Помню, что чувствовала себя неловко и неуверенно. Хотя после такой банальной попытки подката неуверенности поубавилось. Разумеется, Уилл не мог видеть меня раньше. Он пытался подцепить меня на крючок, и это сработало. Остаток ночи мы провели сплетясь в танце. Чем больше я пила, тем увереннее становилась.

Мы встречались всего пару месяцев, когда Уилл предложил съехаться. Я понятия не имела, почему у него нет девушки и почему он выбрал именно меня вместо одной из тех красоток, которых в Чикаго пруд пруди, но Уилл настаивал, что не может без меня жить. Хотел быть со мной круглосуточно. Очень романтично с его стороны — никто никогда не заставлял меня чувствовать себя такой желанной, — но в то же время и практично в финансовом плане. Я тогда заканчивала резидентуру[27], а он готовился стать доктором философии[28]. Из нас двоих только у меня имелся стабильный доход, причем скромный и в основном уходящий на выплату образовательного кредита. Тем не менее я была не против оплачивать наше совместное проживание. Мне нравилось, что Уилл всегда будет рядом. Я была готова пойти на это ради него. Прошло немного времени, и мы сыграли свадьбу. Вскоре умер отец — от цирроза печени из-за своей пагубной привычки.

У нас родился Отто, а через несколько лет — Тейт. И вот теперь я живу в Мэне.

Честно говоря, я совершенно растерялась, когда сестра Уилла завещала нам дом и своего ребенка. Хотя Уилл всегда знал о ее фибромиалгии, про самоубийство нам стало известно только от исполнителя завещания. Я считала, что переезд в Мэн не сулит ничего хорошего, но муж не соглашался.

Последние месяцы до переезда выдались нелегкими. Сначала Отто исключили из школы, затем вскрылась интрижка Уилла. Не прошло и нескольких дней, как на операционном столе умер мой пациент. У меня и раньше умирали больные, но этот случай едва не сломал меня. Пациенту сделали перикардиоцентез — относительно безопасную и стандартную процедуру, при которой жидкость отсасывается из желудочка сердца. Позднее, перечитав свои медицинские записи, я пришла к выводу, что процедура была вполне оправданной. Пациент страдал от так называемой тампонады сердца — состояния, когда накопившаяся жидкость чрезмерно давит на сердце, мешая ему нормально работать. Если не удалить часть жидкости, это может привести к летальному исходу. Раньше я делала такое многократно — и без осложнений. Но на этот раз процедуру выполняла не я. По словам моих коллег, я вышла как раз в тот момент, когда у пациента остановилось сердце, и стажеру пришлось делать перикардиоцентез самому. Без этой операции больной был обречен, но все сделали неправильно. Игла проткнула сердце, и пациент скончался.

Позже меня обнаружили на крыше нашей четырнадцатиэтажной больницы: я сидела на краю, свесив ноги. Кое-кто уверял, что я собиралась спрыгнуть.

Но у меня не было суицидальных помыслов. Дела шли паршиво, однако не настолько, чтобы кончать с собой. Я винила в своих душевных потрясениях исключение Отто и интрижку Уилла. По больнице поползли слухи, что у меня случился нервный срыв — прямо в отделении скорой помощи, после чего я отправилась на четырнадцатый этаж и собиралась спрыгнуть. Сама я потеряла сознание и ничего подобного не помню. Все, что помню, — как осматривала больного, а потом очнулась в другом помещении. Вот только на этот раз на столе под простыней лежала уже я сама. Когда я узнала, что мой пациент скончался от рук неопытного врача, то расплакалась. Я редко плачу, но на этот раз не смогла удержаться.

Признаки нервного срыва были налицо: затяжной стресс, который не пытались снять, дезориентация, ощущение бесполезности, бессонница.

На следующий день заведующий отделением принудительно отправил меня на больничный, тонко намекнув на необходимость пройти психиатрическую экспертизу. Я ответила «нет, спасибо» и решила уволиться. Я никогда больше не смогла бы работать там.

Когда мы приехали в Мэн, то нашли дом в весьма плачевном состоянии. Табурет Элис так и остался на чердаке. Трехфутовый веревочный обрывок валялся на полу; остальная часть веревки болталась, свисая с балки. Все, что находилось в пределах досягаемости бьющегося в конвульсиях тела, было опрокинуто: смерть выдалась нелегкой.

…Подхожу к двери, ведущей на чердак, и открываю. Наверху горит свет. Поднимаюсь по ступенькам, перешагивая через одну, — они скрипят под ногами. Чердак — захламленный закуток, набитый балками, досками, клочками розовой стекловаты, разбросанными там и сям, словно облачка. Свет идет от единственной лампочки под потолком, которую кто-то, побывавший здесь, забыл погасить. Внизу болтается веревочка от выключателя. Обложенный кирпичом дымоход проходит прямо через центр помещения, устремляясь вверх, наружу. Еще есть окно на улицу, но сейчас так темно, что смотреть там не на что.

Мое внимание привлекают листы бумаги. Они валяются на полу, рядом карандаш — один из тех графитовых, которыми рисует Отто. Мы с Уиллом купили их специально для него. Тейту он их никогда не дает: во-первых, карандаши дорогие, во-вторых, Отто ревностно их оберегает. Правда, я уже несколько месяцев не видела, чтобы он ими пользовался. После того случая в Чикаго Отто перестал рисовать.

Одновременно испытываю разочарование (сын ослушался меня и ходил на чердак, несмотря на запрет) и облегчение (он снова рисует: возможно, это первый шаг обратно к нормальной жизни).

Может, Уилл и прав. Может, со временем мы найдем здесь счастье.

Я пробираюсь к листам. Окно приоткрыто на дюйм, внутрь врывается свежий декабрьский воздух, отчего они шевелятся. Опускаюсь на колени, чтобы поднять рисунки, ожидая увидеть анимешные глаза Асы и Кена — персонажей незаконченного комикса; колюче-резкие линии волос, грустные, непропорционально большие глаза…

В нескольких дюймах валяется карандаш, сломанный надвое. Его кончик затупился. Совсем не похоже на Отто: он всегда ухаживает за своими карандашами. Тянусь и за карандашом тоже. Затем встаю и, наконец, разглядываю рисунок. И ахаю, машинально прикрыв ладонью рот.

