— Я не знаю, почему папа так называет меня, — честно ответила девочка. — Просто называет, и все тут.

— Ты что, дерзишь, мелкий грызун? Никогда не смей дерзить мне!

Женщина ухватила Мышку за запястье и начала трясти, совсем как Мистера Медведя. Трясти, пока у девочки не заболели голова и рука. Она пыталась высвободиться, но Фальшивая Мама только сжимала крепче, впиваясь в кожу длинным ногтями.

Когда руку наконец отпустили, девочка заметила на ней красные следы от ногтей в форме полумесяца.

Глаза налились слезами. Рука и голова болели, но еще сильнее болело сердце. Когда Фальшивая Мама трясла ее, Мышке было противно и страшно. Никто никогда так не разговаривал с ней и не тряс ее. Ей не нравились эти новые ощущения. Она даже чуть-чуть обмочилась: одна капля сбежала по ноге и впиталась в ткань штанов.

Увидев, что губы Мышки задрожали, Фальшивая Мама расхохоталась так, что слезы навернулись на глаза.

— И что ты сделаешь? Разревешься как младенец? Просто прекрасно. Дерзкая плакса — ну и оксюморон[43]…

Она снова рассмеялась. Хотя Мышка знала многое, она не знала значения слова оксюморон. Зато знала значение слова идиот. И подумала, что ее назвали идиоткой[44]. Что ж, не самый гадкий поступок Фальшивой Мамы.

Женщина велела Мышке убираться с глаз долой: надоело видеть ее наглое плаксивое личико.

— И не возвращайся, пока не разрешу, — добавила она.

Грустная Мышка отнесла медвежонка к себе в комнату, осторожно закрыла дверь, уложила Мистера Медведя в кровать и спела ему на ушко колыбельную. Прилегла рядом и заплакала.

Девочка уже поняла: она не расскажет отцу о том, что сказала и сделала Фальшивая Мама. И не расскажет об этом даже настоящей маме. Отчасти потому, что она не ябеда, но в основном потому, что знала, как сильно отец любит Фальшивую Маму. Мышка видела любовь в его глазах каждый раз, когда он смотрел на эту женщину. Девочке не хотелось делать ему больно: узнай он о случившемся, ему станет очень грустно. Даже грустнее, чем Мышке сейчас. Она была чуткой девочкой и не хотела никого и никогда расстраивать. Особенно отца.

Сэйди

Запоминаю адрес, пересаживаюсь в свою машину и направляюсь к дому Кортни. Паркуюсь в ряду, легко поместившись между двумя машинами. Выхожу, прихватив ключи Кортни.

В обычной ситуации я не решилась бы на такое, но сейчас меня загнали в угол.

Первым делом стучу. К двери никто не подходит.

Верчу связку в ладони. Подойти может любой ключ. Пробую один — не тот.

Оглядываюсь через плечо. Вижу на границе парка, у самой дороги, женщину с собакой. Женщина нагнулась, убирая собачьи экскременты в пакет. Она не видит меня.

Пробую второй ключ. На этот раз ручка поворачивается. Теперь я на пороге дома Кортни Бейнс. Захожу и запираю за собой дверь. Внутри довольно мило. Все выдержано в одном, весьма впечатляющем стиле: дверные арки, ниши в стенах, встроенные деревянные шкафы. Но в то же время все выглядит заброшенным и нелюбимым. Вещей немного, но в доме не прибрано. Россыпи писем на диване, две пустые кофейные чашки на деревянном полу. Корзина с бельем у подножия лестницы. Детские игрушки в углу комнаты — с ними явно давно не играли.

Зато на стенах фотографии — слегка покосившиеся и запылившиеся.

Подхожу и уже собираюсь смахнуть с них пыль, но в последний момент вспоминаю, что останутся отпечатки пальцев — улики, — и отдергиваю руку. Роюсь в карманах куртки и надеваю зимние перчатки.

На снимках — Джеффри, Кортни и их маленькая дочка. Странно. Если б мы с Уиллом поссорились и разошлись, я убрала бы его фотографии из дома, чтобы они не напоминали о нем ежедневно. Кортни же хранит не только семейные, но и свадебные снимки. Романтические сценки с поцелуями. Интересно, что это значит? Она по-прежнему испытывает к нему чувства? Готова позабыть о его интрижке, разводе и новом браке? Думает, у них все еще есть шанс воссоединиться, или просто тоскует по прошлой любви?

Брожу по коридорам, заглядываю в спальни, ванные комнаты, на кухню. Дом трехэтажный, но тесный. Обстановка спартанская. Кровать в детской спальне разрисована лесными зверушками — оленями, белками и так далее. На полу коврик.

Следующая комната — рабочий кабинет. Подхожу к письменному столу, наугад выдвигаю ящики — сама не знаю, что ищу. Вижу фломастеры, стопки бумаги, коробку с канцелярскими принадлежностями и прочее.

Возвращаюсь вниз. Открываю и закрываю дверцу холодильника. Отдергиваю занавеску и выглядываю наружу — убедиться, что возле дома никого нет.

Как скоро Кортни обнаружит пропажу ключей?

Осторожно сажусь на диван, чтобы ничего не сдвинуть. Просматриваю письма, кладя их обратно в том же порядке на случай, если в этой неразберихе есть какая-то непонятная мне система. В основном там счета и реклама, но есть, например, и заявления в суд. Надпись «штат Мэн» побуждает открыть конверты и извлечь содержимое — по-прежнему в перчатках.

Я никогда не была сильна в юриспруденции, но фразы «ребенок в опасности» и «немедленная передача под опеку» бросаются в глаза. Вскоре я понимаю: Джеффри и Морган пытались добиться полного опекунства над ребенком Джеффри от Кортни.

