Глава 18

— О небо! Зачем это надо?

— Новые будут стоить дороже.

Он дышал, как с трудом объяснил нам Бьяльфи, только по привычке, потому что лихорадка выжигала его так, что кровь почти кипела, а разум почти умер. Точно так же дышит поваленный, бьющий копытами олень, подстреленный на охоте.

— Вы хотите сказать, что в них будет больше золота или серебра? — спросила Элиза.

Привычка оказалась сильной — он дышал еще целых три дня, пока окончательно не утих, отчаянно разинув рот, как вытащенная из воды рыба. Его звали Ульф, товарищи называли его Амр, что означало Бочонок — из-за большого брюха. Но спустя три дня, пока его рвало и он истекал потом, большой живот растаял, как жир на сковороде, лицо покрылось белыми и красными пятнами, болячками с желтым гноем, а глаза побелели, как вареные яйца.

Поншартрен терпеливо улыбнулся.

Бьяльфи привязал мертвецу челюсть куском ткани, мы сидели и смотрели на него. Ульф, пустой Бочонок, первым умер от красной чумы. Его макушка была укрыта разорванной тканью, напоминающей поникшие заячьи уши, так что он выглядел словно ряженый, который смешит детей.

— Нет, мадемуазель. В них будет ровно столько же золота или серебра, сколько в нынешних, — но стоить они будут больше: скажем, за девять новых луидоров надо будет отдать Казначейству десять старых.

— Они идут, — раздался голос снаружи полутемной хижины.

— Как можно сказать, что та же монета стоит больше?

Я с тяжелым вздохом взялся за липкую от крови рукоять топора и посмотрел на Бьяльфи.

— Сожги его, — велел я, он кивнул.

— Как можно сказать, что она стоит столько, сколько сейчас? — Поншартрен вскинул руки, словно желая поймать снежинку. — У монет есть номинал, установленный королевским указом. Новый указ, новый номинал.

И я поковылял на войну.

— Понимаю. Только это, сдаётся мне, способ сделать что-то из ничего — вечный двигатель. Где-то как-то должны возникнуть непредвиденные последствия.

Впервые мы заметили врагов, когда они вышли на пропитанную влагой равнину прямо перед крепостью, вскоре после того, как мы зашли внутрь и затворили ворота. Мы даже облегчили им поиски — подожгли главное строение. Все повязали куски ткани на лица, понимая, что это необходимо. Затем бросили в огонь наполовину объеденные падальщиками тела, большинство уже начало разлагаться.

— Очень возможно, — отвечал Поншартрен, — но я не могу сообразить, где и какие именно. Поймите, король поручил мне удвоить доходы, чтобы оплачивать войну. Удвоить! Все обычные налоги и сборы уже исчерпаны. Надо придумать что-то новое.

Всадники приблизились рысью, разбрызгивая воду и грязь, привлеченные высоким столбом черного дыма; за ними двигались пешие воины в невыбеленных длинных рубахах, шлемах и с копьями и круглыми щитами в руках. За ними следовал отряд облаченных в железо всадников, они гордо несли копья с вымпелами, один скакал под большим флагом, как мне показалось, с изображением колеса. Черноглазая сказала, что это символ полянских князей, которые раньше занимались изготовлением колес, пока по милости своего бога не стали самыми могущественным племенем в этих землях.

— Теперь я уразумела, почему вы хотите обратиться за советом к величайшим учёным Франции, — сказала герцогиня. Все взоры устремились на Россиньоля. Однако тот внезапно упёрся ногами в дно саней и запрокинул голову. Несколько мгновений он из-под полуприкрытых век смотрел в тёмно-синее небо и не дышал, потом выдохнул и набрал полную грудь холодного воздуха.

— Они подумают, что мы вырезали всех жителей и сжигаем их тела, — невесело заметил Стирбьорн. — Кто-то должен сообщить им, что здесь смертельная болезнь и все мы обречены. Это известие заставит их бежать подальше отсюда со всех ног.

— Я убеждён, что мсье Россиньоль пережил внезапное математическое озарение, — приглушённым голосом выговорил Поншартрен. — Говорят, мсье Декарту идеи приходили в своего рода религиозных наитиях. До сей минуты я в это не верил, ибо самая мысль представлялась мне кощунственной. Однако лицо мсье Россиньоля, когда он разгадал шифр, было подобно лику святого, просветлённого Святым Духом!

— Может, ты хочешь к ним отправиться? — ответил Алеша, внимательно наблюдая за врагами, пока они строились, — он считал их по головам, как и я. — А теперь подумай, что они будут делать, когда узнают о болезни. Они будут держаться на безопасном расстоянии и пускать стрелы в любого, кто выйдет за ворота. Когда мы сдохнем, они сожгут здесь все. Вряд ли они захотят, чтобы мы разбежались по их земле, разнося везде красную чуму.

— Мы часто будем видеть такое в салоне? — спросила герцогиня, глядя на Россиньоля с очень большим сомнением.

— Поэтому лучше им не знать, что здесь смертельная болезнь, — сказал я достаточно громко, чтобы остальные услышали и осознали. — Иначе последует самая кровавая из кровавых войн, и никому из нас не удастся спастись, сдаться или сбежать.

— Лишь изредка, — заверила её Элиза. — Впрочем, полагаю, нам следует сменить тему и дать мсье Россиньолю возможность собраться с мыслями. Давайте поговорим… о лошадях!

Мы с Финном переглянулись. Мы поняли, что всё равно никто не спасется, и потому молчали.

— О каких?