На бумажном листе вовсе не Аса с Кеном. А полные злобы незавершенные наброски — какое-то нагромождение линий. Что-то похожее на тело. Овал на краю листа — надо полагать, голова, а длинные, напоминающие конечности линии — руки и ноги. Вверху изображены звезды и полумесяц. То есть ночь.

На рисунке есть еще одна фигура. Судя по выходящим из круглой головы линиям — длинным растрепанным волосам, — это женщина. В руке у нее что-то острое, оттуда капает какая-то жидкость. Думаю, кровь, хотя рисунок черно-белый и красного на нем нет. Глаза женщины безумны. А рядом плачет обезглавленная голова — большие закрашенные капли слез проделали дырки в бумаге.

У меня перехватывает дыхание. Грудь пронизывает боль. Руки и ноги ненадолго цепенеют.

На всех трех листах один и тот же рисунок. Насколько я вижу, никаких отличий.

Поначалу я решила, что автор рисунков — Отто, потому что в нашей семье художник только он. Но это слишком грубо и слишком примитивно для него. Отто рисует гораздо лучше.

Тейт… Тейт — счастливый, послушный мальчик. Он бы не поднялся на чердак, наплевав на запрет. Кроме того, Тейт не станет рисовать такие жестокие убийственные образы. Он и представить такое не может, не говоря уже о том, чтобы нарисовать. Тейт не знает, что такое убийство. Не знает, что люди умирают.

Мои мысли снова возвращаются к Отто.

Это его рисунки.

Или же… тут я делаю глубокий вдох и опять задерживаю дыхание… Имоджен? Ведь Имоджен — девушка озлобленная. Она знает, что такое смерть. Знает, что люди умирают. Видела смерть своими глазами. Но зачем ей брать карандаши и бумагу Отто?

Закрываю окно и поворачиваюсь к нему спиной. На противоположной стене на полке стоит старый кукольный домик. Он сразу бросается в глаза. Я обнаружила его в день приезда и подумала, что он мог принадлежать Имоджен в детстве. Очаровательный зеленый коттедж с четырьмя комнатами, просторной мансардой и узкой лесенкой в центре. Детали очень хорошо проработаны. Миниатюрные окна и занавески, крошечные лампы и люстры, кровати, стол в гостиной, даже зеленая собачья будка под цвет дома в комплекте с мини-собакой. В тот первый день я вытерла пыль в домике из уважения к Элис и уложила игрушечных человечков в кроватки. Пусть спят, пока не появятся внуки, которые будут с этим играть. Тейту такое неинтересно.

Подхожу к домику, уверенная, что найду семью человечков крепко спящими там, где я их положила. Но теперь все иначе. Потому что кто-то, побывавший на чердаке, не только сделал рисунки, распахнул окна и перевернул все вверх дном. Внутри кукольного домика стало по-другому. Маленькая девочка больше не спит: теперь она не лежит на кровати с балдахином в спальне на втором этаже, а стоит на полу. Отца семейства больше нет в постели — он исчез. Я оглядываюсь, но нигде его не нахожу. Только мать по-прежнему крепко спит в кроватке на первом этаже. Рядом на полу лежит миниатюрный ножик размером с подушечку большого пальца.

Рядом с домиком стоит коробка, битком набитая всякими мелочами. Крышка закрыта, но защелка отодвинута. Открываю коробку и роюсь в поисках человечка-отца, но так и не нахожу. Бросаю поиски.

Дергаю за веревочку выключателя — чердак погружается во тьму.

Когда я спускаюсь по ступенькам с неприятным ощущением внизу живота, меня осеняет: в доме стало тихо. Имоджен выключила свою мерзкую музыку. Дойдя до второго этажа, я вижу, как она стоит в двери, освещенная бьющим из спальни светом. Смотрит недовольно. Она не задает вопросов, но я догадываюсь по выражению ее лица: девушка хочет знать, что я делала на чердаке.

— Там горел свет, — объясняю я. И, немного подождав, спрашиваю: — Это ты? Ты побывала наверху?

Имоджен фыркает.

— Только идиотка может подумать, что я когда-нибудь туда вернусь.

Я обдумываю ее слова. Не исключено, что она врет. Имоджен производит впечатление искусной лгуньи.

Она прислоняется к дверному косяку и скрещивает руки на груди.

— Ты в курсе, Сэйди, как выглядят покойники? — Имоджен кажется самодовольной. Тут я осознаю, что она никогда раньше не называла меня по имени.

Еще как в курсе. Мне довелось видеть немало летальных исходов. Однако я молчу, потому что не знаю, что ответить.

Однако Имоджен и не нужен ответ — ее вопрос должен был шокировать, запугать меня. Она описывает неприятные подробности: как выглядела Элис, когда она нашла ее висящей на веревке на чердаке. В тот день Имоджен, как обычно, ездила в школу и вернулась на пароме. Дом встретил ее тишиной. Потом она увидела, что натворила Элис.

— На ее шее виднелись царапины. — Имоджен проводит фиолетовыми ногтями по своей бледной шее. — Ее язык был фиолетовым. Торчал у нее изо рта, зажатый между зубов. Вот так, — она высовывает язык и прикусывает. Сильно прикусывает.

Раньше мне доводилось видеть пострадавших от удушья людей. Я знаю, что на лице лопаются капилляры, а глаза наливаются кровью. Меня учили искать следы удушения у жертв домашнего насилия, поскольку я врач скорой помощи. Думаю, шестнадцатилетняя девушка при виде своей матери испытала потрясение.

— Она чуть не откусила свой чертов язык, — продолжает Имоджен. И совсем не к месту раздражается безудержным хохотом, который пробирает меня до дрожи. Она стоит в трех футах от меня, совершенно бесстрастная, не считая этого смеха.

— Хочешь посмотреть? — интересуется Имоджен. Не понимаю, что она имеет в виду.

— Посмотреть на что?

— Что она наделала со своим языком.

