснуться сестры. Другие сны могли быть плодом моей больной совести, но этот сон не мог быть ничем иным, как прямым посланием от мертвой женщины. В нем я иду по пустому городу, ветер дует мне в спину. Я шагаю по улице, по колее, оставленной колесами повозок. Вокруг нет ни души. Никто не колет дрова, не слышно звяканья железа в кузнице. Вскоре я оказываюсь в лесу и иду по глубокому снегу к полузамерзшему Аллагашу. Я останавливаюсь там, где река сужается, и вижу Софию, стоящую на противоположном берегу. Она выглядит так, как тогда, когда ее вытащили из реки. Ее кожа посинела, волосы спутаны, пряди покрыты льдом, тяжелая мокрая одежда облепляет тело. Она — забытая возлюбленная, гниющая в могиле, а я на ее костях построила свое счастье. Ее мертвые глаза находят меня, а потом она указывает на воду. Она не произносит ни слова, но я понимаю, что она говорит мне: прыгай в реку и отними жизнь у себя и своего ребенка.

Я не смела рассказать о своем положении никому в своей семье — даже сестрам, с которыми обычно была близка. Пару раз мать отметила, что я грустна и рассеянна, но предположила, что это из-за месячных. Если бы только я могла поговорить с ней, но, увы, я не могла предать Джонатана. Я должна была сначала посоветоваться с ним и только потом могла поговорить с родителями.

Я ждала возможности увидеться с Джонатаном после церковной службы, но тут снова вмешалась стихия. Начались снегопады. Миновало несколько недель, прежде чем по городу можно было проехать. Я уже волновалась не на шутку. Я понимала, что если придется ждать дольше, я уже не смогу сохранить свою тайну. Все время, пока я не спала, я молила Бога дать мне шанс поговорить с Джонатаном как можно скорее.

Господь, похоже, услышал мои молитвы. Наконец на несколько дней вышло солнце, и часть свежевыпавшего снега растаяла. В ближайшее воскресенье мы смогли запрячь лошадь. Укутались в плащи, накидки, шарфы и одеяла, прижались друг к другу в повозке и отправились в церковь.

В церкви я чувствовала себя неловко. Конечно, Господь знал о моем положении, но мне казалось, что об этом знают все горожане. Я боялась, что у меня заметен живот и что все с него глаз не сводят, но, конечно, для этого еще было очень рано, да при таком количестве зимних одежек в любом случае ничего не было бы заметно. Я села поближе к отцу и всю службу пряталась за столбиком. Мне хотелось стать невидимой. Я ждала одного: возможности поговорить с Джонатаном после службы.

Как только пастор Гилберт закончил проповедь, я поспешила вниз по лестнице, не дожидаясь отца. На последней ступеньке я остановилась, ища глазами Джонатана. Вскоре он появился и протолкался ко мне через толпу. Не говоря ни слова, я решительно взяла его за руку и увела его за лестницу. Там мы могли говорить более или менее открыто.

Моя смелость заставила его занервничать. Он оглянулся через плечо — не заметил ли кто-то, что мы уединились без провожатых.

— Господи, Ланни, если ты думаешь, что я смогу поцеловать тебя здесь…

— Выслушай меня. Я беременна, — выпалила я.

Он отбросил мою руку. На его красивом лице отразилось смятение чувств: испуг, изумление, понимание. Он побледнел. Я догадывалась, что новость не обрадует Джонатана, но его молчание меня напугало.

— Джонатан, поговори со мной. Я не знаю, что делать.

Я потянулась к его руке.

Он искоса глянул на меня и кашлянул:

— Дорогая Ланни. Я сам не знаю, что сказать…

— Не такие слова хочет услышать девушка в этом положении! — Слезы застлали мне глаза. — Скажи мне, что я не одинока, скажи, что не бросишь меня. Скажи мне, что ты поможешь мне решить, что теперь делать.

Джонатан слушал меня с великой неохотой, но все же сдавленно выговорил:

— Ты не одинока.

— Ты не представляешь, как мне было страшно. Я с этой тайной столько дней была дома, и не с кем было поговорить. Я знала, что должна была сначала рассказать тебе, Джонатан. Иначе я не могла поступить.

«Говори же, говори, — мысленно подгоняла я его. — Скажи, что ты признаешься моим и своим родителям в том, что ты — соучастник моего грехопадения, что ты поступишь со мной, как подобает. Скажи, что ты до сих пор любишь меня, что ты женишься на мне».

Я затаила дыхание, слезы текли ручьями по моим щекам. Я едва держалась на ногах — так мне хотелось услышать от Джонатана эти слова.

Но Джонатан не смотрел на меня. Он уставился в пол:

— Ланни, я должен тебе кое-что сказать, но поверь мне: я бы лучше умер, чем сказал тебе об этом сейчас.

У меня закружилась голова, от страха я похолодела:

— Что может быть важнее того, о чем я тебе только что поведала?

— Я помолвлен. Все решилось на этой неделе. Мой отец сейчас в зале объявляет об этом, но я должен был разыскать тебя и сказать тебе сам. Мне не хотелось, чтобы ты услышала об этом от кого-то…

Он умолк, поняв, как мало мне теперь прока от его учтивости.

Пока мы взрослели, мы порой заговаривали о том, что Джонатан ни с кем не помолвлен. Помолвка вообще была не самым простым делом в таком малолюдном городке, каким был наш Сент-Эндрю. Лучших невест и женихов расхватывали рано, родители договаривались о брачных союзах своих детей, еще когда им было по шесть лет. Так что, если твое семейство не озаботилось этой проблемой заранее, потом для тебя могло не найтись достойной пары. Можно было подумать, что за Джонатана, молодого человека с такими средствами и таким положением в обществе, мечтают выдать свою дочь все родители в городе. Так оно и было, но ни он, ни его сестры до сих пор не были помолвлены. Джонатан говорил, что всё из-за надменности его матери: она считала, что для ее детей никто в Сент-Эндрю не ровня, что было бы лучше соединить их браком с отпрысками кого-то из деловых партнеров Чарльза в Бостоне. Время от времени какие-то переговоры начинались, и некоторые из них выглядели весьма перспективно, но Джонатану вот-вот должно было исполниться двадцать, а невесты у него так и не было.

У меня было такое чувство, словно мне вспороли живот мясницким ножом:

— Кто она?

Джонатан покачал головой:

— Сейчас не время говорить об этом. Нам стоит потолковать о твоем положении…

— Кто она? — крикнула она. — Я требую ответа!

Во взгляде Джонатана мелькнула растерянность:

— Одна из дочерей Мак-Дугала. Евангелина.