— Я насчитал около четырех сотен копий, чуть меньше или больше, — спокойно произнес Алеша, подойдя ко мне.

— Об этих. — Элиза кивнула на лошадей, запряжённых в сани. Они с Россиньолем сидели лицом вперёд. Герцогине и графу пришлось повернулся, чтобы увидеть, на что Элиза показывает. Та воспользовалась моментом, чтобы вытереть руку о Россиньолево исподнее и вытащить её наружу. Россиньоль неверными пальцами натянул панталоны.

У меня получилось примерно столько же; мрачные и молчаливые побратимы стояли на крепостном валу, они понимали, что равнина перед стеной заполнена врагами, которые пришли убивать.

— Вам они нравятся? — спросила герцогиня. — Луи-Франсуа невероятно гордится своими лошадьми.

— Займи людей какой-нибудь работой, — сказал я Алеше, потому что когда руки заняты, меньше времени времени для размышлений. — Отправь Абьорна к стене, примыкающей к реке, там должна быть калитка. Через эту дверь местные, видимо, ходили к реке; и пока мы не найдем колодец, река станет для нас единственным источником воды. У нас есть немного пива, но его недостаточно, и нам в конце концов придется пить воду. Финн, оцени запасы провизии в здешних кладовых, но не вздумай снимать сапоги. Надо забить домашний скот, если мы не сможем его прокормить, но постарайтесь сохранить коров как можно дольше, потому что они дают молоко.

— До сих пор я видела их лишь издали и думала, что они просто белые. Они ведь альбиносы, да?

Дел было немало: приготовить стрелы, все, какие сможем найти, раскатать пару построек на бревна и собрать все тяжелые камни, чтобы сбрасывать на головы врагу.

— Я не знаю, в чём разница, — призналась герцогиня, — но так их называет Луи-Франсуа. Вот подождите, он вернётся с юга и охотно вам всё расскажет!

Воронья Кость, со всей мудростью, присущей его годам, толковал нам о кипящем масле. Если нет масла, можно использовать раскаленные камни, добавил он, и Финн легко похлопал его по плечу, словно мелкую собачонку, и ушел, покачивая головой и посмеиваясь. Алёше пришлось терпеливо объяснить мальчишке, что кипящее масло и раскаленные докрасна камни — не самая лучшая идея для обороны деревянной крепости.

Рандр Стерки подошел ко мне, его борода, напоминающая барсучью морду, шевелилась вместе с челюстью, когда он сжимал и разжимал челюсть.

— Они распространены? У многих есть? — спросила Элиза, и вдруг — надо же такому случиться! — их прервало появление всадника на коне-альбиносе. Этьенн де Лавардак д\'Аркашон прискакал из замка.

— Верни нам оружие, и мы будем сражаться, — прорычал он.

Я взглянул на него и людей за его спиной. Они хотели снова сжимать в руках рукояти мечей и топоров, копья и щиты, они были готовы отчаянно защищаться.

— Безмерно сожалею, что вынужден нарушить вашу прогулку, — сказал он, поприветствовав каждого в строгом соответствии с регламентом (сперва герцогиню, затем графа, Элизу, лошадей, математика и кучера). — Однако в ваше отсутствие, маменька, я вынужден играть роль хозяина и всемерно угождать гостям, в числе которых случилось оказаться его величеству королю Франции.

— Здесь, на давшем течь корабле, все мы равны, — произнес я скорее для людей, стоящих у него за спиной. — Эти погонщики псов, собравшиеся снаружи, называют нас льняными головами, думают, что мы трусы вроде саксов. Пусть любой из вас, кто выползет наружу и скажет им, что может открыть ворота, знает: его убьют сразу же, как только он выполнит свою задачу.

— О-о! Когда его величество прибыл?

Они переминались с ноги на ногу, и я понял, что мне поверили. Рандр Стерки обернулся к своим людям, а затем обратно ко мне.

— Сразу после вашего отъезда, маменька.

— Мы будем драться, до смерти или до победы.

— Какая незадача! Что угодно его величеству и другим гостям?

— Смотреть представление. Оно готово начаться.

Произнесенных при свидетелях слов было достаточно, я вернул ему свой собственный меч с V-образной зазубриной, потому что не хотел отдавать меч ярла Бранда. Он ухмыльнулся, принял меч и замер с обнаженным клинком; я находился в пределах досягаемости оружия, в моих же руках не было ничего, кроме грязи и старых мозолей.



— Если мы выживем, Убийца Медведя, — сказал он спокойно, — у нас еще будет время, чтобы обсудить наши дела.

Один конец большой бальной залы Ла-Дюнетт превратили в Ла-Манш. Волны из папье-маше с гипсовой пеной установили на эксцентриках, чтобы вздымались и опадали более или менее правдоподобно, и расположили независимо движущимися рядами. Ряды шли ступенями, чем дальше, тем выше, так что зрители видели весь «Ла-Манш» от «Дюнкерка» (зубчатый силуэт на переднем плане) до «Дувра» (белые обрывы и зелёные поля в глубине сцены). Слева за загородкой пиликал на скрипках оркестр. Справа в ложе восседал король Людовик XIV, по правую руку от него расположилась маркиза де Ментенон, одетая скорее на похороны, чем на рождественский праздник. За их спинами теснилась свита. Ближе всех к мадам де Ментенон — настолько, что при желании мог бы положить руку ей на плечо, — стоял отец Эдуард де Жекс. Сие означало, что спектаклю лучше быть пристойным. Не то чтобы герцогиня д\'Аркашон могла дать у себя дома фривольное представление; однако она пригласила комедиантов, а от этой публики никогда не знаешь, чего ждать.