Я не хочу, но Имоджен все равно показывает это. Изображение мертвой матери. Фото есть на ее мобильнике. Девушка сует мне телефон, и я бледнею.

В тот ужасный день у Имоджен хватило дерзости сделать снимок на свой телефон до прибытия полиции.

Элис в бледно-розовом свитере и легинсах висит в петле. Голова вывернута набок, веревка впилась в шею. Тело обмякло, руки повисли по бокам, ноги прямые. Вокруг ящики, которые когда-то были сложены в два или три штабеля, а теперь валяются на боку. Их содержимое вывалилось. На полу лампа и осколки стекла. Телескоп, в который, наверное, когда-то рассматривали небо через чердачное окно, тоже лежит на боку — видимо, умирающая Элис пнула его. Табурет, на который она забралась, стоит в четырех футах от нее. Вертикально.

Я думаю о том, что довелось пережить взобравшейся навстречу своей смерти Элис после того, как она просунула голову в петлю. Чердачный потолок невысокий. Элис пришлось заранее измерить веревку, чтобы быть уверенной: когда она спрыгнет с табурета, ноги не коснутся пола. Она опустилась максимум на пару дюймов. Расстояние небольшое; шея не сломалась от падения с высоты, а значит, смерть была мучительной и медленной. Доказательства на снимке: разбитая лампа, царапины, почти откушенный язык.

— Зачем ты сфотографировала это?

Я пытаюсь сохранить спокойствие. Не хочу выказывать эмоции, которые ждет от меня Имоджен.

Она пожимает плечами, демонстрируя пренебрежение к матери.

— Почему бы и нет, черт побери?

Я стараюсь скрыть свое потрясение. Имоджен забирает телефон, медленно отворачивается и возвращается в свою комнату. А я так и стою в шоке. Хочется верить, что Отто у себя в наушниках не слышал этот ужасный разговор.

Ныряю в спальню, переодеваюсь в пижаму и встаю у окна в ожидании Уилла. Смотрю на соседний дом. Там горит свет: тот самый, который всегда включается в семь и гаснет около полуночи. В это время года в доме никто не живет. Я представляю, как он пустует много месяцев подряд. Что помешает злоумышленнику проникнуть внутрь?

Когда на подъездной дорожке появляется машина, я не свожу с нее взгляд. Дверца открывается, салон освещается изнутри. Тейт с приятелем сидят пристегнутыми сзади, Уилл — впереди, рядом с женщиной, которая определенно не похожа на беззубую ведьму. Скорее, обычная брюнетка, хотя я вижу ее не совсем отчетливо.

Они заходят в дом, Тейт выглядит веселым и жизнерадостным. Взбегает по ступенькам, чтобы поздороваться со мной, и с гордостью заявляет:

— Ура, ты сегодня приходила ко мне в школу!

И забегает в спальню — в толстовке с капюшоном с надписью «Звездные войны» и трикотажных брючках. Эти брюки, как и все остальные, коротковаты ему: голые лодыжки торчат. Мы с Уиллом не успеваем покупать ему новые. На пальце носка — дырка.

Уилл, отставший от сына на полшага, поворачивается ко мне:

— Ты приходила к нему в школу?

Я качаю головой:

— Нет. — Не понимаю, о чем это Тейт. Смотрю на него: — Тейт, я сегодня была на работе. Я не приходила к тебе в школу.

— Нет, приходила!

Кажется, мальчик вот-вот расплачется. Я подыгрываю — только чтобы успокоить его.

— И что же я там делала? — спрашиваю я. — Что говорила?

— Ничего не говорила, — отвечает сын.

— Разве тебе не кажется, что если б я сегодня приходила к тебе в школу, то что-нибудь да сказала?

Тейт объясняет, что я стояла за оградой детской площадки, наблюдая за играющими на перемене детьми. Интересуюсь, во что я была одета. По версии Тейта, на мне была черная куртка и черная шапка: именно то, что я обычно ношу. Он привык видеть меня такой, но вряд ли в городке найдется хоть одна женщина, которая никогда не надевала ни то, ни другое.

— Тейт, мне кажется, это была чужая мама.

Сын в ответ лишь молча смотрит на меня.

Меня слегка нервирует, что какая-то женщина стояла у детской площадки и наблюдала за детьми. Задумываюсь о безопасности в школе — особенно на перемене. Сколько учителей присматривают за детьми? Заперта ли калитка или любой может войти внутрь? Когда дети находятся в помещении, они, наверное, в безопасности, но на открытом воздухе — совсем другое дело.

Уилл ерошит сыну волосы:

— Наверное, пора проверить твое зрение у окулиста.

— Что это у тебя? — меняю я тему разговора. Тейт с гордостью демонстрирует миниатюрную фигурку, которую лично собрал в библиотеке. Затем по просьбе Уилла карабкается к нам в кровать и чмокает меня перед сном, после чего отец уводит его в его спальню, читает сказку на ночь и укладывает, плотно укутав одеялом. По дороге обратно задерживается у дверей Отто и Имоджен, чтобы пожелать спокойной ночи.

— Ты не съела запеканку, — замечает Уилл, появившись через несколько секунд. Он выглядит обеспокоенным. Отвечаю, что не голодна.

— Всё в порядке? — Муж проводит теплой ладонью по моим волосам. Качаю головой и отвечаю «нет». Вот бы снова прильнуть к нему… Позволить его сильным рукам обнять меня… Снова стать слабой, рассыпаться на кусочки, которые он соберет…

— Насколько безопасно в школе Тейта? — спрашиваю я вместо этого.

Уилл заверяет, что вполне безопасно.

— Скорее всего, это чья-то мама принесла ребенку забытый им обед. В конце концов, Тейт не отличается особой наблюдательностью. Хотя я единственный отец, который приходит забрать сына из школы, он далеко не всегда отыскивает меня в толпе родителей.

— Уверен? — Я стараюсь не дать волю разыгравшемуся воображению. К тому же тот факт, что незнакомка — женщина, немного успокаивает. Если б за играющими детьми следил мужчина, я уже рылась бы в интернете, выясняя, сколько официально зарегистрированных сексуальных преступников проживают на острове.

— Уверен.