Мои сестры дружили с дочерьми Мак-Дугалов, но я не сразу вспомнила, которая из них Евангелина, потому что девочек было много — семеро. Все они были хороши собой — правда, их шотландская красота была немного сурова. Высокие, крепко сложенные, с жесткими рыжими курчавыми волосами. Летом их белые лица расцветали веснушками, словно бока речной форели. Я хорошо представляла себе миссис Мак-Дугал — практичную, домовитую, доброжелательную, с проницательным взглядом. Пожалуй, она была умнее своего мужа. Дела на ферме Мак-Дугалов шли неплохо, но все знали, что именно благодаря миссис Мак-Дугал они имеют приличный доход и занимают достойное положение среди горожан. Я попыталась представить себе Джонатана рядом с женщиной, похожей на миссис Мак-Дугал, и мне захотелось упасть к его ногам.

— И ты собираешься согласиться на эту помолвку? — сердито спросила я.

— Ланни, я не знаю, что сказать… Я не знаю, могу ли я… — Он взял меня за руку и попытался оттеснить в пыльный угол. — Договор с Мак-Дугалами подписан, объявление прозвучало. Не знаю, как мои родители посмотрят на наше с тобой… положение.

Я могла бы с ним поспорить, но понимала, что это тщетно. Брак был деловым договором, целью которого являлось процветание обоих семейств. От возможности альянса с таким семейством, как Сент-Эндрю, никто бы не отказался — и этому никак не мог помешать такой пустяк, как чья-то внебрачная беременность.

— Мне больно об этом говорить, но против нашего с тобой супружества будет много возражений, — проговорил Джонатан так мягко, как только мог.

Я устало покачала головой. Он мог мне ничего не говорить. Соседи уважали моего отца за спокойный характер и рассудительность, но в плане замужества и женитьбы его детей никто не считал верхом мечтаний, ибо мы были бедны, к тому же половина семьи исповедовала католицизм.

Немного погодя я хриплым голосом спросила:

— Евангелина… это та, которая младше Морин?

— Она самая младшая, — ответил Джонатан, немного помолчал и растерянно добавил: — Ей четырнадцать.

Самая младшая… Перед моим мысленным взором возникла девочка-подросток, которую сестры приводили к нам, чтобы поупражняться в вышивании крестиком. Маленькая бело-розовая куколка с золотыми локонами. Плаксивая.

— Значит, о помолвке объявлено, но день свадьбы не так уж близок — ведь ей всего четырнадцать…

Джонатан покачал головой:

— Старина Чарльз хочет, чтобы мы поженились этой осенью. Или в крайнем случае до конца года.

Я сказала о том, что было очевидно:

— Ему не терпится, чтобы ты продолжил род.

Джонатан обвил рукой мои плечи, заставил поднять голову. Мне так хотелось прижаться к нему — навсегда.

— Скажи мне, Ланни, как, по-твоему, нам следует поступить? Скажи, и я всеми силами постараюсь тебе помочь. Хочешь, чтобы я все рассказал своим родителям и чтобы они избавили меня от брачного контракта?

Холодная тоска охватила меня. Он сказал о том, что мне хотелось услышать, но я знала: он боится моего ответа. Было видно: ему совсем не хочется жениться на Евангелине, но он готов покориться неизбежному. Он не хотел, чтобы я сказала ему: «Да, я хочу, чтобы рассказал родителям о нас с тобой». И даже если бы я так сказала, толку было бы чуть. Я была ему не пара. Пусть его отец грезил о наследнике, но мать желала бы такого наследника, который был бы зачат на брачном ложе, чтобы этот мальчик появился на свет без всяких скандалов. Я понимала, что родители Джонатана добьются его женитьбы на Евангелине Мак-Дугал, а как только станет известно о моем интересном положении — мне конец.

Но был и другой способ. Не о нем ли я говорила Софии всего несколько месяцев назад?

Я сжала руку Джонатана:

— Я могла бы пойти к знахарке.

Его лицо озарилось благодарной улыбкой:

— Если ты сама этого хочешь…

— Я… я постараюсь как можно скорее побывать у знахарки.

— Я помогу деньгами, — пробормотал Джонатан и стал рыться в кармане. В следующее мгновение он вложил в мою ладонь большую монету.

На миг мне стало дурно. Мне хотелось дать ему пощечину, но я понимала, что гнев — не лучшая подмога. Я немного подумала и засунула монету за обшлаг перчатки.

— Прости меня, — прошептал он и поцеловал меня в лоб.

Джонатана позвали. Несколько голосов выкрикнули его имя, и оно эхом разлетелось по залу. Он быстро выскользнул из-за лестницы, чтобы нас не увидели вместе, а я поднялась на балкон, чтобы увидеть происходящее. Родня Джонатана стояла в проходе рядом со своей скамьей, самой близкой к кафедре. Это было самое почетное место в церкви. Чарльз Сент-Эндрю вышел на середину центрального прохода и поднял руки. Вид у него был более нервный и изможденный, чем обычно. Так он выглядел с осени. Одни говорили, что он сильно устает. Другие — что слишком много пьет, а третьи утверждали, что и пьет, и чересчур много балуется со служанками. Но с виду все выглядело так, словно он в одночасье постарел, поседел и осунулся. Теперь он быстро уставал и начинал клевать носом, как только пастор Гилберт открывал Библию. «Наверняка, — думала я, — скоро он перестанет ходить на городские собрания и будет посылать вместо себя Джонатана». В то время никто из нас не догадывался о том, что его дни сочтены. Ведь он выстроил этот город своими руками. Он был несгибаемым и отважным пионером фронтира, удачливым предпринимателем. Оглядываясь назад, я понимаю, что Чарльз именно поэтому хотел как можно скорее женить Джонатана и иметь как можно больше внуков. Старший Сент-Эндрю чувствовал, что его смерть не за горами.

По проходу к Чарльзу поспешили Мак-Дугалы. Мистер и миссис Мак-Дугал были похожи на парочку потрепанных уток, за которыми семенили утята. Семь девушек. Одни из них были аккуратно одеты и причесаны, а у других волосы были растрепаны, и из-под подола выглядывали кружева нижних юбок.

Самой последней шла младшая дочь, Евангелина. При виде ее у меня ком подкатил к горлу. Она была так красива… Совсем не похожа на грубую девушку с фермы. Она находилась на пороге женственности. Уже не дитя, но еще не женщина. Изящная, гибкая, с едва наметившимися округлостями груди и бедер, с ангельскими губками. Волосы у нее по-прежнему были золотые, они ниспадали на спину каскадами локонов. Ясно, почему мать Джонатана выбрала Евангелину: она была ангелом, посланным на землю и достойным ее старшего сына.