Мне становится грустно от одной мысли, что кто-то попытался бы забрать у меня Отто или Тейта. Даже не знаю, что сделаю в таком случае. Но одно знаю точно: попытки разлучить мать с ребенком никогда ни к чему хорошему не приводят.

Засовываю документы обратно в конверты, предварительно сфотографировав на телефон, и кладу письма на место. Поднимаюсь с дивана и выскальзываю из дома через парадную дверь. Пока что мои поиски закончены. Не знаю, хватит ли улик, чтобы заподозрить Кортни в убийстве, но их вполне достаточно, чтобы к ней появились вопросы.

Засовываю ключи в карман сумки на молнии. Потом избавлюсь от них. Люди ведь часто теряют ключи, не так ли? Обычное дело.

Я уже на полпути к своей припаркованной на другой стороне улицы машине, когда звонит мобильный. Достаю его из сумки и отвечаю на звонок.

— Миссис Фоуст? — раздается голос в трубке. Не всем известна моя профессия.

— Да, это я.

Женщина на другом конце сообщает, что мне звонят из средней школы. Невольно думаю об Отто, о нашем коротком разговоре по дороге на пристань сегодня утром. Что-то беспокоило его, но он не хотел говорить, что именно. Он пытался что-то мне сообщить?

— Я пробовала связаться с вашим мужем, но у него автоответчик, — говорит женщина.

Смотрю на часы. Сейчас у Уилла лекция.

— Хотела узнать, как там Имоджен. Учителя заметили, что сегодня ее нет на занятиях. Она не забыла про уроки?

Чувствую облегчение от того, что звонят не по поводу Отто. Вздыхаю и отвечаю: «Нет. Видимо, она прогуливает». Не собираюсь ничего выдумывать ей в оправдание.

Тогда женщина не слишком доброжелательно объясняет, что Имоджен обязана ходить в школу и что вскоре она превысит допустимое число пропусков занятий без уважительных причин.

— Миссис Фоуст, вы отвечаете за то, чтобы Имоджен была в школе, — сообщает она. И добавляет, что скоро будет встреча, на которой должны присутствовать я, Уилл, Имоджен, учителя и представители школьной администрации. Попытка исправить ситуацию, так сказать. Если это ни к чему не приведет, то школе придется действовать согласно правовому протоколу.

Закончив разговор, я сажусь в машину, но перед тем как тронуться, отправляю Имоджен сообщение:

Ты где?

Я не жду ответа, но он приходит:

Найди меня.

Имоджен решила поиграть со мной.

Следом приходит несколько фотографий. Снимки надгробий, мрачного пейзажа, склянки с рецептурными таблетками. Это таблетки от фибромиалгии — антидепрессант и анестетик одновременно. Такие принимала Элис. На этикетке — ее имя.

Мне нужно добраться до Имоджен, пока она не совершила какую-нибудь глупость — не приняла необдуманное решение, которое не получится отменить. Набираю скорость, на время выбросив из головы найденные в доме Кортни бумаги. Поиски убийцы Морган придется отложить.

Мышка

В тот вечер Фальшивая Мама не покормила Мышку ужином, хотя девочка слышала, как она что-то готовит на кухне, и чуяла, как запах еды поднимается на второй этаж через вентиляцию и просачивается в щель под дверь ее комнаты. Мышка не знала, что это, но от одного только запаха у нее заурчало в животе. Ей хотелось есть. Но она не могла, потому что Фальшивая Мама не стала с ней делиться.

Девочка осталась голодной. Она понимала, что лучше не спрашивать об ужине, потому что Фальшивая Мама прямо приказала не показываться на глаза без разрешения. И пока не разрешила.

Солнце село, небо потемнело. Мышка пыталась не обращать внимания на урчание в животе. Она слышала, как Фальшивая Мама шумно возится внизу. Это продолжалось довольно долго даже после ужина: женщина мыла посуду, смотрела телевизор…

А потом стало тихо.

Хлопнула дверь. Мышка решила, что Фальшивая Мама легла спать.

Девочка приоткрыла на дюйм дверь своей комнаты, затаив дыхание и стараясь действовать бесшумно. Надо убедиться, что Фальшивая Мама не выйдет в любой момент и что это не ловушка.

Мышка знала, что ей пора спать. Она пыталась заснуть. Хотела заснуть.

Но голод не давал покоя.

И, что еще хуже, хотелось в туалет, очень-очень хотелось. Ванная комната находилась внизу. Мышка долго терпела, но вряд ли смогла бы терпеть и дальше. Уж до утра точно не продержалась бы. Но и делать дела прямо в комнате тоже не хотелось, потому что ей уже шесть — слишком взрослая для такого.

Однако Мышке запретили покидать комнату без разрешения. Поэтому девочка прижала ноги друг к другу, стараясь удержать мочу внутри, и вдобавок сжала рукой между ногами, думая, что это поможет.

Но вскоре в животе стало слишком больно: Мышка была голодна и хотела в туалет.

Девочка уговорила себя спуститься вниз, что оказалось нелегко: она была не из тех, кто любит нарушать запреты. Она старалась всегда быть послушной и никогда не попадать в неприятности.

Но затем Мышка вспомнила, что Фальшивая Мама не приказывала ей сидеть в спальне — девочка сама так решила. Ей только сказали: «Убирайся с глаз моих». Значит, если Фальшивая Мама спит, то не увидит спустившуюся вниз Мышку (если, конечно, не умеет видеть с закрытыми глазами), так что никакие запреты нарушены не будут.