Показываю найденные на чердаке рисунки. Уилл с первого взгляда определяет, что их автор — Отто. Он уверен в этом — в отличие от меня.

— А почему не Имоджен?

Так хотелось бы, чтобы их нарисовала Имоджен…

— Потому что в нашей семье рисует именно Отто, — безапелляционно заявляет муж. — Не забывай про «бритву Оккама».

Он напоминает: как правило, верным оказывается самое простое объяснение.

— Но зачем?..

Я имею в виду — зачем Отто рисовать такое. Уилл поначалу отмахивается, не осознавая серьезности ситуации:

— Сэйди, это просто форма самовыражения. Вполне естественно для страдающего ребенка.

Но такое объяснение само по себе вызывает беспокойство. Потому что для детей страдать совсем не естественно.

— Думаешь, над ним издеваются?

Муж только пожимает плечами и отвечает, что не знает. Но утром позвонит в школу и обязательно выяснит.

— Надо поговорить с Отто, — настаиваю я.

Но Уилл не согласен:

— Давай я сначала все разузнаю. Чем больше мы информированы, тем лучше будем подготовлены.

Я отвечаю «хорошо». Я доверяю его интуиции.

— Думаю, было бы неплохо, если б Имоджен поговорила с кем-то по душам, — меняю тему.

— О чем ты?

Уилл выглядит ошеломленным. Не понимаю почему. Он не является ярым противником психотерапии. Впрочем, она его племянница, не моя. Решать ему.

— В смысле — с психиатром?

— Да. Ей все тяжелее. Похоже, у нее внутри скопилось столько негативных эмоций. Злость, горе… Ей нужно с кем-то поговорить.

Передаю разговор с Имоджен. Правда, не упоминаю о снимке, который она показывала на телефоне. Уиллу незачем знать, что я видела фотографию его мертвой сестры. Просто говорю, что Имоджен описала в подробностях, как выглядела Элис, когда она нашла ее.

— Мне кажется, она становится откровеннее с тобой, Сэйди, — замечает Уилл. Но мне трудно в это поверить. Я говорю, что лучше ей пройти курс психотерапии. Побеседовать не со мной, а с врачом, у которого есть опыт общения с неудавшимися самоубийцами и свидетелями суицида.

— Уилл… — Ко мне снова возвращаются те мысли, которые появились вечером, когда я смотрела в окно на соседний дом.

— Что?

— Как думаешь, полиция обыскала пустой дом напротив, когда опрашивала соседей?

Муж смотрит на меня озадаченно.

— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Просто мне кажется, что пустующий дом — идеальное убежище для убийцы.

— Сэйди, — его тон одновременно покровительственный и успокаивающий, — я совершенно уверен, что убийца не живет рядом с нами.

— Откуда такая уверенность?

— Мы бы догадались, что там кто-то есть, верно? Что-нибудь выглядело бы необычно. Включенный свет, разбитые окна… Мы бы услышали шум. Но за все время, что мы здесь, дом нисколько не изменился.

Решаю поверить ему на слово. Иначе я так и не засну сегодня ночью.

Камилла

Иногда по ночам я приходила к дому Уилла и стояла на улице в одиночестве, наблюдая. Но Уилл с Сэйди жили слишком высоко. С улицы трудно разглядеть, что делается в их квартире.

Поэтому однажды ночью я вскарабкалась по пожарной лестнице. Оделась во все черное и взобралась на шестой этаж. Совсем как взломщик.

Там, на уровне шестого этажа, я уселась на стальной перекладине прямо за кухонным окном. Заглянула внутрь, но ночью там было совершенно черно — почти ничего не видно. Поэтому я немного посидела, мысленно умоляя, чтобы Уилл проснулся и вышел ко мне. В ожидании решила покурить. Щелкнула зажигалкой, наблюдая за появившимся язычком пламени. Провела по нему пальцем, желая, чтобы стало больно, но боли не было. А мне так хотелось почувствовать хоть что-нибудь, даже боль… Но внутри меня была лишь пустота. Я позволила огню гореть какое-то время, а когда зажигалка нагрелась, взяла ее в ладонь и сжала. Потом разжала и улыбнулась, глядя на результат.

Круглый след от ожога на ладони зло улыбался мне в ответ.

Я приподнялась, пошевелив затекшими ногами. И почувствовала уколы множества крошечных иголок и булавок.

Город вокруг выглядел ошеломительно. Повсюду огни. Вдалеке гудели шумные улицы, сверкали здания.

Я провела там всю ночь. Уилл так и не появился. Наша совместная жизнь не всегда была радужной. Бывали как хорошие дни, так и плохие.

Иногда мы казались идеальной парой. Иногда — несовместимыми, совершенно не ладящими друг с другом.

Как бы хорошо или плохо мы ни проводили время, я все равно понимала: он никогда не узнает меня так же близко, как Сэйди. Потому что женщине номер два в жизни мужчины достаются только объедки со стола, а не полноценный обед, в отличие от первой.

Мне удавалось побыть с Уиллом только в спешке, тайком ото всех. Я научилась хорошенько наверстывать упущенное, чтобы случались особенные моменты. Однажды зашла в пустую аудиторию, застигнув его врасплох. Уилл стоял у стола. Я заперла дверь, подошла, задрала платье до талии, уселась на стол и раздвинула ноги, демонстрируя отсутствие нижнего белья.

Уилл уставился туда округлившимися глазами, разинув рот. Затем пробормотал:

— Ты что, серьезно… Хочешь заняться этим здесь?

— Естественно, — ответила я.

— Прямо здесь? — повторил он, присаживаясь на краешек стола, чтобы убедиться, что мы оба поместимся.

— Разве это проблема, профессор? — Я раздвинула ноги шире.

В глазах Уилла мелькнул озорной огонек. Он ухмыльнулся, словно Чеширский кот:

— Нет. Не проблема.

Когда мы закончили, я слезла со стола, опустила платье и попрощалась, стараясь не думать, куда он пойдет после этого. Нелегко быть женщиной номер два. Нас ждет только презрение окружающих, а не сочувствие. Нас не жалеют — только осуждают. Клеймят эгоистками, интриганками, хитрюгами, хотя мы виноваты только в том, что влюбились. Все забывают, что мы тоже люди. Что и у нас есть чувства.