Я могла бы разрыдаться, но я прикусила губу и смотрела. Евангелина встала рядом с Джонатаном, едва заметно поклонилась ему и украдкой глянула на него из-под чепчика. Он, сильно побледнев, кивнул в ответ. Все прихожане заметили этот безмолвный диалог и сразу поняли, что он означал.

— Давно уж пора им было приискать ему женушку, — пробормотал кто-то позади меня. — Может, хоть теперь по бабам таскаться перестанет, как пес за течными сучками.

— Ну и ну! Девчонка-то совсем дитя…

— Да тише ты! Шесть годков разницы всего-то. Многие мужья намного старше своих жен…

— Это верно. Через несколько лет, как станет ей восемнадцать-двадцать, так и вообще разница не будет чувствоваться. Но чтобы четырнадцать… Ты про нашу дочурку подумай, Сара-Бет. Ты бы хотела, чтобы она вышла за этого парня, Сент-Эндрю?

— Боже упаси! Нет, конечно!

Остальные дочери Мак-Дугалов неровным кругом встали около Джонатана и его родителей, а Евангелина смущенно стояла за спиной своего отца. «Не время тебе теперь смущаться, — подумала я тогда, изо всех сил напрягая слух. — Он женится на тебе. Этот красавец станет твоим мужем, и с ним ты будешь каждую ночь делить ложе. Но отдавать ему сердце опасно, и ты должна быть к этому готова. Иди же, встань рядом с ним».

Наконец, вняв уговорам родителей, Евангелина неловко вышла из-за спины отца. Она была похожа на новорожденного теленка, пытающегося удержаться на ногах. Только тогда, когда они с Джонатаном оказались рядом, я воочию увидела, что Евангелина и вправду совсем ребенок. Джонатан был намного выше ее ростом. Я представила их лежащими рядом. Впечатление было такое, словно он мог раздавить ее, расплющить. Она была маленькой, миниатюрной и от волнения дрожала, как осиновый лист.

Джонатан взял ее за руку и шагнул ближе к ней. В этом жесте было нечто галантное, покровительственное. А потом он наклонился и поцеловал Евангелину. Это был не тот поцелуй, которыми он одаривал меня, который пробивал тебя током с головы до ног. Но он поцеловал Евангелину на глазах у родителей и всей общины, а значит, это был знак: он согласен с брачным контрактом. На глазах у всех. И у меня.

И тогда я поняла, что мне хотел сказать призрак Софии во сне. Она не требовала, чтобы я убила себя и тем самым была наказана за то, что сделала с ней. Она говорила: меня ждет жизнь, полная разочарований, если я не перестану любить Джонатана, как любила его она. Слишком сильная любовь может стать ядом и принести великое горе. Но где же противоядие? Разве можно приказать сердцу? Разве можно избавиться от любви? «Проще утопиться», — словно бы говорила мне София.

Вот какие мысли метались в моей голове, пока я стояла на балконе. Слезы набегали на глаза, ногти впивались в мягкую сосновую древесину столбика, за который я держалась. Я стояла так высоко, что могла бы прыгнуть вниз и разбиться. Но я не сделала этого. Уже тогда я думала о ребенке, жившем внутри меня. Я развернулась и побежала вниз по лестнице, не в силах больше смотреть на это зрелище.

Глава 12

Из церкви я ехала домой с отцом молча. Он поглядывал на меня. Я сидела, закутавшись в теплый плащ и шаль, но дрожала, и зубы у меня стучали, хотя солнце вышло из-за туч и залило все вокруг светом. Отец ничего не говорил. Он явно понимал, что мое дурное настроение вызвано вестью о помолвке Джонатана. Мы остановились около обшарпанной католической церкви. Мать, Невин и сестры ждали нас, стоя на снегу. У них от холода посинели губы, и они стали корить нас за то, что мы так сильно опоздали.

— Ладно, потише, — сурово сказал мой отец, пока все рассаживались в повозке. — Мы не просто так опоздали. После службы было объявлено о помолвке Джонатана.

Ясное дело, особой радости никто из моей родни не выразил. Сестры озабоченно переглянулись, а Невин съязвил:

— Жаль мне эту девушку, кто бы она ни была!

Когда мы подъехали к нашей ферме, брат принялся распрягать лошадь, отец пошел поглядеть на коров, а сестры решили проверить кур и овец. Я уныло пошла за матерью в дом. Мать тут же захлопотала в кухне, она собралась готовить ужин. Я, не раздеваясь, села на стул у окошка.

Моя мать была умная женщина.

— Хочешь чашку чая, Ланор? — крикнула она, стоя у очага.

— Мне все равно, — ответила я, стараясь унять тоску в голосе.

Сидя спиной к матери, я услышала, как звякнул тяжелый котелок, который мать подвесила над огнем, как заплескалась в нем талая вода, которую мать налила из ведра.

— Я знаю, ты расстроена, Ланор. Но ты ведь понимала, что такой день рано или поздно придет, — наконец проговорила мать — по-доброму, но твердо. — Ты знала, что в один прекрасный день господин Джонатан женится, а ты выйдешь замуж. Мы тебе говорили, что никуда не годится такая крепкая дружба с парнем. Теперь ты видишь, что мы имели в виду.

Слеза скатилась по моей щеке. Я позволила себе это только потому, что мать меня не видела. На меня навалилась ужасная слабость, словно меня на поле затоптал копытами бык. Мне нужно было к кому-то обратиться. В те мгновения, сидя у окна, я поняла: если я никому не поведаю о своей тайне, то просто умру. Вопрос был в том, кому в своей семье я могла довериться.

Мать была всегда добра к детям. Она защищала меня, когда отец выходил из себя и становился слишком суровым. Она была женщина, она была беременна шесть раз. Двое ее детей были похоронены на кладбище у церкви. И, конечно же, она должна была понять, каково мне, и должна была защитить меня.

— Мама, я должна тебе кое-что сказать, но я боюсь. Я не знаю, что вы с отцом скажете. Прошу тебя, дай мне слово, что ты будешь по-прежнему любить меня после того, как я тебе все расскажу, — проговорила я дрожащим голосом.

Сдавленный крик сорвался с губ моей матери. Звякнула, ударившись об пол, оброненная ею ложка. Я поняла: больше ничего говорить не надо. Она давала мне советы, она меня умоляла, подсказывала, как будет лучше, и вот теперь ее худшие опасения сбылись.



Невину пришлось снова запрячь лошадь и отвезти сестер к Дейлам, на другую сторону долины. Там они должны были пробыть, пока их не заберет отец. Я осталась наедине с родителями. За окнами темнело. Я сидела на табурете посередине комнаты. Мать тихонько плакала у огня. Отец ходил из угла в угол.