Она распахнула дверь своей комнаты. Раздался скрип. Мышка замерла в страхе: не проснется ли от этого шума Фальшивая Мама? Сосчитала про себя до пятидесяти. В доме по-прежнему стояла тишина: никаких признаков пробуждения. Тогда девочка выскользнула из комнаты. Крадучись спустилась по ступенькам. Пересекла гостиную. На цыпочках пробралась в сторону кухни. Сразу за кухней начинался коридор, который сворачивал в сторону спальни, где находилась Фальшивая Мама. Мышка заглянула за угол и с облегчением убедилась, что дверь плотно закрыта. Никакой щелочки.

Желание сходить в туалет пересилило голод, и девочка первым делом направилась в ванную. От ванной до спальни было всего несколько футов, и Мышка ужасно трусила. Она осторожно приблизилась к двери ванной, стараясь не отрывать ног от пола.

В доме было темно. Не кромешная темнота, но приходилось ощупывать стены кончиками пальцев, чтобы ни на что не наткнуться. Мышка не боялась темноты. Она была из тех детей, которые почти ничего не боятся, потому что дома всегда чувствовала себя в безопасности. Во всяком случае, до появления Фальшивой Мамы: теперь все было по-другому. Тем не менее ее тревожила совсем не темнота.

Она вошла в ванную комнату и осторожно закрыла дверь. Свет включать не стала, так что внутри стоял кромешный мрак: ни окна, через которое проник бы лунный лучик, ни ночника в комнате не было.

Мышка на ощупь добралась до унитаза. К счастью, крышка была уже поднята и ей не пришлось шуметь. Девочка приспустила штанишки до колен и села так медленно, что у нее стало жечь в ногах. Она пыталась сдерживаться: делать всё небыстро и бесшумно. Но она слишком долго терпела. Так что, едва открылись «шлюзы», хлынул поток — бурный и громкий. Мышка была уверена, что ее услышали все соседи. А самое главное — услышала Фальшивая Мама, которая была совсем рядом — через коридор, в спальне отца.

Сердце бешено заколотилось. Ладони вспотели. Колени дрожали так, что, когда девочка закончила и натянула штаны на худые бедра, ей оказалось трудно стоять. Ноги тряслись, угрожая подломиться, словно ножки стола, когда Мышка лазила по нему, спасаясь от извергающейся в комнату горячей лавы.

Облегчившись и надев штаны, Мышка еще долго стояла в ванной без света, даже не вымыв руки. Она хотела убедиться, что не разбудила Фальшивую Маму. Иначе та вышла бы в коридор и увидела Мышку.

Девочка сосчитала про себя до трехсот. И еще раз до трехсот. И только потом вышла из ванной. Даже не смыла за собой, боясь шума. Так и оставила плавать в унитазе мочу и туалетную бумагу.

Выскользнула в коридор, с радостью отметив, что дверь спальни Фальшивой Мамы по-прежнему плотно закрыта.

На кухне она взяла несколько печенюшек «Салерно» из шкафчика и стакан молока из холодильника. Поев и попив, сполоснула стакан и поставила сушиться на полку. Собрала крошки печенья в ладонь и выбросила в мусорное ведро, потому что Фальшивая Мама говорила: «Убирай за собой, мелкий грызун». Мышка старалась делать то, что ей велели.

У нее все получилось почти бесшумно.

Затем она стала карабкаться вверх по лестнице, но на полпути у нее защекотало в носу.

Бедняжка изо всех сил старалась вести себя тихо. Но чихание — это рефлекс, от него никуда не деться. Как не деться от дыхания, радуг и полнолуний. Когда процесс пошел, остановить его уже нельзя, хоть Мышка и старалась. Отчаянно старалась. Она прижала ладони к носу, ущипнула себя за переносицу, дотянулась языком до нёба, задержала дыхание и взмолилась Богу, чтобы это прекратилось. В общем, сделала все, чтобы не чихнуть.

И все равно чихнула.

Сэйди

Еду по узкой гравийной дорожке и останавливаюсь у часовни. Меня сразу приветствует ворвавшийся в салон порыв ветра. Выхожу и иду, лавируя между надгробиями и деревьями. Обычное кладбище.

Участок, где похоронена Элис, еще не зарос. Это свежая могила, засыпанная землей и снегом. Памятника нет — пока нет. Его поставят потом, когда земля осядет. Сейчас же могилу Элис можно отыскать только по секции и номеру.

Имоджен стоит на заснеженной земле на коленях. Слышит мои шаги и оборачивается. Заметно, что она плакала. Старательно нанесенная черная тушь размазалась по щекам. Глаза красные, опухшие. Нижняя губа дрожит. Девушка прикусывает ее, чтобы унять дрожь. Не хочет, чтобы я видела ее слабость.

Сейчас Имоджен выглядит младше своих шестнадцати, но она по-прежнему травмирована и озлоблена.

— Долго же ты добиралась, черт побери…

Честно говоря, я подумывала вообще никуда не ездить. Позвонила Уиллу — рассказать о присланных Имоджен фотографиях, — но он опять не ответил. Я уже возвращалась к парому, когда поддалась уговорам совести и все-таки решила приехать. Баночка с рецептурными таблетками валяется рядом с Имоджен с закрытой крышкой.

— Зачем они тебе?

Она небрежно передергивает плечами.

— Подумала, пригодятся. Матери ни хрена не помогли, но вдруг мне помогут…

— Сколько ты выпила?

— Пока ни одной.

Не уверена, что она говорит правду. Осторожно приближаюсь, наклоняюсь и хватаю баночку. Открываю крышечку и заглядываю — внутри действительно таблетки, но я не знаю, сколько их было всего.