Порой, когда Уилл прижимался своими губами к моим, поцелуй выходил волшебным, электрическим — сквозь нас словно струился ток. Его поцелуи обычно были страстными, пылкими, но не всегда, и в такие моменты я думала, что наш роман подходит к концу. Я ошибалась. Потому что в отношениях случаются взлеты и падения.

Однажды я обнаружила себя в кабинете психотерапевта: мне нужно было с кем-то поговорить об этом. Я сидела во вращающемся кресле в высокой комнате с окнами от пола до потолка. Тяжелые шторы серого цвета тоже тянулись от потолка до пола. На разделяющем нас журнальном столике стояла ваза с цветами — такая же огромная, как и все остальное здесь. Рядом — два стакана с водой: один для нее, другой для меня.

Я обежала взглядом комнату в поисках часов, но вместо них обнаружила полки с книгами по психическим расстройствам, эмоциональному интеллекту, психологическим играм и дипломы о высшем образовании.

— Расскажите, что случилось, — попросила психотерапевт.

С этого и начался наш разговор. Я поерзала в кресле, поправила блузку и откашлялась, борясь с предательски охрипшим голосом.

— Всё в порядке? — Психотерапевт наблюдала за моими ерзаниями, будто пытаясь поставить себя на мое место.

Я ответила, что всё в порядке. Я не стеснялась, потому что никогда не стесняюсь. Закинула ноги на диван и сообщила:

— Я сплю с женатым.

Психотерапевт была грузной и невозмутимой. Выражение ее лица ничуть не изменилось, разве что левая бровь слегка приподнялась. Брови у нее были густые и тяжелые.

— Вот как? — спросила она совершенно бесстрастным тоном. — Расскажите о нем. Как вы встретились?

Я рассказала все, что можно было рассказать о Уилле. И заулыбалась, заново переживая каждый миг, один за другим. День, когда мы встретились у монорельса. Его рука на моем запястье. Посиделки в кафе за чашкой кофе. А вот мы стоим у стены какого-то дома: голос Уилла у меня в ухе, его рука на моем бедре…

Но потом настроение испортилось. Я потянулась за платком, вытерла глаза и стала рассказывать, как тяжело быть женщиной номер два. Как одиноко. Я не могла рассчитывать на общение с ним каждый день. Ни звонков «как ты там», ни ночных признаний перед тем, как заснуть вместе в постели. Не с кем поговорить о своих чувствах. Я старалась особо не думать об этом. Но если вас столько раз назовут именем другой женщины, рано или поздно разовьется комплекс.

Психотерапевт посоветовала порвать с ним. Закончить отношения.

— Но он говорит, что любит меня, — возразила я.

— Мужчина, готовый изменять жене, часто дает обещания, которые не может сдержать. Фраза «я люблю тебя» — своего рода ловушка. Изменщики обычно мастера манипуляций. Вполне возможно, что он говорит это для того, чтобы вы не порвали с ним. У него есть и жена, и любовница. Его все устраивает.

И хотя психотерапевт имела в виду совсем другое, ее слова меня утешили. Уиллу незачем расставаться со мной.

Уилл никогда не расстанется со мной.

Сэйди

Я очнулась. Полусонная. Во сне я лежала на чужой кровати, уставившись в чужой потолок. Подвесной потолок, в центре которого висел вентилятор с лопастями в форме пальмовых листьев. Никогда раньше не видела такого. Кровать продавлена посередине. Там образовалась впадина, в которую легко соскользнуло мое тело. Я лежала на странной кровати, застряв в этой щели.

Все произошло так быстро, что не осталось времени ни гадать, где я, ни беспокоиться, — только понять, что я не в своей постели. Я раскинула руки, нащупывая Уилла, но кровать оказалась пуста. Мое собственное тело было завернуто в одеяло и накрыто покрывалом. Я лежала, наблюдая за неподвижным вентилятором вверху. Единственным источником света оказалась полоска проникавшего в окно лунного луча. В постели было жарко. Хотелось, чтобы вентилятор заработал и охладил меня потоком воздуха.

А затем я обнаружила, что уже не лежу в кровати, а стою рядом, глядя на спящую себя. Комната вокруг исказилась, начала тускнеть. Все вдруг стало черно-белым. Стены искривились в какие-то странные фигуры — трапеции, параллелепипеды… Комната перестала быть квадратной.

У меня началась головная боль.

Во сне я заставила себя зажмуриться, чтобы комната перестала менять форму.

Когда я снова открыла глаза, то очутилась в своей постели с мыслями о Морган Бейнс. Мне снилась именно Морган. Подробностей не помню, но она была в моем сне, это точно.

Уилл поцеловал меня перед тем, как выйти из спальни несколько минут или часов назад. Вызвался подвезти мальчишек в школу, чтобы я могла отоспаться.

— Ты плохо спала сегодня ночью, — заявил он. И было непонятно, вопрос это или утверждение. Не то чтобы я с трудом засыпала, но сны оказались такими яркими, что я, видимо, много ворочалась.

Муж поцеловал меня в лоб, пожелал хорошего дня и ушел.

Снизу доносится шум: сначала подают завтрак, затем собирают рюкзаки. Звук открываемой двери — они ушли. Только после этого я сажусь в постели и вижу: ночная рубашка валяется в ногах, а не надета на мне.

Поднимаюсь, одеяло сползает с меня. Обнаруживаю себя голой, и это меня поражает. Невольно прикрываю рукой грудь. Я не прочь поспать обнаженной — мы с Уиллом часто так спали, пока мальчишки не подросли и стали заходить к нам в комнату. Но с тех пор я обычно этого не делала. Одна лишь мысль спать голой, когда в доме дети, смущает. А если б Отто увидел меня такой? Или, того хуже, Имоджен?

При мысли о ней я замираю. Я слышала, как ушли из дома Уилл с мальчишками, но не слышала, как это сделала Имоджен.

Твержу себе, что Уилл не ушел бы раньше нее. Он убедился бы, что она первой отправилась в школу. Имоджен не всегда сообщает о своих приходах и уходах. Что-то подсказывает мне: ее здесь нет. Она тихо выскользнула из дома задолго до Уилла с мальчишками.