Еще ни разу в жизни я не видела отца таким рассвирепевшим. Его лицо побагровело и распухло, костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели. Наверное, он меня не ударил только потому, что мое лицо было залито слезами.

— Как ты могла это сделать? — крикнул отец. — Как ты могла отдаться этому мерзавцу Сент-Эндрю? Ты что же, не лучше обычной шлюхи? Что на тебя нашло?

— Он любит меня, отец…

Эти слова переполнили чашу терпения отца. Он развернулся и влепил мне увесистую пощечину. Даже мать испуганно ахнула. Мне было очень больно, но не боль, а сила отцовского гнева испугала меня.

— Он так тебе сказал? Неужели ты такая дура, что поверила ему, Ланор?

— Ты ошибаешься. Он действительно любит меня…

Отец занес руку для нового удара, но сдержался:

— А ты не думаешь, что он такое говорил каждой своей девушке, чтобы та удовлетворила его желание? Если его чувство к тебе искренне, почему же он обручился с этой девицей Мак-Дугал?

— Я не знаю, — выдохнула я, утирая слезы со щек.

— Киеран, — резко проговорила мать, — не будь так жесток.

— Это суровый урок, — рявкнул отец, оглянувшись через плечо. — Мне жаль Мак-Дугалов, мне жалко крошку Евангелину, но я бы не желал такого зятя, как Сент-Эндрю.

— Джонатан не такой уж плохой, — возразила я.

— Да ты сама послушай, что говоришь! — взревел отец. — Ты защищаешь мужчину, который тебя обрюхатил, а теперь он не стоит рядом с тобой, он не рассказывает твоим родителям об этом вместе с тобой! Как я понимаю, этот подонок знает, что ты в положении…

— Знает.

— А наш староста? Как думаешь, у Джонатана хватило пороху обо всем рассказать отцу?

— Я… не знаю.

— Сильно сомневаюсь, — буркнул отец и снова принялся расхаживать по комнате. Его каблуки громко стучали по дощатым половицам. — Но мне все равно. Не желаю знаться с этой семейкой. Ты меня слышишь? Не желаю. Я принял решение, Ланор: мы отошлем тебя из дома, и ты родишь. Далеко отсюда. — Он уставился в одну точку. — Мы пошлем тебя на несколько недель в Бостон, как только кончится весенняя распутица. Там есть место, где ты сможешь родить свое дитя. Это приют. — Он зыркнул на мать. Та опустила взгляд и кивнула. — Сестры-монахини подыщут для твоего ребенка дом, отдадут в хорошую католическую семью. Об этом просит твоя мать.

— Вы хотите отнять у меня мое дитя? — Я была готова встать с табурета, но отец положил руку мне на плечо и заставил сесть:

— Именно так. Ты не можешь привезти свой позор с собой в Сент-Эндрю. Я не могу позволить, чтобы соседи узнали, что ты стала очередным завоеванием этого мерзавца.

Я снова разрыдалась. Ребенок был всем, что мне осталось от Джонатана; как я могла отдать его?

Мать подошла ко мне и взяла меня за руки:

— Ты должна подумать о своей семье, Ланор. Подумай о сестрах. Подумай, какой будет стыд, если слухи поползут по городу. Кто захочет, чтобы их сыновья женились на твоих сестрах после такого?

— Я думала, что мой грех — это мой грех и мои сестры тут ни при чем, — хрипло выговорила я, но понимала, что мать права. Добропорядочные горожане заставят моих сестер — и моих родителей — страдать за мой блуд. Я подняла голову: — Значит… ты не расскажешь старосте о том, что я в положении?

Отец перестал ходить по комнате и повернулся ко мне лицом.

— Я не доставлю этому старому ублюдку такого удовольствия. Он не узнает, что моя дочь не устояла перед его сынком. — Он покачал головой. — Можешь думать обо мне что хочешь, Ланор. Клянусь, я поступаю так, как будет лучше для тебя. Знаю, что должен попытаться спасти тебя от окончательного падения.

Но я не чувствовала благодарности. Я не хотела, чтобы меня отсылали из дома! Я была так себялюбива, что в те моменты думала не о родне, не о том, какое это горе для них. Я думала о Джонатане. Меня заставят покинуть дом, и я больше никогда не увижу Джонатана. Эта мысль кинжалом вонзалась в мое сердце.

— Мне обязательно нужно уехать? — жалобно спросила я. — Почему мне нельзя пойти к знахарке? Тогда я могла бы остаться. И никто бы ничего не узнал.

Ледяной взгляд отца ранил меня глубже, чем если бы он меня снова ударил:

— Я бы все знал, Ланор. Я бы знал, твоя мать знала бы. Некоторые семьи такое бы пережили, но… мы не можем тебе позволить. Это будет ужасный, чудовищный грех, намного страшнее того, который ты уже совершила.

Значит, я была не только плохой дочерью и беспомощной куклой, с которой тешился Джонатан. В сердце своем я была готова стать безбожной убийцей. В это мгновение мне хотелось умереть, но одного стыда было мало.

— Я понимаю, — пробормотала я, утирая со щек остывшие слезы.

Я решила больше не плакать при отце.



Стыд и ужас не покидали меня всю ночь. Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется глупым, что мне было так стыдно и страшно. Но тогда я была всего лишь одной из жертв религиозных и общественных убеждений. Я дрожала и плакала под крышей родительского дома. Меня придавливал к земле груз отцовских требований. Маленькой беспомощной душе предстояло изгнание в темный, жестокий мир. Пройдет много лет, прежде чем я прощу себя. Мой отец считал меня распутницей и чудовищем, и он был готов увезти меня от единственного, что имело для меня значение. Я не представляла, как смогу жить дальше.



Большая и худшая часть зимы миновала. Короткие сумрачные дни становились все длиннее и светлее. Все чаще голубело небо, прежде почти постоянно имевшее цвет старой серой фланели. Я гадала, так ли же заметно меняюсь я, нося под сердцем ребенка, или просто выдумываю все перемены. В конце концов, я всегда была стройна, а от тоски потеряла аппетит. Одежда не была мне тесна, хотя я этого опасалась. Наверное, мое воображение подстегивало чувство вины. Порой я гадала, думает ли обо мне Джонатан, знает ли он, что меня собираются отослать из дома, переживает ли из-за того, что покинул меня. Возможно, он предполагал, что я поступила так, как обещала, — сходила к знахарке, и у меня произошел выкидыш. А может быть, он был занят приготовлениями к свадьбе. Я ничего не могла узнать: родители запретили мне посещать воскресные службы, поэтому у меня была отнята единственная возможность увидеться с Джонатаном.