Я уже был по горло сыт им и его делами и отвернулся, подставив ему спину, по коже вдоль хребта побежали мурашки.

— Я не надеюсь прожить даже остаток этого дня, — бросил я ему через плечо, направляясь за мечом Бранда, — и не строю планы на завтра.

Пьеса называлась «Метаморфоза». Главным исполнителем и почётным гостем был лейтенант Жан Бар, смысливший в актёрском деле примерно столько же, сколько рядовой комедиант — в морском. Впрочем, написанный специально для него сценарий всё это учитывал. Первый акт происходил на побережье у Дюнкерка. Жан Бар и его матросы (актёры, наряженные корсарами) прослушали мессу прямо на берегу. Священник ушёл. Жан Бар повёл своих людей к фрегату (не больше лодочки, но оснащённый мачтами, реями и знамёнами с королевскими лилиями). Фрегат по волнам направился к Англии. Одинокая русалка справа исполнила арию о своём безутешном горе: она влюбилась в красавчика-лейтенанта. (В первой версии сценария мессы не было: Жан Бар в дезабилье возлежал на прибрежных камнях, а русалки угощали его виноградом — однако герцогиня поговорила с комедиантами, и сцену исправили.)

Нептун восстал из волн и спел дуэт с русалкой, своей дочерью. Он хотел знать, почему она скорбит. Услышав ответ, владыка морей разгневался и поклялся в обычной для богов манере отомстить Жану Бару — превратить его во что-то ужасное.

В следующей сцене фрегат Жана Бара схватился с превосходящим его английским. Сам Жан Бар весьма живописно фехтовал и раскачивался на канатах. Когда победа была уже близка, появился Нептун, взмахнул трезубцем и под грохот барабанов превратил Бара в кота (покуда все смотрели на морского бога, лейтенант натянул маску). Поскольку коты не могут отдавать приказаний и боятся воды, команда пришла в замешательство, и англичане взяли её в плен.

Когда я перекинул через голову перевязь с мечом, ко мне подбежал Колль вместе с Яном Эльфом, которому я поручил охранять мальчика. Глаза с белыми ресницами уставились на меня, суровые, как серо-голубые волны, и он сердито спросил, почему я запретил ему находиться рядом с монахом.

Следующий акт происходил в глубине сцены, на английском берегу. Пленные французские моряки смотрели через зарешеченное окно на Ла-Манш, и продолжительное время тосковали по милой Франции. Это была самая скучная часть спектакля, и многие графини успели припудрить нос; однако, в конце концов, русалка, тронутая стенаниями отважных корсаров, умолила отца избавить Жана Бара от незаслуженной кары. Впрочем, прежде тот, в обличье кота, пролез через прутья решётки на берег. Вновь став человеком, лейтенант вскочил в шлюпку, оттолкнулся от берега и взял курс на Францию.

— Он опять сбежит, прихватив тебя, — ответил я раздраженно. — Разве этой причины недостаточно? Из-за него мы оказались здесь, проделав такой долгий путь от дома, и...

В жизни подвиг занял пятьдесят два часа, на сцене — пятнадцать минут. Два дня, две ночи и четыре часа были изображены так: Аполлон в золотой колеснице, подвешенной на блоках, появился низко на востоке (слева), проплыл над сценой по дуге, распевая арию, и опустился на западе (справа), как раз когда слева показалась его сестра Диана на колеснице серебряной. Когда она опустилась справа, Аполлон вновь появился слева (колесницу отцепили и пронесли по коридору) и воспел второй день героического плавания. Затем Диана воспела вторую ночь. В первые день и ночь Аполлон и Диана соответственно насмехались над жалкой фигуркой внизу, не веря, что кому-нибудь хватит глупости или дерзости преодолеть на вёслах Ла-Манш. На вторые сутки, изумлённые тем, что Жан Бар до сих пор жив и гребёт, они стали превозносить его и подбадривать.

Я остановился, прежде чем мои губы выплюнули слова «все мы погибнем из-за этого», но я не хотел лишать мальчика надежды, да и никого другого тоже.

— Но он спас меня, — продолжал настаивать Колль.

На исходе второй ночи, когда Диана опустилась справа, а Аполлон появился слева, Жан Бар посередине всё ещё силился преодолеть последнюю милю, отделявшую его от свободы. Аполлон и Диана исполнили дуэт, призывая смельчака не сдаваться. Наконец Нептун (возможно, уставший от их воя) поднялся над волнами, спел ещё куплет о том, какой Жан Бар молодец, и, взмахнув трезубцем, повелел морским валам доставить лодку к берегу, что те и сделали в обличье четырёх покрашенных синей краской танцоров с пенными шапочками на голове.

— В ту ночь он совершил убийство, — возразил я, — причем используя странную магию.

Я замолчал и взглянул на Яна Эльфа, тот лишь пожал плечами.

Даже здешние зрители — едва ли не самые прожжённые циники на земле — с трудом сдерживали слёзы, когда Жан Бар, шатаясь, под гром патриотической музыки выбрался на родной берег. Однако лишь только грянули овации, ещё один бог спустился через люк в потолке: в золотом одеянии, увенчанный лаврами, с молнией в руке. То был сам Юпитер, слегка офранцуженный, чтобы создать гибрид владыки Олимпа и Короля-Солнца, вернее, подчеркнуть, что они — одно. Аполлон, Диана и Нептун простёрлись ниц; бестрепетный Жан Бар отвесил громовержцу придворный поклон. Юпитер провозгласил свой вердикт: Жан Бар и впрямь достоин превращения, но отнюдь не в кота. Он протянул свёрток в золотой бумаге и лавровый венок Меркурию, который, исполнив сольный танцевальный номер, вручил дар отважному лейтенанту, а лавровый венок возложил ему на голову. Лейтенант раскрыл свёрток, и оттуда сверкнуло алым. Лейтенант развернул то, что было внутри, — длинный красный камзол и панталоны капитана французского военного флота.