Под мышками и между ног — высохший пот: в этом старом доме очень жарко. Помнится, и во сне стояла жара… Видимо, я бессознательно стянула с себя ночнушку.

Нахожу в ящике комода и надеваю беговые тайтсы[29] и рубашку с длинными рукавами. Тут мне приходит еще одна мысль про Имоджен. Что, если Уилл и я только предполагали, что она уходила в школу, благодаря ее умению незаметно появляться и исчезать? Страх перед Имоджен мешал мне рассуждать здраво. Теперь я ломаю голову, а не осталась ли она дома? И, кроме нас двоих, здесь никого? Осторожно выхожу из спальни. Дверь в комнату Имоджен надежно заперта навесным замком, а значит, ее нет: она не могла бы закрыться снаружи, находясь внутри.

Замок ей нужен, чтобы я держалась подальше. На первый взгляд, ничего страшного, но я задумываюсь: можно ли так же легко запереть кого-то, а не запереться самой?

На всякий случай окликаю Имоджен, спускаясь по ступенькам. Внизу нет ее обуви, рюкзака и куртки.

Уилл оставил мне завтрак и пустую кофейную чашку. Наливаю кофе и ставлю вместе с блинчиками на стол. И только тут замечаю книгу — криминальный роман Уилла. Видимо, муж закончил его читать и оставил для меня.

Тянусь за книгой, придвигаю к себе, но думаю вовсе не о ней, а о фотографии бывшей невесты Уилла между страниц. Беру роман в руки, делаю глубокий вдох и перелистываю, ожидая, что оттуда выпадет фото Эрин.

Ничего не выпадает. Перелистываю во второй раз. В третий.

Откладываю роман в сторону, смотрю в потолок и вздыхаю.

Уилл оставил мне книгу и забрал фотографию.

Куда он ее дел?

Я не могу спросить об этом самого Уилла. Было бы бестактно с моей стороны снова заводить разговор об Эрин. Я не имею права постоянно пилить его насчет покойной невесты. Ее не стало задолго до моего появления в его жизни. Но трудно принять тот факт, что муж столько лет бережно хранит ее снимок.

Уилл вырос на Атлантическом побережье, недалеко от того места, где мы живем сейчас. Между вторым и третьим курсами он перевелся в другой колледж, переехав с Восточного побережья в Чикаго. Говорил, что после смертей Эрин и отчима больше не мог оставаться на востоке. Ему нужно было сменить место жительства. Вскоре его мать вышла замуж в третий раз (по мнению Уилла, слишком быстро: она из тех женщин, которые не переносят одиночество) и перебралась на юг. Его брат вступил в Корпус мира[30] и сейчас в Камеруне. А потом умерла Элис. Теперь у Уилла на Восточном побережье не осталось родных.

Эрин с Уиллом влюбились друг в друга в старшей школе, как два голубка. Сам Уилл никогда не произносил это слово — оно для него слишком сентиментальное, слишком ласковое. Но так оно и было: два голубка. Эрин умерла в девятнадцать, Уиллу тогда только исполнилось двадцать. Они встречались с пятнадцати и шестнадцати лет соответственно. Муж рассказывал, что Эрин, вернувшаяся из колледжа на рождественские каникулы — первые два года Уилл учился в местном колледже, — пропала вечером, а на следующий день нашли ее тело. Она должна была заехать за ним в шесть, чтобы вместе отправиться на ужин, но так и не появилась. В половине седьмого он забеспокоился. Около семи начал обзвон ее родителей и друзей. Никто не знал, где она.

Часов в восемь ее родители позвонили в полицию. Но к тому времени девушка отсутствовала всего два часа, и полиция не спешила объявлять розыск. Стояла зима. Шел снег, дороги стали скользкими. Аварий случилось предостаточно, так что полицейские в ту ночь были очень заняты. Они предложили продолжать обзванивать всех в округе, проверяя места, где могла оказаться девушка. Что было весьма нелепо, учитывая недавнее предупреждение об ухудшении погоды, призывающее водителей не садиться за руль.

Дорога, по которой Эрин ездила к Уиллу, была холмистой и извилистой, покрытой тонким слоем льда и снега и огибающей большой пруд. Глухая живописная местность. Этого маршрута лучше было избегать, когда погода скверная, как тем вечером. Но, по словам Уилла, Эрин всегда отличалась безрассудством — она не из тех, кто слушает чьи-то советы.

Температура была всего тридцать два градуса[31]. Пруд, в котором потом нашли тело, не успел толком промерзнуть. Лед не выдержал веса машины, когда Эрин слетела с дороги.

В тот вечер Уилл повсюду искал ее. Спортзал, библиотека, танцевальная студия… Он проехал от ее дома до своего всеми маршрутами, какие только мог придумать. Но кругом была темнота, а пруд выглядел обычной черной бездной.

Только ранним утром какой-то бегун заметил торчащий из-под льда и снега бампер машины. Родителей Эрин известили первыми. Уилл узнал новость через полсуток после того, как она не пришла на свидание. Ее родители и младшая сестренка, которой исполнилось всего девять, были опустошены горем. Уилл — тоже…

Отталкиваю роман. У меня не хватает духу приняться за чтение: не могу смотреть на книгу и не думать о фотографии, когда-то спрятанной внутри.

«Где он хранит фотографию Эрин? — гадаю я. Но тут же приходит другая мысль: — Какое мне дело?»

Уилл женился на мне. У нас дети. Он любит меня.

Оставляю посуду на столе, выхожу из кухни, надеваю толстую куртку, которая висит на вешалке в прихожей. Нужно пробежаться, выпустить пар.

Выхожу на улицу. Небо с утра серое, а земля влажная от раннего дождя, который уже переместился к морю. Вижу его вдалеке: струится из-под туч. Мир выглядит безнадежно унылым. Синоптики прогнозируют, что к вечеру дождь превратится в снегопад.