Дни тянулись с удручающим однообразием. Отец все время занимал меня делами. Мы вставали до света, а к ночи я падала на кровать без сил. И ночи не приносили мне облегчения, потому что мне часто снилась София, поднимавшаяся из вод студеного Аллагаша, стоявшая посреди кладбища, словно столп дыма, бродившая в темноте вокруг нашего дома, как привидение, не нашедшее упокоения. Быть может, ее дух находил какую-то радость в моих терзаниях?

Перед сном я вставала на колени у кровати и гадала, богохульно ли просить Бога избавить меня от этих страданий. Если изгнание должно было стать для меня наказанием за тяжкий грех, то смела ли я просить Господа о сострадании или должна была смиренно принять свою участь?

Зима шла на убыль. Мои сестренки становились все грустнее. Приближался день моего отъезда. Сестры старались проводить как можно больше времени со мной. Они не говорили со мной об отъезде, просто сидели рядом со мной, обнимали меня, мы прижимались лбами друг к дружке. Вместе с матерью они спешно латали и штопали мою одежду. Им не хотелось, чтобы я уехала из дому оборванкой. Они даже сшили мне новый теплый плащ из прошлогодней весенней шерсти.

Неизбежное невозможно откладывать вечно, и вот как-то вечером, когда дороги окончательно подсохли после таяния снегов, отец сказал мне, что все готово. В следующее воскресенье я должна была покинуть город на повозке лавочника в сопровождении городского учителя, Титуса Аберкромби. От Преск-Айла мы должны были отправиться на дилижансе до Кэмдена, а потом по морю — до Бостона. Единственный в нашем доме сундук был набит моими вещами и стоял у дверей. Отец вручил мне лист бумаги, на котором были написаны имена всех, к кому мне предстояло обратиться, — капитана корабля и настоятельницы монастыря. Эту бумагу я зашила под подкладку нижней юбки вместе с небольшими деньгами, которые могли мне дать родители. Мои сестры в ту ночь спали рядом со мной на большой кровати. Им не хотелось расставаться со мной.

— Я не понимаю, почему отец отсылает тебя из дома.

— Он не желает ничего слушать, как мы его ни упрашиваем.

— Мы будем скучать по тебе.

— Мы еще увидим тебя? Ты приедешь к нам на свадьбу? Ты будешь стоять рядом с нами, когда будут крестить наших детей?

Из-за вопросов сестер у меня на глаза набегали слезы. Я нежно поцеловала сестренок в лоб и крепко обняла:

— Конечно, мы увидимся. Я уезжаю ненадолго. Не надо больше плакать, ладно? Столько всего случится, пока меня не будет, что вы даже не заметите, что меня нет рядом с вами.

Сестры плакали и обещали вспоминать обо мне каждый день. Наплакавшись, они заснули, а я всю ночь пролежала без сна, радуясь этим последним часам покоя.



На рассвете мы подъехали к тому месту, где собирались возницы. Днем раньше они привезли в лавку Уотфордов всякую всячину — муку, отрезы тканей, швейные иглы, чай. Теперь они запрягали лошадей. Шестеро возниц суетились около трех больших фургонов, в последний раз проверяя упряжь. Они смущенно поглядывали на моих родных, сгрудившихся вокруг меня. Сестры и мать крепко обнимали меня, заливаясь слезами. Отец и Невин стояли поодаль — суровые и равнодушные с виду.

Один из возниц кашлянул. Он не хотел нам мешать, но ему нужно было уехать вовремя.

— Тебе пора, Ланор, — сказал мой отец. — Садитесь в повозку, девочки, — велел он сестрам.

Затем он дождался, пока мать в последний раз обнимет меня. Невин помог вознице загрузить мой сундук в пустой фургон. Отец обратился ко мне:

— Это для тебя возможность искупить грех, Ланор. Господь готов дать тебе еще один шанс, поэтому не будь легкомысленна. Мы с матерью станем молиться, чтобы ты благополучно разрешилась от бремени, но даже не думай отказаться от помощи монахинь, которые возьмутся пристроить твоего ребенка в хорошую семью. Я приказываю тебе не оставлять себе это дитя. Если же ты ослушаешься меня, лучше тебе никогда не возвращаться в Сент-Эндрю. Если ты не станешь добропорядочной христианкой, я больше не желаю видеть тебя.

Потрясенная словами отца, я пошла к фургону, где меня ждал Титус. С великой галантностью он помог мне забраться в фургон и сесть на скамью рядом с ним.

— Моя дорогая, мне крайне приятно сопровождать вас до Кэмдена, — произнес он сдержанно, хотя и дружелюбно.

Прежде я не раз слышала, как Титуса передразнивал Джонатан. Я же Титуса не знала совсем, потому что не ходила в школу и слышала о нем только из рассказов Джонатана. Он был приятным пожилым джентльменом, с виду типичный ученый: длинные руки и ноги, небольшой животик, выросший с годами. Почти все волосы у него выпали, а те, что остались, поседели. Его лысину обрамлял серебристый венчик, как у Бенджамина Франклина. Титус был одним из немногих мужчин в городе, кто носил очки. За этими стеклышками в тонкой проволочной оправе его глаза казались совсем маленькими и слезящимися. Летние месяцы Титус проводил в Кэмдене, где обучал детей своего двоюродного брата латыни за кров и еду, поскольку все школьники в Сент-Эндрю трудились на родительских фермах до самой осени.

С нами ехал еще один пассажир — один из лесорубов. Он поранился и возвращался в Кэмден, домой, чтобы подлечиться. Его рука была обмотана чистыми тряпицами. Фургон тронулся с места. Я расплакалась и, заливаясь слезами, стала махать рукой матери и сестрам.

Фургоны, грохоча колесами, выкатились из города. Ком подкатил к горлу, мое сердце до боли сжалось. Я смотрела на городок, тающий вдали, и прощалась со всеми — и с тем единственным, кого я любила.

Глава 13

Дорога на Форт-Кент

Наши дни



До границы уже не так далеко. Хотя Люк не ездил в эту сторону уже несколько лет — с того раза, когда они семьей выбрались в краткосрочный и не самый веселый отпуск, — он почти уверен, что сможет найти путь без карты. Он выбирает объездные дороги. Так ехать медленнее и дольше, но зато меньше шансов напороться на патрульных или еще каких-то полицейских. Их в этих краях не так много, так что их просто не хватает для патрулирования объездных дорог и маленьких городков. Скоростное шоссе — вот где беда. Лишь скоростные шоссе приносят хоть какой-то доход штату, потому что только там происходят аварии, только там любители быстрой езды могут столкнуться с неуклюжими большегрузными фурами.

Люк крепко сжимает руль одной рукой. Его пассажирка упрямо смотрит только вперед, покусывая нижнюю губу. Сейчас она еще больше похожа на девушку-подростка. Скрывает тревогу под вуалью нетерпения.