На улице в лучшем случае градусов тридцать[45]. Ветер пронизывает насквозь. Натягиваю на голову капюшон и засовываю руки в карманы.

— Ты же замерзнешь насмерть.

Неудачно выбранное слово, учитывая обстоятельства.

На девушке ни куртки, ни шапки, ни пальто. Нос сильно покраснел. Щеки от холода пошли розовыми пятнами. Сопли стекают с кончика носа на нижнюю губу. Она слизывает их языком, и я вспоминаю, что Имоджен еще ребенок.

— Вряд ли мне так повезет.

— Ты же не всерьез…

Но Имоджен вправду считает, что лучше было бы умереть.

— Звонили из школы, — говорю ей. — Сказали, опять прогуливаешь.

Девушка закатывает глаза:

— Ну надо же…

— Имоджен, что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, хотя вопрос этот чисто риторический. — Ты сейчас должна быть в школе.

Имоджен пожимает плечами.

— Мне не хотелось. И ты мне не мать, чтобы указывать, что делать.

Она вытирает глаза рукавом рубашки. На ней черные рваные джинсы. Красно-черная рубашка расстегнута, из-под нее выглядывает черная футболка.

— Ты рассказала Уиллу про фотографию, — продолжает Имоджен. — Зря.

Она поднимается на ноги. Я снова невольно удивляюсь ее росту: девушка такая высокая, что смотрит на меня сверху вниз.

— Это почему?

— Он мне не отец, черт побери. К тому же я показывала ее только тебе.

— Не знала, что это секрет, — я делаю шаг назад, оберегая личное пространство. — Ты не просила ничего не говорить ему, иначе я промолчала бы.

Она закатывает глаза. Поскольку знает, что это вранье.

Ненадолго наступает тишина. Имоджен задумчиво молчит. Интересно, зачем она позвала меня сюда? Я по-прежнему настороже и не доверяю ей.

— А ты знала своего отца? — Отступаю еще на шаг и упираюсь спиной в дерево. Имоджен впивается в меня взглядом. — Я вот думаю, что ты очень высокая. Твоя мать не вышла ростом, верно? Уилл тоже. Видимо, у тебя отцовские гены.

Теперь я начала запинаться, что не укрылось ни от меня, ни от нее.

Имоджен уверяет, что не знает отца, но знает, как зовут его, его жену и что у них трое детей. Она рассказывает, как выглядит его дом. Что он оптометрист[46] и носит очки. Что его старшей дочери Элизабет пятнадцать — она всего на семь месяцев младше Имоджен. И у Имоджен хватает ума понять, что это значит.

— Он сказал моей матери, что не готов к отцовству.

Очевидно, это не так. Просто он не хотел становиться отцом Имоджен.

Я вижу по выражению лица девушки: ей по-прежнему больно от мысли, что отец отказался от нее.

— Дело в том, — начинает она, — что если б моя мать не была все время так чертовски одинока, то, возможно, не потеряла бы волю к жизни. Если б он ответил ей взаимностью, возможно, она подольше задержалась бы на этом свете. Она так устала притворяться счастливой каждый день, черт возьми… Несчастной внутри, но счастливой снаружи. Никто не верил, что ей больно, даже врачи. Она никак не могла доказать, что ей больно. Ничем не могла себе помочь. Все эти гребаные скептики — это они убили ее.

— Фибромиалгия — страшная болезнь, — сочувствую я. — Жаль, мы не были знакомы с твоей матерью. Может, я сумела бы помочь ей…

— Чушь собачья. Никто не мог ей помочь.

— Я бы постаралась. Сделала все, что в моих силах.

Ее смех похож на кудахтанье.

— Ты еще глупее, чем пытаешься казаться. Похоже, у нас есть кое-что общее…

Имоджен меняет тактику? Я не верю своим ушам.

— Да ну? И что же?

Не могу вообразить, что могло бы связывать меня и Имоджен.

Девушка подходит ближе.

— И ты, и я, — она тычет пальцем в пространство между нами, — мы обе ненормальные.

Сглатываю ком в горле. Имоджен делает еще один шаг вперед, ее палец упирается мне в грудь. Кора дерева царапает спину. Я не в силах пошевелиться. Имоджен повышает голос, теряя над собой контроль:

— Ты решила, что можешь просто заявиться и занять ее место. Спать в ее постели. Носить ее одежду. Но ты — не она. И никогда не станешь ею! — Девушка срывается на крик.

— Имоджен, — шепчу я. — Я никогда…

Она опускает голову, пряча лицо в ладонях, и начинает рыдать, содрогаясь всем телом.

— Я никогда не займу место твоей матери, — тихо заканчиваю я.

Даже в воздухе вокруг разлиты гнев и горечь. Я напрягаюсь, когда порыв ветра ударяет мне прямо в лицо. Вижу, как развеваются крашеные черные волосы Имоджен. Ее кожа не бледная, как обычно, а красная и шершавая.

Тянусь к ней, намереваясь погладить ее по руке, утешить. Имоджен резко отстраняется. Опускает руки, поднимает на меня глаза и вдруг начинает кричать. Ее внезапность и пустой взгляд пугают меня. Я пячусь.

— Мама не смогла этого сделать. Хотела, но просто не смогла. Она стояла, смотрела на меня, плакала, умоляла: «Помоги мне, Имоджен!»

Девушка вся кипит. Слюна брызжет изо рта, скапливается в уголках губ, но Имоджен не вытирает ее. Я в замешательстве склоняю голову. О чем она?

— Она хотела, чтобы ты помогла ей справиться с болью? Чтобы боль ушла?

Имоджен трясет головой и смеется:

— Ты идиотка.