Бегу трусцой по улице, благо сегодня редкий выходной. После пробежки я рассчитываю на тихое утро в одиночестве. Отто и Тейт отправились в школу, Уилл — на работу. Он, конечно, уже плывет на пароме на материк. Там пересядет на автобус до кампуса и будет полдня рассказывать девятнадцатилеткам об альтернативных источниках энергии и биоремедиации[32], а потом заберет Тейта из школы и вернется домой.

Сбегаю вниз по склону. Выбегаю на улицу, которая огибает остров по периметру. На ней вдоль берега океана стоят дома — не расточительно роскошные особняки, а весьма потрепанные, грубоватого вида коттеджи, спрятанные среди разросшихся деревьев. В них жили и живут целыми поколениями, многим домам по сто с лишним лет. Дорога огибает остров петлей длиной в пять миль. Местность тут выглядит довольно дикой, с протяженными участками глухого леса и общественными пляжами — их изрезанные, покрытые водорослями берега до жути пустынны в это время года.

Я бегу на приличной скорости. В голове роится множество мыслей. Думаю об Имоджен, об Эрин, о прятавшихся в святилище церкви Джеффри Бейнсе и его бывшей. Интересно, о чем они говорили? И где сейчас фото Эрин? Уилл спрятал его подальше от меня или использует в качестве закладки в новой книге, которую сейчас читает? Хороший ли это знак?

Миную скалы в восточной части острова. Опасные, крутые, выступающие над Атлантическим океаном. Стараюсь не думать об Эрин. Вижу, как океанские волны яростно разбиваются о скалы. Внезапно мимо меня беспорядочной массой проносится стая перелетных птиц. Такое часто случается в это время года. Их резкие движения пугают меня, и я кричу. Десятки, если не сотни черных птиц, синхронно взмахивая крыльями, исчезают в небе.

Сегодня утром океан неспокоен. Ветер гонит волны, разбивая их о берег. Сердитые пенистые шапки атакуют каменистую береговую линию, поднимая десяти-двадцатифутовые брызги.

Думаю, в это время вода ледяная, совсем как в глубине океана.

Останавливаюсь сделать разминку. Наклоняюсь, чтобы коснуться пальцев ног, расслабив колени. Вокруг такая тишина, что становится тревожно. Единственный звук — это дуновение ветра рядом, который словно что-то шепчет на ухо.

Внезапно в воздушном потоке звучат слова:

«Ненавижу тебя. Ты неудачница. Умри, умри, умри…»

Резко выпрямляюсь и озираюсь в поисках источника звука, но никого не вижу. И все же меня не отпускает мысль: здесь кто-то есть. Кто-то следит за мной. По спине бежит холодок. Руки начинают трястись.

— Эй, привет? — зову я дрожащим голосом. Никто не откликается.

Оглядываюсь, но нигде ничего не вижу. Никто не прячется за углами домов или стволами деревьев. На пляже безлюдно, а окна и двери домов плотно закрыты, как и следует в такой ветреный день.

Дело только в моем воображении. Здесь никого. Никто со мной не говорит.

Я слышу только шелест ветра.

Мой мозг принял его за слова.

* * *

Продолжаю пробежку. Когда я добираюсь до окраины города — типичного маленького городка с парой церквей, гостиницей, почтой и несколькими местами для перекуса, включая киоск с мороженым, в это время года заколоченный фанерой, — начинается дождь. Вначале моросит, но вскоре начинает лить как из ведра. Бегу со всех ног, чтобы укрыться в кафе — переждать непогоду.

Распахиваю дверь и врываюсь внутрь, вся мокрая. Никогда не была здесь раньше. Это типичное провинциальное кафе — из тех, где старички проводят целые дни, попивая кофе и ворчливо обсуждая политику и погоду.

Не успевает за мной закрыться дверь, как я слышу вопрос какой-то женщины:

— Кто-нибудь ездил на поминки Морган?

Женщина сидит на шатком стуле со сломанной спинкой посередине кафе и ест яичницу с беконом.

— Бедный Джеффри, — продолжает она, грустно качая головой. — Он, должно быть, раздавлен горем… — Тянется за пакетиком сливок и подливает их в кофе.

— Это так ужасно, — отзывается другая. Несколько женщин средних лет сидят у окна за длинным пластиковым столом. — Даже выразить нельзя, — добавляет она же.

Сообщаю хозяйке, что мне нужен столик на одного возле окна. Официантка подходит и интересуется, что принести. Я заказываю кофе.

Дамы за столом продолжают болтать. Я навостряю уши.

— Я слышала в утренних новостях, — сообщает кто-то.

— И что там сказали? — спрашивает другая.

— Что полиция допросила подозреваемого.

«Джеффри и есть подозреваемый», — мысленно я говорю себе.

— Я слышала, ее зарезали.

От этих слов у меня сводит живот. Невольно кладу на него ладонь, представляя, каково было жертве, когда нож пронзил кожу и внутренние органы.

Следующий голос звучит недоверчиво.

— Откуда они знают об этом? — спрашивает дама, стукнув чашкой об стол — так, что все женщины, включая меня, подскакивают на местах. — Полиция еще не делала ни одного заявления.

— Ну а теперь сделала, — снова раздается первый голос. — По заключению судмедэксперта, ее зарезали.

— В новостях передали, что ее ударили ножом пять раз. Один раз в грудь, два раза в спину и два в лицо.

— В лицо? — с ужасом переспрашивает кто-то. Дотрагиваюсь до своей — такой мягкой — щеки. Тонкая кожа, твердые кости… Лезвие не войдет глубоко.

— Какой кошмар!

Женщины громко обсуждают, каково было жертве. Почувствовала ли Морган боль сразу или только после того, как потекла кровь? Или, может, все произошло так быстро — один удар за другим, — что она не успела ничего толком ощутить, потому что была уже мертва.

Как врач, я знаю, что если лезвие задело важную артерию, то смерть Морган Бейнс оказалась милосердно быстрой. Но если нет, то смерть от кровопотери наступила значительно позже. И жертве стало больно, едва прошел шок. Ради ее же блага я надеюсь, что нападавший задел крупную артерию. Что Морган умерла быстро.

— Признаков насильственного проникновения в дом нет. Ни разбитых окон, ни взломанной двери.

— Возможно, Морган сама впустила убийцу.