— Ну, — говорит Люк, пытаясь немного снять напряженность. — Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Вы не могли бы сказать мне, каково это… быть такой, как вы?

— Я себя особенной не чувствую.

— Правда?

Ланни откидывается на спинку сиденья и опирается на подлокотник:

— Я не чувствую никакой разницы — по крайней мере, мои дни не отличаются один от другого. Нет ничего такого, на что можно было бы обратить внимание. Я не наделена никакой суперсилой — ничего подобного. Я — не персонаж из книжки комиксов.

Она улыбается, чтобы он не подумал, что задал глупый вопрос.

— Ну а как насчет того, что вы сделали в смотровой палате? Этот разрез… Больно было?

— Не очень. Боль едва ощущается, она притупленная — наверное, так чувствуют боль те, кого оперируют под сильным наркозом. Только тот, кто сделал тебя таким, может заставить тебя по-настоящему ощущать боль. Это было так давно, что я уже забыла, каково это.

— Это с вами сделал кто-то? — недоверчиво спрашивает Люк. — Какой-то человек? Как это произошло?

— Скоро расскажу, — с улыбкой отвечает Ланни. — Наберитесь терпения.

От осознания того, что это чудо сотворено руками человека, у Люка кружится голова. Он словно видит окрестности с другого ракурса, и все кажется ему еще более невероятным, невозможным. Ему кажется, что эта красивая и хитрая женщина его обманывает.

— Как бы то ни было, — продолжает Ланни, — я почти та же, какой была до того момента, за исключением… Знаете, я почти совсем не устаю. То есть физической усталости не чувствую. А вот эмоционально порой устаю очень сильно.

— Что-то вроде депрессии?

— Да, пожалуй, это можно так назвать. Для этого, наверное, много причин. Чаще всего я думаю о тщетности моей жизни, о том, что у меня нет иного выбора, как только жить и жить без конца, день за днем. Какой смысл терпеть эту пытку одной? Разве что только это наказание за все то зло, что я натворила, за то, как я обращалась с людьми? Вряд ли я смогу что-то изменить. Я не могу вернуться в прошлое и исправить совершенные мною ошибки.

Люк ожидал не такого ответа. Он меняет руку на руле, и тот сильно вибрирует под его ладонью. Машина едет по участку дороги, усыпанному гравием.

— Не хотите, чтобы я вам что-нибудь прописал? — спрашивает Люк.

Ланни смеется:

— Типа антидепрессантов? Не думаю, что от них будет толк.

— Лекарства на вас не действуют?

— Скажем так: у меня очень сильная лекарственная устойчивость. — Ланни отодвигается к окну. — Забытье — вот единственный способ хоть немного иногда подлечить голову.

— Забытье? Вы имеете в виду алкоголь? Наркотики?

— Мы не могли бы перестать говорить об этом?

В конце фразы голос Ланни дрожит.

— Конечно. Вы голодны? Вы же, наверное, давно не ели? Не хотите, чтобы мы остановились перекусить? Неподалеку от Форт-Кента есть местечко, где пекут неплохие пончики.

Ланни грустно качает головой:

— Я теперь не чувствую голода. Бывает, проходит несколько недель, прежде чем я вспоминаю о еде. И о питье тоже.

— А как насчет сна? Подремать не хотите?

— Сплю я тоже мало. Я просто забываю про сон. В конце концов, во сне самое приятное, когда кто-то спит рядом с тобой, верно? Теплое тело, тяжесть обнимающей тебя руки… Это так уютно, правда? Ваше дыхание начинает попадать в такт, становится синхронным. Это просто божественно.

«Значит ли это, что она давно не спала в одной постели с мужчиной? — гадает Люк. — Но как же тогда этот мертвец в морге и смятая постель в мотеле — что это означает? Может быть, она все-таки играет со мной, морочит мне голову и скрывает свою истинную суть?»

— Вы скучаете из-за того, что рядом с вами в постели нет вашей жены? — чуть погодя спрашивает Ланни.

Конечно, Люк скучал по жене, хотя она всегда спала плохо и зачастую будила его, ворочаясь с боку на бок или разговаривая во сне. Но он любил смотреть на нее, спящую, возвращаясь с вечернего дежурства среди ночи. Любовался ее стройной, изящной фигуркой, накрытой одеялом, любовался тем, как она безмятежно дышит. Копна ее золотистых волос лежала на подушке, ее губы чуточку приоткрыты. Почему-то, когда он глядел на спящую жену, она казалась ему особенно красивой. При воспоминании об этих интимных моментах у Люка ком подкатил к горлу. Он не может рассказать малознакомому человеку о своем одиночестве и тоске, поэтому молчит.

— Давно она ушла, ваша жена? — спрашивает Ланни.

Люк пожимает плечами:

— Уже почти год прошел. Она собирается замуж за свою школьную любовь. Уехала в Мичиган. И забрала обеих наших дочерей.

— Это… ужасно. Мне очень жаль.

— Не надо меня жалеть. У меня такое впечатление, что ваша ситуация куда хуже.

У Люка снова возникает ощущение, испытанное им в морге: он сбит с толку из-за ощущения несоответствия истории Ланни реальному миру. Как такая история может быть правдой?

Как раз в это мгновение Люку кажется, что он замечает в зеркале заднего вида черно-белую патрульную машину. Он сворачивает вправо. «Интересно, они уже какое-то время едут за нами, а я их не замечал? — гадает Люк. — Может быть, за нами уже объявлена погоня?» Ему, человеку, который ни разу не конфликтовал с законом, эта мысль особенно неприятна.

— В чем дело? — спрашивает Ланни, резко выпрямляя спину. — Что-то случилось, по вашему лицу вижу.

Люк смотрит в зеркало заднего вида:

— Спокойно. Не хотелось бы вас пугать, но впечатление такое, что за нами погоня.

Часть II

Глава 14

Бостон 1817 год



Путь на юг в торговом фургоне занял две недели. Он огибал восточную границу Великих Северных Лесов в большом отдалении от горы Катадин,[8] так что мы не видели ее снежной вершины, а затем дорога шла вдоль реки Кеннебек[9] до самого Кэмдена. Эта часть штата была почти безлюдной. Она и теперь не слишком плотно заселена, а тогда там почти не было людей. Изредка мы проезжали мимо трапперов,[10] время от времени останавливались вместе с ними на ночевку; возницам не терпелось с кем-нибудь распить бутылку виски.