— Алеша и Оспак раздели и обыскали монаха, — произнес коротышка Ян. — Осталось только кожу содрать. Но они не нашли у него оружия. Сейчас Оспак стережет Льва, и монах попросил отпустить его, чтобы помочь Бьяльфи с больными.

Тросы, удерживающие на небосводе различных богов и богинь, заскрипели, унося олимпийцев прочь, дабы Жан Бар в одиночестве принял рукоплескания зрителей. Он прижал мундир к груди и, повернувшись вправо, склонился перед королём в низком поклоне. Лавровый венок упал. Жан Бар успел подхватить его в воздухе, и все в зале ойкнули. Тут ему пришла новая мысль: выпрямившись, он бросил венок Людовику XIV, который ловко его поймал. Все в зале ахнули. Король как ни в чём не бывало поднёс венок к губам и поцеловал. Придворные разразились восхищёнными криками. Всё во Франции было как нельзя лучше.

Это было очень благородно, вполне по-христиански, и я не сомневался, что Алеша вывернул бы монаха наизнанку, чтобы исключить малейшую угрозу для своего подопечного, Вороньей Кости, и если уж он не нашел у монаха оружия...



Я, конечно же, не доверял Льву и сказал об этом.

— Держись от монаха подальше, — добавил я, и губы Колля плотно сжались, и что еще хуже, я увидел неподдельную печаль в его бледных глазах.

Праздник двигался своим чередом, однако Элизу не покидало чувство, будто происходящее вокруг — лишь послесловие к спектаклю. Капитан Жан Бар без промедлений облачился в красный мундир и протанцевал весь вечер с каждой из присутствующих дам. Элиза впервые в жизни растерялась от обилия соперниц. Чтобы потанцевать с Баром, надо было получить его приглашение, то есть увидеть его или хотя бы услышать, а после каждого танца вокруг человека в красном мундире возникал бастион атласных и шёлковых платьев. Все молодые дамы и девицы — многие выше Бара — мечтали поймать его взгляд. У субтильной Элизы не оставалось никаких надежд. Кроме того, она была связана обязанностями хозяйки. Герцогиня позволила ей включить в список гостей несколько имён. Элиза пригласила четырёх малоизвестных придворных с супругами. Всё это были дворяне с севера, одолжившие деньги Казначейству и выстроившие укрепления вдоль Ла-Манша в надежде именно на такую милость. Они получили искомое, но теперь ждали от Элизы, что она представит их высокопоставленным гостям и тому подобное. Каждый недавно виделся с Поншартреном и получил расписку, как у Элизы, хоть и на меньшую сумму. Каждый считал, что на этом основании может ходить за генеральным контролёром по пятам и участвовать во всех его разговорах. Чтобы сохранить расположение графа, Элиза должна была под разными предлогами отлавливать и уводить прочь своих протеже, когда те становились уж чересчур назойливыми. Одного этого занятия хватило бы на целый вечер. Кроме того, как номинальная пассия Этьенна она должна была потанцевать с ним хотя бы дважды, а после случившегося в санях по меньшей мере один танец следовало оставить Россиньолю.

Когда я сказал, что его мать погибла, он даже не заплакал.

— Отец говорил тебе, как должен вести себя фостри? — продолжал я, и он неохотно кивнул и повторил слова, которые говорят всем сыновьям, «повиноваться и учиться».

Я одобрительно кивнул, услышав это, а затем меня вдруг осенило, и я протянул ему меч ярла Бранда.

— Он принадлежит твоему отцу, а значит и тебе. Ты еще слишком молод, и он для тебя велик и тяжел, даже если бы ты умел с ним обращаться. Однажды Финн покажет тебе, как управляться с клинком. А до той поры ты должен его оберегать.

Бледные глаза мальчика расширились и засияли так ярко, будто солнце вышло из-за облаков в летний день. Он принял меч в ножнах двумя руками и оглянулся, улыбаясь Яну Эльфу, прежде чем убежать вместе с мечом.

— Не подпускай к нему монаха, — шепнул я Яну Эльфу, когда он бросился за Коллем.

Если он что-то и ответил, я не расслышал, потому что повернулся и отправился искать себе топор или сакс. Нелегкая судьба наносила толстые мазки на плетеный гобелен, над которым неустанно трудятся норны, и эта картина была достаточно очевидна — скала впереди, волки позади.

Я не рассчитывал выжить, потому что был уверен — Один наконец-то привел меня в то место, где намерен взять жизнь, которую я ему обещал.

Думаю, сначала будут какие-то действия, переговоры, предусмотренные военным ритуалом, звуки трубящих рогов; так было, когда мы подошли к Хазарской крепости Саркел с войском Киевского князя Святослава. Это было десять лет назад, вспомнил я вдруг, поднимаясь по лестнице на надвратную башню, где уже стояли и ждали меня Финн и другие. Я взял с собой Черноглазую, потому что она единственная могла разговаривать с полянами на их языке

Отряд всадников медленно приближался по мокрой траве среди кустарников, они вступили на тропу, ведущую к воротам. Один выехал на несколько шагов вперед в сопровождении знаменосца с огромным красным флагом, на котором золотыми нитями было вышито большое колесо со спицами.