— Может, она и не запирала дверь, — вставляет кто-то. — Может, она ждала его.

И они обсуждают, что, как известно, большинство жертв знакомы со своими убийцами.

Кто-то приводит статистику, доказывающую, что жертвами преступников редко становятся незнакомые люди:

— Ударить ножом в лицо… Похоже на личную месть.

Я вспоминаю бывшую Джеффри — Кортни. У нее были причины желать Морган смерти. Вспоминаю ее слова.

«Я не жалею о том, что сделала».

Что она имела в виду?

— Видимо, убийца знал, что Джеффри уехал по делам, — размышляет вслух одна из дам.

— Джеффри часто путешествует. Я слышала, он почти всегда в разъездах. То в Токио, то во Франкфурте, то в Торонто…

— Может, Морган встречалась с кем-то еще? Может, у нее был любовник.

Тут снова раздается недоверчивый голос:

— Все это только слухи. Сплетни.

Женщина явно упрекает остальных за то, что они распускают сплетни о покойной.

— Памела, — тут же отвечает чей-то несогласный, почти враждебный голос, — это совсем не слухи. Об этом говорили в новостях.

— Они говорили в новостях, что у Морган был любовник? — уточняет Памела.

— Ну… нет. Об этом речи не шло. Но они говорили, что ее зарезали ножом.

Интересно, знает ли все это Уилл?

— Да, они уверены, что именно ножом.

Меня начинает раздражать это местоимение. Кто эти всезнающие «они»?

— Нож — орудие убийства… Можете себе представить?

Женщина хватается за рукоятку столового ножа и угрожающе заносит его над головой, притворяясь, что колет тупым краем соседку. Остальные шикают на нее:

— Джеки, перестань. Что на тебя нашло? В конце концов, произошло убийство.

— Так и передавали в новостях, — продолжает Джеки. — Я просто привожу факты, уважаемые дамы. По заключению судмедэксперта, судя по форме и длине раны, это был обвалочный нож. Узкий и изогнутый, около шести дюймов в длину. Хотя это только версия, потому что убийца Морган не оставил его на месте преступления, а забрал и, вероятно, выбросил в море.

Сидя в кафе, я представляю себе те сердитые бурные волны, которые видела во время пробежки. И думаю о тех, кто изо дня в день ездит на пароме на материк и обратно. Под ними больше трех миль морской воды: более чем достаточно, чтобы спрятать там орудие убийства.

Паром предоставляет практически полную свободу действий. Почти все пассажиры так погружены в себя, что не обращают внимания на окружающих.

Атлантическое течение устремляется вдоль побережья вверх, в сторону Новой Шотландии, а оттуда — в Европу. Вряд ли нож выбросит на побережье штата Мэн, если убийца швырнул его в море.

Уходя, я оставляю кофе на том же месте. Я так и не притронулась к нему.

Камилла

Я всегда ненавидела океан, но каким-то чудом убедила себя последовать за ними на побережье. Потому что хотела быть рядом с Уиллом, куда бы он ни направился.

Я нашла место для ночлега — пустующий домик рядом с его жилищем. Домик оказался крошечным и жалким, со свисающими с мебели простынями, которые напоминали о призраках.

Я прошлась, осмотрела все внутри, посидела на чужих стульях и полежала на кроватях — совсем как Златовласка[33]. Одна кровать слишком велика, другая слишком мала, зато третья как раз впору.

Открыла и закрыла ящики комода. Внутри ничего интересного, только забытые вещи: носки, зубные нити, зубочистки… Повернула водопроводные краны — ничего. Воды там не было, в туалете — тоже. Шкафы и холодильник практически пустые — обнаружилась только коробка с пищевой содой. В домике стоял холод.

За время, проведенное там, я часто испытывала экзистенциальные кризисы. Сидела в домике, убивая время и спрашивая себя, зачем я это делаю. Я словно застряла во мраке. Появилось ощущение, что меня нет и не должно быть. Что мне лучше умереть. Размышляла о способах самоубийства — уже не в первый раз. Раньше я уже пыталась покончить с собой и преуспела бы, если бы мне не помешали. Новая попытка — лишь вопрос времени.

Иногда по ночам я выходила из домика, стояла на улице и наблюдала за Уиллом, глядя в его окна. Почти каждый вечер на крыльце загорался свет — маяк для отсутствующей Сэйди. Это выводило меня из себя. Он любил Сэйди больше, чем меня. Я ненавидела ее за это. Мысленно кричала на нее. Хотела убить, желала ей сдохнуть. Но в жизни все не так просто.

Я стояла на улице и смотрела, как из трубы в ночь вырывается дым — серый дым на фоне темно-синего неба. В доме горели огни. Из окна пробивался желтый свет, раздвинутые занавески составляли букву V.

Прямо идеальный дом с поздравительной открытки, черт его побери.

Как-то ночью я стояла и смотрела в это окно. На секунду закрыла глаза и представила себя не снаружи, а внутри. С ним. В воображении я ухватилась за его свитер. Он притянул меня за волосы и прижался своими губами к моим — необузданно и горячо. Вот он прикусил мне губу, и я ощутила привкус крови…

От фантазий меня пробудил рев двигателя. Я открыла глаза и увидела, как по улице, пыхтя, приближается машина. Паровозик, который смог[34].

Я отпрянула в сторону и спрыгнула в канаву, чтобы водитель не заметил меня в темноте. Автомобиль медленно проехал мимо. Сзади вырывались клубы дыма.

Думаю, я смогу. Я смогу.

Я наблюдала, как Уилл в комнате присел на корточки. В тот вечер на нем был серый джемпер с наполовину застегнутой молнией, джинсы и тапочки. Он играл со своим малышом, сидя на корточках посреди комнаты. Глупый ребенок улыбался. Такой счастливый, черт бы его побрал!

Уилл взял малыша за руку. Они дружно поднялись, подошли к окну и стояли там, вглядываясь в ночной мрак. Я их видела, а они меня — нет. Снаружи царила кромешная темнота, и комнату было видно особенно четко. Пламя в камине, ваза на каминной полке, картина на стене…

Они ждали возвращения Сэйди.