Вытирает слюну, выпрямляется и вызывающе смотрит на меня. Теперь она больше походит на привычную Имоджен, а не на сломленную.

— Нет, — хладнокровно продолжает она. — Мама не хотела, чтобы я помогла ей жить. Она хотела, чтобы я помогла ей умереть.

У меня перехватывает дыхание. Вспоминаю о табурете, который стоял слишком далеко от ног Элис.

— Имоджен, что ты наделала?!

— Ты и понятия не имеешь, — ее тон становится ледяным. — Понятия не имеешь, каково это — слушать, как она рыдает по ночам. Ей было так больно, что она не могла удержаться от криков. Она радовалась, когда приходил новый врач, когда назначали новое лекарство, но каждый раз ее надежды рушились, черт побери! Все было безнадежно. Ей не становилось лучше — и никогда не стало бы. Никто не должен жить в такой жути!

Имоджен со слезами на глазах начинает рассказывать о том дне с самого начала. С утра все было как обычно. Она проснулась и отправилась в школу. Обычно, когда она возвращалась домой, Элис ждала ее у двери, но в тот день матери там не оказалось. Имоджен позвала ее — без ответа. Тогда девушка обошла весь дом, и тут ее внимание привлек свет на чердаке. Там она обнаружила мать на табурете с петлей на шее. Элис простояла так уже несколько часов. Ее колени дрожали от страха и изнеможения — мать тщетно пыталась спрыгнуть с табурета. Она оставила на полу записку, которую Имоджен выучила наизусть.

«Ты не хуже меня знаешь, как тяжело мне пойти на такое. Дело не в тебе, ты не сделала ничего плохого. Это не значит, что я не люблю тебя. Но я не могу и дальше жить двойной жизнью».

Значит, это не любовное послание, а предсмертная записка Элис, которую Имоджен в тот день подняла и сунула в карман своей толстовки. Вначале она попыталась уговорить мать слезть с табурета. Убедить ее жить дальше. Но Элис уже приняла решение — просто не могла сделать последний шаг. «Помоги мне, Имоджен», — умоляла она.

Имоджен смотрит прямо на меня.

— Я выдернула этот гребаный табурет у нее из-под ног. Это было тяжело, но я закрыла глаза и дернула изо всей силы. А потом убежала так быстро, как никогда в жизни не бегала. У себя в комнате накрылась гребаной подушкой и орала во все горло, чтобы не слышать, как она умирает.

У меня перехватывает дыхание. Все оказалось не суицидом, но и не преступлением, как я подозревала. Элис помогли умереть. Так некоторые врачи подсыпают смертельную дозу снотворного безнадежному больному, чтобы позволить ему умереть по собственному желанию.

Мне такое и в голову не приходило. Моя задача — помочь пациентам выжить, а не умереть.

Я смотрю на Имоджен с открытым ртом. Что это за человек, который пошел на такое? Что это за человек, который смог ухватиться за табурет и выдернуть из-под ног матери, прекрасно зная, к чему это приведет?

Не каждый осмелится действовать импульсивно, стараясь не думать о последствиях. Имоджен могла бы не выдергивать табурет, а позвать на помощь или перерезать петлю на шее Элис.

Девушка передо мной рыдает, содрогаясь в конвульсиях. Не представляю, через что ей пришлось пройти и что она видела. Ни одна шестнадцатилетняя не должна оказываться в такой ситуации.

«Тебе должно быть стыдно, Элис, — думаю я. — И тебе, Имоджен, тоже».

— Понимаю, у тебя не было другого выхода.

Это ложь. Я говорю это только в утешение, потому что Имоджен, скорее всего, в нем нуждается. Нерешительно тянусь к ней. Всего на секунду она позволяет дотронуться до себя. Но когда я осторожно обнимаю ее, перепуганную и готовую отстраниться, мне приходит в голову, что я обнимаю убийцу — пусть с ее точки зрения такой поступок оправдан. Но сейчас она раскаивается и скорбит. Впервые Имоджен проявляет какую-то эмоцию, кроме злобы. Раньше я никогда не видела ее такой.

Но вот она резко выпрямляется, будто услышав мои мысли, и вытирает слезы рукавом. Взгляд пустой, выражение лица бесстрастно.

Внезапно Имоджен толкает меня в плечо, совершенно не церемонясь — грубо, враждебно. То место, где кончики ее пальцев впились в нежную кожу — между ключицей и ребрами — болит. Я отступаю на шаг и спотыкаюсь о камень.

— Убери от меня руки, черт побери! Или я сделаю с тобой то же, что сделала с ней!

Камень оказался таким большим, что я потеряла равновесие и рухнула на мокрую заснеженную землю.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на Имоджен снизу вверх. Она молча возвышается надо мной. Говорить нам не о чем.

Она подбирает с земли сук и резко выбрасывает вперед руку, словно собираясь ударить. Я вздрагиваю и инстинктивно прикрываю голову ладонями.

Но удара нет. Вместо этого Имоджен кричит так громко, что, кажется, подо мной содрогается земля:

— Убирайся!

Поднимаюсь и поспешно ухожу, хотя и боюсь поворачиваться к ней спиной. Слышу, как она кричит мне вслед «тварь!» — как будто одной угрозы убийством недостаточно.

Сэйди

Возвращаюсь домой уже вечером, сворачиваю на нашу улицу и направляюсь вверх по склону. Прошло много времени с того момента, как я оставила Имоджен на кладбище. Тогда был полдень, а сейчас почти ночь. На улице темно. Время пролетело как-то незаметно. У меня два пропущенных звонка — оба от Уилла, который интересуется, где же я. Когда увижу его, обязательно расскажу, как провела день. Расскажу о разговоре на кладбище. Но о кое-каких подробностях умолчу: что обо мне подумает Уилл, если узнает, что я украла ключи у чужой женщины и вломилась к ней в дом?