Первый всадник был в великолепной позолоченной кольчуге, алом плаще поверх нее, искусно украшенный шлем покоился на изгибе локтя. Черные волосы, заплетенные в косы с серебряными кольцами, лежали на плечах, черная борода блестела от масла — очевидно, это знатный воин, что и подтвердила Черноглазая.

— Это Чтибор, — объявил знаменосец. — Брат короля Дагомира, которого народ в шутку называет Мешко, что означает «мир». Он принуждает к миру всех, кто ему противится. Тот самый Чтибор, который разбил саксов при Цедене и вывел полян к устью Одры.

Россиньоль танцевал как криптоаналитик: безукоризненно, но холодно.

Я считал до этого, что Мешко означает «знаменитый меч», но его враги придавали этому имени иное значение, и одним из злейших врагов полян была Черноглазая и ее народ. Когда заговорил Чтибор, я задался вопросом, могу ли доверять ее словам, но потом мне даже стало даже немного стыдно из-за своих подозрений.

— Вы не поняли разговор про мыло, — сказал он Элизе.

Черноглазая выслушала его, что-то сказала в ответ, а затем обратилась ко мне, побратимы вытянули в ожидании шеи.

— Там было что-то очевидное? Пожалуйста, объясните.

— Он велел вам сдаться, потому что вам не победить. И лучше будет подчиниться. Я бы посоветовала быть с ним осторожным, он достаточно хорошо владеет норвежским.

— Где, по-вашему, десять лет назад, во времена отравлений, придворные добывали мышьяк? Не собственным трудом, очевидно, ибо ничего не умеют. Не у алхимиков, которые выставляют себя святыми. У кого ещё, кроме алхимиков, есть ступки и пестики, чаны и реторты, а также доступ к редким ингредиентам?

В ее голосе чувствовалась обеспокоенность, я посмотрел на Чтибора, и он усмехнулся.

— У мыловаров! — Элиза почувствовала, как наливается краской.

— Это правда, ты знаешь норвежский?

— Конечно. Моя племянница Сигрид замужем за твоим конунгом, Эриком.

— В те времена некоторые прачки носили перчатки, — сказал Россиньоль, — потому что хозяйки отправляли их в Париж за мылом, в которое добавлен мышьяк. Этим мылом стирали мужу одежду, и яд проникал сквозь кожу. То, что герцогиня варит мыло у себя в поместье, не дань глупой традиции, а разумная забота о близких. Предлагая вам своё мыло и услуги своих прачек, она подразумевала, что, во-первых, испытывает к вам тёплые чувства, во-вторых, боится, что у вас есть недоброжелатели.

Стирбьорн пробился вперед, нетерпеливый как щенок на привязи, если бы у него был хвост, он, без сомнения, завилял бы им.

Элиза, не в силах ответить, через плечо Россиньоля оглядывала толпу. Не высмотрев д\'Аво, она вынудила партнёра повернуться, чтобы обвести взглядом другую половину залы.

— Ты Чтибор, — важно произнес юноша, на что тот нахмурился, заметив дурные манеры, и резко кивнул.

— Простите, сударыня, кто из нас ведёт? — спросил Россиньоль. — Кого вы ищете? Вспомнили недоброжелателя? Не торопитесь с исходной гипотезой — это частая ошибка в криптоанализе.

— Что ж, — продолжал Стирбьорн, — тогда, согласно обычаю, мы родственники, ведь мой дядя женился на твоей племяннице. Я Стирбьорн...

— Как по-вашему, кто?…

Чтибор поднял руку, словно приготовился дать Стирбьорну пощечину. Когда он заговорил — медленно и вяло, словно змея зашипела, он будто жевал норвежские слова, акцент стал еще заметнее.

— Если бы я знал, то сказал бы сразу, хотя бы потому, что надеюсь ещё когда-нибудь покататься с вами в санях. Увы, мадемуазель, мне неведомо, кого подозревает герцогиня.

— Стирбьорн. Да. Я тебя знаю. Племянница отправила весточку вверх по Одре.

— Простите, нельзя ли вас прервать? — раздался за спиной Элизы мужской голос.

Услышав это, Стирбьорн замер и побледнел, он явно этого не ожидал.

— Специально для тебя я выстругаю кол, — продолжал Чтибор. — И еще для маленького монаха, который убил женщину по имени Ясна. Возможно, мне даже удастся насадить на кол вас обоих.

— Я ангажирована! — огрызнулась Элиза, ибо мужчины осаждали её весь вечер. Однако Россиньоль перестал танцевать, отступил на шаг и низко поклонился.

У меня засосало под ложечкой, а колени задрожали, я прислонился к грубо выструганным бревнам частокола. Чтибор выглядел вполне соответственно своему грозному имени.

Элиза обернулась и увидела, как Людовик XIV отвечает на поклон ласковой улыбкой. Он любил своего криптоаналитика.

— Хорошая идея, — сказал я. — В другой ситуации я бы с удовольствием полюбовался этим зрелищем. Но нам и здесь неплохо, нашим задницам не угрожают колья, внутри полно пищи и эля, а еще тут сухо и тепло, не то что у вас на лугу.