Встречавшиеся нам трапперы были в основном из Французской Канады — или суровые, закаленные люди, или чудаки. Это занятие подходило тем, кто по натуре был либо отшельником, либо ярым поборником независимости. Некоторые из охотников показались мне полубезумцами. Они что-то нервно бормотали себе под нос, пока чистили и смазывали ружья, а потом принимались свежевать тушки пойманных в капканы зверей. Замерзших животных укладывали у костра, а когда тушки подтаивали, трапперы доставали особые ножи с тонкими лезвиями и начинали снимать со зверьков шкурки. Мне было тошно смотреть на то, как обнажается мокрая, красная плоть убитых животных. Не имея желания сидеть у костра с охотниками, я вместе с Титусом уходила к фургонам, а возницы с трапперами сидели у жаркого костра и пили виски.

Меня совсем не радовало изгнание, но, с другой стороны, я всегда мечтала повидать мир за пределами нашего городка. Жизнь в Сент-Эндрю была простая, но оказалось, что наш городок весьма цивилизован в сравнении с большой частью страны, где почти никто не обитал. Помимо трапперов, мы мало кого встретили по дороге до Кэмдена. Индейцы, коренные обитатели этих мест, давно ушли отсюда, но некоторые из них остались жить в поселениях европейцев или помогали трапперам. Ходили рассказы о поселенцах, которые, подражая индейцам, уходили из городов и устраивали нечто вроде индейских поселков, но таких было немного, и после первой зимы они обычно сдавались.

Путь через Великие Северные Леса обещал быть мрачным и таинственным. Пастор Гилберт предупреждал о том, что в этих краях путников подстерегают злые духи. Лесорубы клялись, что видели тут троллей и гоблинов — и этого следовало ожидать, поскольку большинство лесорубов были родом из Скандинавии, где про этих страшилищ рассказывали в сказках. Великие Северные Леса были дикими, эта часть страны словно бы сопротивлялась человеку. Проникать туда было рискованно. Там тебя могли съесть или превратить в дикаря, который на самом деле живет в каждом из нас. Большинство жителей Сент-Эндрю утверждало, что не верит во все эти россказни, но отправиться в одиночку в лес ночью мало кто решился бы.

Некоторые возницы любили пугать друг дружку, рассказывая страшные истории у костра. Это были истории про призраков, которых видели на кладбище, или про демонов, которые гнались за путниками в лесу. Я старалась по возможности избегать этих рассказов, но часто ничего не могла поделать, потому что костер был только один, а все мужчины жаждали развлечься. Судя по жутким рассказам возниц, они были либо отъявленными храбрецами, либо записными трусами, потому что, несмотря на свои байки про бродячих духов и баньши,[11] все равно были готовы водить фургоны по этим безлюдным мрачным лесам.

Большинство историй рассказывали про привидения. Я слушала их, и вдруг мне стало ясно, что у всех призраков есть нечто общее: они преследуют живых, потому что у них на земле остались незаконченные дела. То ли они были убиты, то ли сами наложили на себя руки — в любом случае призраки не желали уходить в загробный мир, потому что чувствовали, что им больше место среди живых, чем среди мертвых. Иногда желая отомстить тому, кто был повинен в его смерти, а иногда не желая покидать возлюбленного, призрак держался поблизости от тех, с кем жил в свои последние дни. И конечно, я стала думать о Софии. Если уж кто-то имел право вернуться в этот мир привидением, так это она. Разгневалась ли бы София, вернувшись и обнаружив, что та, которая более всех была повинна в ее самоубийстве, покинула город? Отправилась ли бы она следом за мной? Быть может, она прокляла меня, лежа в могиле? Быть может, из-за нее я теперь так страдала? Я слушала жуткие рассказы возниц и только укреплялась в мысли о том, что проклята за свой грех.

Поэтому я испытала необычайную радость и облегчение, когда на нашем пути все чаще начали попадаться небольшие поселения; это означало, что мы приближаемся к более населенной, южной части территории Мэн, и мне уже не так долго осталось терпеть компанию возниц. И верно: через несколько дней пути вдоль реки Кеннебек мы прибыли в Кэмден — большой город на берегу океана. Там я впервые в жизни увидела море.

Возница высадил нас с Титусом около порта, как было уговорено с моим отцом. Я взбежала на самый длинный причал и долго смотрела на зеленую морскую воду. Каким особенным был этот запах океана — соленый, грязный, грубый. Ветер был очень холодный и сильный — такой сильный, что почти невозможно было дышать. Ветер бил в лицо и развевал мои волосы. Он словно бросал мне вызов. В то же время океан был не похож ни на что из того, что я прежде видела. Из водных пространств раньше я видела только реку Аллагаш. Она была широкая, но все же ее противоположный берег был виден, были видны росшие вдоль него деревья. А когда я стояла лицом к океану, я видела только горизонт, и мне казалось, что океану нет ни конца ни края.

— Знаете, барышня, первые мореплаватели, отправившиеся в Америку, боялись, что упадут с края света, — услышала я голос Титуса.

Зеленый прибой и испугал, и заворожил меня. Я не могла оторвать глаз от океана, хотя успела промерзнуть до костей.

Учитель отвел меня в контору начальника порта. Там нас ждал старик с красным, обветренным лицом. Он указал нам, как пройти к небольшому кораблю, на котором я могла доплыть до Бостона, но предупредил, что судно тронется в путь только около полуночи, когда начнется прилив. Он предложил мне скоротать время в пабе. Там я могла поесть и попытаться уговорить хозяина позволить мне несколько часов поспать, если отыщется свободная кровать. Даже указал мне дорогу к ближайшему постоялому двору. Наверное, он пожалел меня, потому что я от впечатлений почти лишилась дара речи. «Если Кэмден такой большой город, — думала я, — то каков же Бостон?»

— Мисс Мак-Ильвре, — вмешался Титус, — я вынужден возразить. Вы не можете без сопровождения отправиться в паб. Нельзя вам также расхаживать в одиночку по улицам Кэмдена, пока вы будете ждать отправления корабля. Однако меня ждут в доме моего кузена. Я никак не могу оставаться с вами до конца дня.

— Какой еще у меня выбор? — спросила я. — Если у вас будет легче на сердце, проводите меня до паба и проверьте, все ли там пристойно, а потом поступайте, как пожелаете. Тогда вас не будет мучить совесть из-за того, что вы нарушили обещания, данные моему отцу.

В своей жизни я видела один-единственный паб — маленькое заведение Дотери в Сент-Эндрю. А этот паб в Кэмдене был просто огромен. Две барменши, длинные столы со скамьями, горячие блюда на заказ. Пиво здесь оказалось намного вкуснее, и я с горечью подумала о том, что жители моего городка очень многого лишены. Несправедливость сильно потрясла меня, хотя я не чувствовала себя достойной каких-либо привилегий. Я тосковала по дому и жалела себя, но скрывала свои чувства от Титуса, которому не терпелось отправиться по своим делам. В результате Титус решил, что в этом пабе нет ничего дурного, и передал меня на попечение хозяина заведения.