Когда я проезжаю мимо пустующего дома рядом с нашим, невольно задерживаю на нем взгляд. Внутри темно, как и должно быть: свет включится позже. Подъездную дорожку замело снегом, хотя у других все расчищено. Совершенно ясно: сейчас там никто не живет.

Меня распирает от внезапного желания осмотреть дом изнутри.

Не то чтобы я думаю, что там кто-то есть, но меня гложет одна мысль: если убийца прикончил Морган поздно ночью, то сразу вернуться на материк паромом он никак не мог. И должен был где-то переночевать. А пустой дом, в который никто не заглядывает, — самое подходящее место, не так ли?

Оставляю машину на подъездной дорожке и крадусь по заснеженной лужайке. Я ищу не убийцу, а следы его пребывания.

Оглядываюсь через плечо: не видит ли кто? Не следит ли за мной?

На снегу следы. Иду по ним.

Это маленький коттедж. Подхожу и первым делом стучу в дверь. Конечно, никто не ответит, но неразумно входить без стука. В ответ — тишина. Прижимаюсь лицом к окну и заглядываю внутрь. Ничего необычного: гостиная с зачехленной мебелью.

Обхожу дом вокруг. Точно не уверена, но должен быть какой-то способ попасть внутрь. И он действительно находится после недолгих поисков и нескольких неудачных попыток, когда я уже начинаю терять надежду.

Подвальное окно в задней части дома заколочено не слишком надежно.

Дергаю доски — легко поддаются. Стряхиваю с них снег, отрываю дрожащими руками и кладу в сторонку.

Осторожно лезу в проем. Он очень тесный, так что приходится извиваться. Сетка оказывается надорванной — достаточно, чтобы протиснуться. Дергаю раму без особой надежды, что она поддастся, — не может же все быть настолько легко. К моему удивлению, она поддается.

Да, подвальное окно открыто.

Что за хозяева — не проверили, все ли надежно заперто, перед тем как уехать на всю зиму…

Лезу ногами вперед. Неуклюже протискиваюсь в темный подвал. Голова в паутине, ноги нащупывают бетонный пол. Паутина налипла на волосы, но сейчас это волнует меня меньше всего — есть вещи куда страшнее. Сердце колотится как бешеное. Озираюсь, чтобы убедиться: я тут одна.

Никого не видно, но здесь слишком темно, чтобы знать наверняка.

Не торопясь пересекаю подвал и натыкаюсь на недостроенную лестницу, ведущую на первый этаж. Медленно взбираюсь по ней, стараясь бесшумно переставлять ноги. Кладу потную, дрожащую ладонь на дверную ручку и внезапно задумываюсь: с чего мне взбрело в голову, что явиться сюда — хорошая идея? Но я уже зашла слишком далеко и не могу отступать. Я должна выяснить, был ли тут кто-то.

Поворачиваю ручку, открываю дверь и захожу на первый этаж.

Меня переполняет страх. Я понятия не имею, есть ли кто-нибудь в этом доме. Я не могу даже кричать из боязни, что меня услышат. Но, пробираясь по этажу, никого не встречая и освещая себе путь фонариком телефона, замечаю явные признаки того, что здесь кто-то был. На кресельном чехле в гостиной вмятина — тут кто-то сидел. Табуретка у пианино выдвинута, на пианино лежат ноты. На кофейном столике — крошки.

Коттедж одноэтажный. Пробираюсь по темному узкому коридору на цыпочках, чтобы не издать ни звука. Стараюсь задержать дыхание, делая короткие неглубокие вдохи, только когда легкие начинают гореть от нехватки кислорода.

Подхожу к ближайшей комнате и заглядываю внутрь, светя фонариком. Она небольшая — спальная, переоборудованная в швейную мастерскую. Здесь обитает швея. Дальше — маленькая комната, заставленная вычурной антикварной мебелью, скрытой чехлами. Мои ноги погружаются в мягкий ковровый ворс, и я испытываю угрызения совести, что не разулась — как будто это мой самый страшный грех. А ведь у меня на счету проникновение со взломом…

Перехожу в самую большую из трех комнат — главную спальню. По сравнению с остальными она очень просторная, но у меня перехватывает дыхание совсем не поэтому.

Солнце уже село, в окна просачивается только слабый бледно-голубой свет. Это так называемый «голубой час», когда дневное солнце меняет оттенок и окрашивает мир в голубой цвет. Свечу фонариком и замечаю на подвесном потолке вентилятор с лопастями в форме пальмовых листьев. Я уже видела его. Во сне. Мне снилось, как я лежу на этой — или похожей — кровати, разгоряченная и потная, под этим вентилятором. В щели, которая по-прежнему посреди кровати. Во сне я уставилась на вентилятор, желая, чтобы он обдал меня порывом холодного воздуха, но уже в следующую секунду стояла у кровати, глядя на спящую себя.

Эта кровать не зачехлена, в отличие от остальной мебели. Скомканный чехол валяется на полу с другой стороны.

Здесь кто-то ночевал. Здесь кто-то побывал.

Теперь я не утруждаюсь пролезанием в подвальное окно, а иду к парадной двери и закрываю ее за собой. В гостиной тут же загорается свет.

По дороге домой на бегу твержу себе, что потолок, кровать и вентилятор не совсем такие, как во сне. Да, похожи, но не точь-в-точь. Сны быстро забываются, так что подробности я, скорее всего, забыла еще до того, как открыла глаза.