Он чуть склонил голову в сторону, оценивающе глядя на меня. Я держался уверенно, потому что понимал его затруднительное положение: он не мог окружить крепость, потому что с трех сторон ее обступали болота, а с четвертой к поселению практически вплотную подходила река. Их лагерь расположился на пропитанной влагой равнине, где невозможно даже выкопать ямы для нужников или простейшие земляные укрепления, они будут постоянно осыпаться от влаги.

— Ну разумеется, мадемуазель, — сказал король Франции. — Когда двое самых умных моих подданных беседуют между собой, я нимало не сомневаюсь в их ангажированности. Тем не менее рождественскому приёму не пристала такая серьёзность! — Он как-то завладел Элизиной рукой и увлёк её в танец. Элиза не могла выговорить ни слова.

Ему оставалось лишь атаковать и надеяться, что все кончится как можно быстрее, а это довольно трудная задача, но этот человек не привык проигрывать, и такие трудности его вряд ли испугают. Он кивнул, надел великолепный шлем, перехватил копье и резким движением метнул его, копье пролетело над частоколом, как сигнал к началу кровавой битвы. Копье скользнуло по утоптанной земле за моей спиной, и побратимы с проклятьями бросились врассыпную.

— Мне за многое следует вас поблагодарить, — начал Людовик XIV.

— Все прошло как нельзя лучше, — заявил Финн ухмыляясь, потом нахмурился и толкнул плечом Стирбьорна, тот пошатнулся. — Я снова убедится в том, что ты — никчемная задница.

— О нет, ваше величество, я…

Стирбьорн ничего не ответил и тихонько отошел, в то время как остальные, кто слышал о его попытке договориться и выторговать себе жизнь, издевались над ним.

— Вам никогда не говорили, что королю не перечат?

Затем подошла Черноглазая, скользнув под мою руку, что вызвало парочку хмурых взглядов тех, кто каждый день видел в ней лишь сладкий запретный плод, и тихо прошептала.

— Умоляю меня простить, ваше величество.

— Мсье Россиньоль сказал мне, что прошлой осенью вы оказали любезность супруге моего брата, — сказал король. — А возможно, принцу Оранскому — тут нет полной ясности.

— Он потребовал меня.

Я все понял и жестом остановил ее, чтобы она не сказала больше ничего на норвежском, пусть побратимы думают, что поляне осадили нас из-за того поселения, где мы устроили резню, если бы они узнали, что все из-за Черноглазой, то не задумываясь выдали бы ее.

Элизу постигло нечто, случавшееся с ней лишь несколько раз в жизни. Она потеряла сознание. Или почти потеряла. Что-то похожее произошло, когда берберийские корсары тащили их с матерью в шлюпку, и повторилось несколько лет спустя, когда её вывели на пристань в Алжире и продали константинопольскому султану за белого жеребца — оторвали от матери, не дав даже попрощаться. Третий раз она испытала такое под императорским дворцом в Вене, когда вместе с другими одалисками ждала смерти. Во всех этих случаях она устояла на ногах. Устояла и сейчас. Хотя могла бы и упасть, если бы Людовик XIV, человек сильный и преисполненный мужской грации, не поддерживал её за талию.

Тем не менее, эта мысль изводила меня, это попахивало изменой и нарушением клятвы. Хуже всего, что именно об этом и говорил барабан Морского финна, и проигнорировать это — всё равно что плюнуть в единственный глаз Одина. Мне показалось, что я даже услышал смех Эйнара. Я отвернулся, в голове крутились безумные мысли — как же вытащить моих побратимов из этих сжимающихся волчьих челюстей.

— Вернитесь ко мне, — говорил он — как догадалась Элиза, не в первый раз. — Ну вот, вы снова здесь. Вижу по вашему лицу. Что вас так сильно напугало? Вам кто-то угрожал? Так назовите мне этого человека.

Спасти их всех, конечно. Не себя. Я мог только молить Фрейра, Тора или любого другого бога, чтобы они помогли убедить Всеотца пощадить меня хотя бы для того, чтобы увидеть, как моя команда выберется из этой ловушки.

— Никто конкретно, ваше величество. Принц Оранский…

Весь остаток дня мы провели за работой, улучшая наше положение, нас не беспокоил отдаленный стук топоров где-то в лесу. Похоже, поляне занялись изготовлением лестниц, и они не пойдут на приступ, пока лестницы не будут готовы.

— Да? Что он вам сделал?

Как только опустились сумерки, мы зажгли костры и факелы, Финн вернулся со стены, обращенной к реке, где он проверял часовых, и сообщил, что заметил на реке несколько обтянутых кожей лодок, изготовленных на скорую руку, в одной такой лодке размещались двое — гребец и лучник.

— Я не могу сказать, что он сделал, но он пообещал отправить меня тихоходным кораблём в Нагасаки на забаву матросам, если я откажусь для него шпионить.

— Вам следовало немедленно сказать мне.

— Земля между рекой и стеной еще сырая, нога проваливается по колено, — добавил он. — Потребуется четыре, может, пять дней, чтобы земля подсохла, и даже тогда воинам будет трудно идти, не проваливаясь.

— То, что я не была вполне с вами искренна, и есть причина моего испуга, ваше величество, ибо я не без вины.

Мы ужинали все вместе под навесом из паруса, отгоняя тучи насекомых, потому что никто не хотел находиться внутри домов, воздух там сильнее насыщен запахом разложения, чем снаружи. И я поделился с ними своим планом, пока остальные облизывали костяные ложки.

— Знаю. Что заставляет вас принимать такие решения? Чего вы хотите?