Я поела и нагляделась на незнакомцев, заходивших в паб, а потом приняла предложение хозяина вздремнуть на лежанке в кладовой до отправления корабля. Видимо, путешественники частенько коротали время в этой гостинице. Он обещал разбудить меня после захода солнца — задолго до того времени, когда мне нужно будет вернуться в порт.

Я лежала на узкой койке в кладовой без окон и обдумывала свое положение. Именно тогда, свернувшись калачиком в темноте и прижав руки к груди, я осознала, как одинока. Я выросла в маленьком городке, где меня все знали, где не было вопросов о том, где мое место, кто обо мне позаботится. Ни здесь, ни в Бостоне меня никто не знал и знать не хотел. Тяжелые слезы покатились по моим щекам. Мне было так жалко себя, так жалко… Я просто не в силах была представить себе тогда, как мог отец так сурово наказать меня.

Я очнулась в темноте, услышав стук в дверь.

— Тебе пора вставать, — крикнул хозяин, стоя по другую сторону двери, — иначе пропустишь свой корабль.

Я расплатилась с ним несколькими монетами, вынутыми из-за подкладки плаща, и согласилась на его предложение проводить меня до конторы начальника порта.

Быстро темнело и холодало. С океана к берегу потянулся туман. Людей на улицах было мало. Редкие пешеходы спешили домой, чтобы спрятаться от холода и тумана. Было страшновато. Я словно бы шла по мертвому городу. Хозяин гостиницы был очень добр ко мне. Несмотря на поздний час, он проводил меня до самого порта. Вскоре стал слышен плеск волн.

Сквозь туман я увидела силуэт корабля, который должен был доставить меня в Бостон. На палубе горели фонари и освещали палубу и мачты. Полным ходом шли приготовления к отплытию: матросы взбирались на мачты, разворачивали паруса, в трюм закатывали бочонки, и корабль слегка покачивался на воде.

Теперь я понимаю, что это был непримечательный, маленький, самый простой грузовой корабль, но в то время он мне показался волшебным и огромным, как какой-нибудь британский линкор или арабская багала.[12] Словом, это было первое морское судно, которое я увидела вблизи. От страха и волнения у меня сжалось горло. Теперь два эти чувства станут моими постоянными спутниками — страх перед неизвестностью и неистребимая жажда приключений. Я пошла по трапу на борт корабля. С каждым шагом я уходила все дальше от всего, что знала и любила; с каждым шагом все сильнее приближалась к моей загадочной новой жизни.

Глава 15

Несколько дней спустя корабль вошел в бостонскую гавань. К вечеру он встал у причала, но я дождалась сумерек и только тогда робко покинула палубу. В это время на корабле было тихо: другие пассажиры высадились, как только мы пришвартовались, и большую часть груза успели выгрузить. Матросов — по крайней мере, тех, чьи лица я запомнила, — я на палубе не увидела. Скорее всего, они уже наслаждались прелестями жизни на суше и веселились в каком-нибудь портовом кабаке. Питейных заведений вблизи порта было великое множество. Похоже, в мореплавании этот бизнес играл роль поважнее древесины и парусины.

Всю дорогу дул попутный ветер, поэтому мы прибыли в Бостон намного раньше, чем рассчитывал капитан, но очень скоро эта весть могла дойти до монастыря, и оттуда в порт должны были кого-то прислать за мной. На самом деле, капитан уже с любопытством поглядывал на меня, пока я сидела на палубе, и поинтересовался, не нужно ли подвезти меня, если я не знаю дорогу.

Мне не хотелось в монастырь. Я представляла его себе чем-то средним между работным домом[13] и тюрьмой. Там меня ожидало наказание, там меня должны были всеми возможными средствами «исправить», исцелить от любви к Джонатану. Монахини должны были отнять у меня ребенка — то последнее, что соединяло меня с моим возлюбленным. Как я могла допустить такое?

С другой стороны, мне было очень страшно сходить на берег одной. Неуверенность, испытанная мною в Кэмдене, в Бостоне стала в сотню раз сильнее. Этот город казался мне громадным, бесконечным. Как мне вести себя здесь? К кому обратиться за помощью, где остановиться — особенно в моем положении? Я вдруг резко ощутила себя неотесанной деревенской девушкой, приехавшей в большой город из глуши.

Трусость и нерешительность заставили меня задержаться на корабле, но в конце концов боязнь лишиться ребенка вынудила меня рискнуть. Я решила: уж лучше буду спать в грязном проулке и зарабатывать на пропитание мытьем полов, чем позволю кому-нибудь забрать у меня дитя. Оставив сундук в портовой конторе, я в страхе пошла по улицам Бостона с одной маленькой сумочкой. Я надеялась, что заберу сундук, как только где-нибудь пристроюсь. Правда, монахини могли забрать его, обнаружив, что я пропала.

Уже почти стемнело, и меня поразило то, какой бурной была жизнь на улицах города. Люди выходили из пабов на улицы, толпы шагали по тротуарам, мимо проезжали кареты и повозки, нагруженные бочонками и ящиками, большими, как гробы. Одна улица шла на подъем, другая — на спуск. Я шла, обходя встречных, уворачиваясь от повозок. Уже через пятнадцать минут я не могла сказать, в какой стороне порт. Бостон казался мне суровым, негостеприимным местом. Сотни людей прошли мимо меня в тот вечер, но никто из них не обратил внимания на мое искаженное страхом лицо, на мои испуганные глаза, на то, как я бреду, не разбирая дороги. Никто не спросил, не нужна ли мне помощь.

Сумерки сменились темнотой. Зажглись фонари. Извозчиков стало меньше, люди заторопились по домам. Лавочники закрывали ставни, запирали двери. От страха мне сдавило грудь: где же я буду спать ночью? И завтрашней ночью, и потом… «Нет, — сказала я себе, — наперед загадывать нельзя, иначе я совсем отчаюсь. Пока надо найти ночлег на сегодня. Нужно что-то придумать, а не то я пожалею, что не отправилась в монастырь».

Я могла пойти только в паб или в гостиницу. Причем только в самую дешевую, учитывая, сколько у меня осталось монет. Я шла по жилому кварталу, пытаясь вспомнить, где в последний раз видела заведение. Может быть, ближе к порту? Возможно, но возвращаться обратно я опасалась. Мне казалось, что так я только укреплюсь в мысли о том, что не соображаю, что делаю, что мое положение — просто хуже не бывает. Я не помнила, как попала в этот район, с какой стороны пришла. Так что в каком-то смысле лучше было идти вперед.