Кроме того, в коттедже было темно. Я толком не рассмотрела ни потолок, ни вентилятор.

Но одно несомненно: с кровати сдернули чехол. Хозяева накрыли ее чехлом, как и всю мебель в доме. Значит, чехол снял кто-то чужой.

Добравшись до своего дома, смотрю на экран сотового. Заряда почти не осталось — всего два процента. Звоню офицеру Бергу. Он снимет отпечатки пальцев и выяснит, кто там побывал. Даст бог, отыщет убийцу Морган.

До полной разрядки всего пара минут. Слышу автоответчик и оставляю голосовое сообщение: прошу перезвонить. Не уточняя зачем.

Не успеваю отключить связь, как телефон вырубается. Кладу его в карман куртки, пересекаю подъездную дорожку и иду к крыльцу. Снаружи дом выглядит темным: Уилл забыл включить для меня свет на крыльце. Внутри горят лампы, но мальчишек отсюда не видно. От дома веет теплом. Тепло вырывается наружу из вентиляции клубами пара — серыми на фоне почти кромешной ночной темноты. На улице ветрено и холодно. За последние несколько дней на подъездных дорожках и улицах намело сугробы. Небо чистое. Сегодня ночью снегопад не обещают, но синоптики только и твердят о буране, который должен начаться завтрашним поздним вечером. Первый серьезный буран в этом сезоне.

Шум сзади пугает меня. Скрежещущий, неестественный звук. Он раздается, когда до крыльца остается меньше десяти футов. Оборачиваюсь. Сначала не замечаю его, потому что он прячется за довольно толстым стволом дерева. Но затем он выходит — нарочито медленно, волоча за собой снегоуборочную лопату.

Вот что я слышала — скрежет металла по бетону. Он берется за черенок рукой в перчатке и отшвыривает лопату в сторону. Он — это Джеффри Бейнс.

Уилл сейчас в доме, готовит ужин. Кухня в задней части дома. Он не услышит мой крик.

Стоящий в конце подъездной дорожки Джеффри поворачивается и идет ко мне. С ним что-то не так. Волосы всклокочены, темные глаза покраснели и слезятся. Очков нет. Он совсем не похож на того обходительного, приветливого мужчину, которого я встретила на днях на отпевании. Он больше напоминает бродячего кота.

Я смотрю на лопату. Универсальная штука: ею можно не только убить, ударив по голове, но и закопать труп.

Джеффри знает, что я следила за ним и Кортни? Что побывала у нее дома?

Внезапно меня охватывает ужас. А если я попала на видеозапись? А если в доме стоит одна из этих новомодных камер, подключенных к дверному звонку, чтобы всегда быть в курсе, кто подходил к вашей двери в ваше отсутствие?

— Джеффри… — начинаю я, медленно пятясь и стараясь не дать волю разыгравшемуся воображению. Не факт, что он здесь именно поэтому. Есть масса других возможных причин. — …вы вернулись.

Только сейчас я поняла, что в его доме больше не работают криминалисты.

Джеффри замечает мой страх. Это очевидно по моему голосу, моим движениям. Я пячусь едва заметно, но он смотрит на мои ноги и всё видит. Он чует мой страх, словно пес.

— Я чистил дорожку и увидел, как вы подъезжаете.

— А…

Если это действительно так и он видел мою машину минут пятнадцать-двадцать назад, то мог и заметить, как я вломилась в соседский дом. Мог услышать оставленное для офицера Берга голосовое сообщение.

— А где ваша дочь? — спрашиваю его.

— Возится с игрушками.

Я бросаю взгляд на другую сторону улицы и вижу свет в окне второго этажа. Шторы раздвинуты, комната ярко освещена. Виден силуэт маленькой девочки: она скачет с плюшевым мишкой на плечах, как будто катает его на спине. И, кажется, весело смеется. Эта сцена лишь усиливает мое беспокойство. Вспоминаю, что, по признанию Джеффри, его дочь и Морган были не особо близки.

Девочка рада, что ее мачеха мертва? Что теперь отец принадлежит ей одной?

— Я сказал ей, что выйду на минутку. Я вам не мешаю?

Джеффри приглаживает волосы. Он в перчатках, но без шапки. Интересно, почему он не надел шапку, если собирался чистить снег? Или перчатки нужны не для того, чтобы согревать руки?

— Меня ждет Уилл, — отвечаю я, медленно отступая к крыльцу, — и мальчики. Меня весь день не было дома.

Жалкий лепет. Стоило сказать что-то более внятное, более конкретное и более решительным тоном. Например: «Мне пора ужинать».

Джеффри, в отличие от меня, не мямлит.

— Вашего мужа нет дома, — уверенно отвечает он.

— Разумеется, он дома.

Но, обернувшись, я замечаю, что в доме темно и тихо, а подъездная дорожка пуста. И как я не заметила, паркуясь, что машины Уилла нет? Я стала такой рассеянной… Голова занята совсем другим.

Сую руку в карман. Сейчас позвоню мужу и выясню, где он. И попрошу поскорее приехать.

Но безразличный черный экран напоминает мне, что телефон разряжен.

Кажется, я побледнела, поскольку Джеффри спрашивает:

— Сэйди, всё в порядке?

Слезы паники наворачиваются на глаза. Усилием воли не даю себе расплакаться и сглатываю ком в горле.

— Да, конечно. Просто денек выдался напряженный, — придумываю ложь на ходу. — Забыла, что Уиллу надо забрать сына, который сейчас у приятеля. Тот живет рядом, в этом же квартале…

Тычу куда-то за спину в надежде, что Джеффри решит, будто Уилл вот-вот вернется.