Чтобы выбраться из крепости, придется пересечь болото и добраться до реки, идти тихо, незаметно для наблюдателей на лодках, а затем каким-то образом спуститься по реке на безопасное расстояние. Например, можно надуть пузыри из овечьих и козьих шкур, которых у нас достаточно. Мы можем попробовать сделать это через пять дней, когда болото за стеной чуть подсохнет.

— Отыскать и убить человека, причинившего мне зло.

Правда, к тому времени мы все будем по колено в крови, и я не стал об этом упоминать, но кроме того, на стенах должны остаться люди, чтобы позволить остальным уйти по реке, и об этом я упомянул.

По правде, Элиза не думала об этом так долго, что самые слова её удивили, однако произнесены они были с чувством и звучали убедительно.

— Я останусь, — произнес я, надеясь, что голос не дрогнет, ведь мысль об этом меня пугала. — Было бы неплохо, чтобы со мной остались еще несколько воинов, но я этого не требую.

— Некоторые ваши начинания весьма мне угодили. «Падение Батавии». Передача средств в казну. То, что вы привезли в Версаль Жана Бара. Ваша деятельность в «Компани дю Норд». Другие, как, например, шпионаж, вызвали моё неудовольствие. Впрочем, теперь я лучше вас понимаю. Рад, что мы побеседовали.

— Я, — сразу вызвался Воронья Кость.

Элиза заморгала, оглянулась и поняла, что танец кончился и все на них смотрят.

Колль тоже храбро вскочил на ноги. Алеша напрягся и покачал головой.

— Благодарю вас, мадемуазель, — сказал король с поклоном. Элиза сделала реверанс.

— Не сейчас, маленький Олаф, — сказал я, обращаясь к Вороньей Кости. — Ты должен позаботиться, чтобы Колль Брандссон в целости и сохранности вернулся к отцу.

— Ваше величество… — начала она, но вокруг короля уже сомкнулся двор — рыбий косяк затянутых талий и взбитых париков.

— Я остаюсь, — пронзительно прокричал Колль.

Элиза отошла в уголок выпить кофе и собраться с мыслями. За ней следовал её собственный двор из мелких дворян и ухажёров. Она их не столько игнорировала, сколько на самом деле не замечала.

Что произошло? Ей нужен был личный стенограф, чтобы прочитать заново весь разговор.

— Ты подчинишься своему отцу-воспитателю, — прорычал Финн, — чья обязанность — заботиться о тебе.

Она нечаянно ввела короля в заблуждение!

Белая голова поникла. Воронья Кость выдержал паузу и кивнул; краем глаза я отметил выражение облегчения на лице Алеши.

— Вам нравится вечер, сударыня?

— Я прикрою тебя щитом, — заявил Финн, и я согласился. Один за другим побратимы поднимались и называли себя, каждый выкрикивал свое имя громче, чем предыдущий, и каждого приветствовал хор голосов. С краю молча стоял угрюмый Рандр Стерки, ничего не предлагая.

Это был отец Эдуард де Жекс.

В конце концов я отобрал десятерых — Абьорна, Оспака, Финнлейта, Мурроу, Финна, Ровальда, Рорика Стари, Кьялбьорна Рога, Миркьяртана и Уддольфа. Мы открыли бочонок с выпивкой, которую употребляли в этих местах, и глотнув этого пойла, все почувствовали себя окрыленными, хвастаясь друг перед другом подвигами, которые совершат грядущим утром.

Позже, когда костер прогорел, стрельнув снопом искр и оставив после себя тлеющие угольки, мы с Финном обходили посты и задержались в надвратной башне, чтобы взглянуть на поле, на котором мерцали красные огни костров вражеского лагеря.

— Да, святой отец. Хотя, признаюсь, я скучаю по сиротке — за прошедшие недели он успел похитить моё сердце.

Дальше, за кострами, на поле тускло серебрилась ночь, ветер приносил запахи дождя, свежесрубленного дерева и разрытой земли; луна, размытая и бледная, металась от одного облака к другому, словно пыталась скрыться от всепожирающего волка.

— Ты расскажешь им о девчонке? — спросил Финн, и этот вопрос не вызвал у меня ни тревоги, ни удивления, ведь Финн не был дураком.

— Коли так, вы можете получить частичку своего сердца обратно в любой день, когда пожелаете его навестить. Господин граф д\'Аво приложил все усилия, чтобы определить мальчика в лучшее заведение страны. Он предсказывает, что вы будете часто навешать бывшего питомца.

— Они ее выдадут, — ответил я спокойно, и он кивнул.

— Да, — но разве не об этом говорил барабан Морского финна? Как ты можешь этому противиться? Бросаешь вызов судьбе?

— Я у графа в долгу.

— Я должен, — и понадеялся, что он не спросит меня зачем, потому что у меня не было ответа. Каждый раз, когда я задумывался об этом, то видел перед собой её огромные тюленьи глаза.

— Как и мы все, — сказал де Жекс. — Маленький Жан-Жак очарователен. Я заглядываю к нему всякий раз, как выдаётся свободная минута, и надеюсь довершить то, что начали вы и продолжил д\'Аво.

Он снова кивнул.

— Неужели она настолько тебе дорога, что все здесь должны умереть? Даже если вам обоим удастся выбраться отсюда, думаю, Торгунна не обрадуется, увидев вторую жену, входящую в её дом. К тому же, мне кажется, мазурская девчонка совсем не такая, чтобы быть второй женой. И не забывай, Один за тобой наблюдает.

— Что именно?

После того как мы тайком ото всех познали друг друга, я возвращался к этим мыслям каждую ночь, словно взбивал прогорклое масло, и мне нечего было ему ответить.