— Пожалуй, мне пора готовить ужин. Рада была повидать вас.

Мне страшно поворачиваться к нему спиной, но другого выхода нет: нужно попасть в дом, закрыть дверь и запереть задвижку. Слышу лай собак, прижавшихся мордами к окну у входа. Но оттуда они мне ничем не помогут.

Набираю в грудь воздуха, поворачиваюсь и стискиваю зубы, мысленно готовясь к мучительной боли от опустившегося на затылок острия лопаты.

Не успеваю сделать и шага, как на плечо опускается тяжелая рука в перчатке.

— Мне хотелось бы сначала кое о чем вас спросить.

Его голос звучит мрачно, пугающе. Я поворачиваюсь и вижу, что теперь лопата воткнута в землю. Джеффри опирается на нее и поправляет сползшие перчатки.

— Да? — отзываюсь я дрожащим голосом.

Сквозь деревья светят фары. Но автомобиль где-то далеко — удаляется, а не приближается.

Куда подевался Уилл?

Бейнс сообщает, что пришел поговорить о своей покойной жене.

— А о чем именно вы хотели поговорить? — Я чувствую, как мои голосовые связки дрожат.

Когда Джеффри заводит речь о Морган, то заметно преображается. Поза меняется. Глаза подергиваются слезами, хотя щеки сухие. Глаза блестят под лунными лучами и их бликами на снегу.

— В последнее время с Морган было что-то не так. Ее что-то тревожило. Даже можно сказать, пугало. Но она отказывалась говорить, в чем дело. Она вам ничего не рассказывала?

Ответ совершенно очевиден, кристально ясен. Странно, что он раньше не догадался. А может, догадался — просто хитрит, как лиса. Я уверена, что к убийству приложил руку или сам Джеффри, или его бывшая. Доказательства и в ее доме, и в ее словах. Но как я могу признаться, что подслушивала их разговор в святилище, что вломилась в дом чужой женщины и рылась в ее вещах?

Качаю головой.

— Морган мне ничего не рассказывала.

Я не стала уточнять, что не настолько хорошо знала Морган, чтобы она делилась со мной причинами своих переживаний. Что вообще незнакома с ней. Очевидно, Джеффри и Морган были не особо близки, иначе он знал бы: мы не подруги.

— Почему вы считаете, что она боялась? — спрашиваю я его.

— Моя компания недавно вышла на мировой рынок. Я подолгу был в командировках за границей. Непростое время, мягко говоря. И потому, что теперь редко бываю дома, но в основном из-за сложности освоения новых языков, культур, налаживания и развития бизнеса в других странах. Даже не знаю, зачем я рассказываю вам все это… — заканчивает Джеффри почти извиняющимся тоном. Произнося это, он выглядит беззащитным.

Не знаю, что ответить, и молчу. Я тоже понятия не имею, зачем он все это рассказывает.

Бейнс продолжает:

— Наверное, я пытаюсь сказать, что был очень занят. По уши в работе. Дома в последнее время почти не появлялся, особенно с учетом постоянной смены часовых поясов. Но Морган что-то тревожило. Я спросил, что именно, но она уклонилась от ответа. Сказала только, что это пустяки и она не хочет меня грузить. Она совсем не думала о себе. Наверное, мне следовало не просто задать вопрос, а настоять на ответе.

Теперь, к своему удивлению, я вижу не сумасшедшего маньяка, а скорбящего вдовца.

— Я слышала в новостях, что ей поступали записки с угрозами.

— Да, действительно. Полиция нашла их у нас дома.

— Прошу прощения, это, конечно, не мое дело, но ваша бывшая… Нельзя ведь исключать, что ей очень не понравилось появление новой женщины в вашей жизни?

— Вы думаете, это Кортни угрожала и убила Морган? — Джеффри решительно качает головой. — Нет, не может быть. Конечно, Кортни неуравновешенна, вспыльчива и порой делает глупости…

И он рассказывает, что как-то ночью Кортни пробралась на остров с целью выкрасть своего ребенка. Почти получилось: у нее были ключи от ее бывшего дома. Когда все заснули, она прокралась внутрь, пробралась в комнату дочки и разбудила ее. Морган застукала их на пути к выходу. У Кортни были с собой билеты на самолет — она каким-то образом сделала для девочки паспорт и собиралась улететь с ней за границу.

— Морган хотела добиться полного опекунства над ребенком. Она считала, что Кортни не годится на роль матери.

Я вспоминаю сцену на отпевании.

Это все моя вспыльчивость. Я была рассержена.

Я не виновата — я лишь пыталась вернуть то, что принадлежит мне. И мне не жаль, что она мертва.

Нет ли в этих словах двусмысленности? Может, это не признание в убийстве, а намек на ту ночь, когда она пыталась украсть свою дочку?

— Отнять ребенка у матери… — Я замолкаю, не произнеся вслух, что это вполне себе мотив для убийства. — Если бы кто-то встал между моими детьми и мной, я была бы вне себя от ярости.

— Кортни не убийца, — решительно возражает Джеффри. — А угрозы, которые получала Морган, были…

Тут он замолкает, не в силах закончить.

— Что там говорилось? — робко уточняю я. Хотя не уверена, хочу ли знать ответ.

По его словам, записок было три. Джеффри точно не знает, когда их прислали, но у него есть версия. Однажды днем он заметил, как Морган подошла к почтовому ящику. Это было в субботу около месяца назад. Джеффри наблюдал в окно, как жена шагает по подъездной дорожке.

— У меня была привычка украдкой любоваться ею, — признается Бейнс, ностальгически улыбаясь. — Все замечали, что она очень привлекательна.