— Вы спасли его от смерти телесной — войны — и духовной — учения еретиков. Д\'Аво определил его в лучший сиротский приют Франции, находящийся под патронажем Общества Иисуса. Мне кажется, логическим завершением будет воспитать из него иезуита.

— Скажи Рыжему Ньялю, чтобы увел Черноглазую, когда придет время. — И это всё, что я мог сказать. — Скажи, чтобы отвез её в Гестеринг. Я поручаю ему девчонку и Колля, он должен вернуть их домой.

— Да, конечно, — отрешенно проговорила Элиза, — чтобы побочный отпрыск де Лавардаков не наградил семью лишним потомством.

Финн кивнул с кривой ухмылкой.

— Что-что, мадемуазель?

— Простите, я сама не понимаю, что говорю.

— То-то я удивлялся, почему ты не взял Ньяля в свой обреченный отряд, — ответил он. — Это послужит ему в некотором роде утешением.

— Да уж! — Де Жекс налился краской, что, как ни странно, оказалось ему к лицу. Смуглым, с резко очерченными скулами и носом, он был бы даже красивым, если бы не бледность — след долгих часов, проведенных в тёмных исповедальнях за выслушиванием тайных грехов двора. Сейчас, с порозовевшими щеками, он был почти привлекательным.

Послышался шум, и мы оглянулись и увидели худую фигуру, завернутую в слишком большой плащ, которая поднималась по лестнице на башню. Я не сомневался, что она слышала наш разговор. Глаза Черноглазой сливались с темнотой, ее бледное лицо выглядело похожим на белую маску с черными отверстиями для глаз.

— Простите, — повторила Элиза. — Я всё ещё не могу опомниться после танца с королём.

— Значит, ты не отправишь меня к отцу, ярл Орм?

Я покачал головой. Слишком далеко, и я не мог сопровождать ее туда, потому что меня ждала судьба. Лучшее, что я ей мог предложить, это безопасный Гестеринг.

— Разумеется, сударыня. Однако, когда вы придёте в себя и вспомните свои манеры, моя кузина хотела бы возобновить знакомство. — Он устремил горящий взор в угол, где герцогиня д\'Уайонна улыбалась в глаза несчастному молодому виконту, ещё не осознавшему, в какую паутину он угодил.

Де Жекс отошёл.

— Со временем, — добавил я, с трудом подбирая слова, — возможно, удастся вернуть тебя на родину. Конечно же, твоему отцу отправят весточку о том, что ты больше не в заложниках у его врагов.

Она сказала королю правду. В тот день, когда её обменяли на жеребца-альбиноса и отправили на галере в Константинополь, она поклялась себе найти и убить человека, обратившего их с матерью в рабство. Она не открывала этого никому, кроме Джека Шафто, а сейчас нечаянно сказала королю. Сказала с подлинным убеждением, ибо говорила правду, и король, видя её лицо, поверил каждому слову.

Она кивнула и некоторое время стояла молча, чуть подняв голову, словно принюхиваясь, ловя запахи в дуновении ветра.

— Благодаря вам, мадемуазель, у меня завтра будет много работы.

— Имя моего отца на вашем языке означает «Жесткие Уста», — сказала она. — Его хорошо знают в наших землях, у него крутой нрав и тяжелая рука. У меня двое братьев, и он порол их каждый день, как только они начали ходить. Это происходило каждое утро перед завтраком, он делал это, чтобы они уяснили — за болью следует удовольствие, из этого и состоит жизнь мазуров.

Поншартрен вновь смотрел на неё с ласковой улыбкой.

Она умолкла. Где-то далеко протявкала лиса.

— Каким образом, мсье?

— Но меня он называл своим маленьким белым цветочком, и для него самым тяжелым решением в жизни было отдать меня полянам. Но у него не осталось выбора, и он не пролил ни слезинки. Я никогда не видела, чтобы мой отец плакал.

— Король так тронут рассказом о подвигах Жана Бара, что поручил мне выделить средства флоту и «Компани дю Норд». Завтра я буду присутствовать на церемонии утреннего туалета, чтобы обсудить детали.

Она снова замолчала, и никто не проронил ни слова, чтобы заполнить тишину.

— Тогда не смею вас более задерживать, мсье.

— Доброй ночи, мадемуазель.

— Когда он узнает, что я больше не заложница у его врагов, — продолжала она, внезапно вздрогнув, — он соберет всех своих воинов и нападет на полян. И поляне их вырежут, потому что сейчас они сильны как никогда. Но это произойдет не сразу, потому что мой отец — умелый воин, и воины пойдут за ним. Они будут отступать и сражаться, и снова отступать, но в конце концов проиграют, когда все молодые воины погибнут. Дети, женщины и старики тоже погибнут. И мазуры будут уничтожены, наш народ исчезнет, как рябь на воде.

Это была мрачная, ледяная картина, и я почувствовал, что Финн тоже проникся вместе со мной. Затем она обернулась к нам, и во тьме на ее бледном лице скользнула улыбка.

Король подумал, что она говорит о Вильгельме Оранском. Она упомянула Вильгельма — эх, сейчас бы стенографическую запись! — а через мгновение поменяла тему и сказала, что хотела бы разыскать и убить человека, который причинил ей зло. Король соединил две правды и получил ложь: теперь его величество считает, что цель Элизиной жизни — убить Вильгельма! Что она шпионила для принца Оранского с единственной целью — подобраться к нему поближе.

— Я приготовила нам хижину, — произнесла она радостно. — И мне неважно, прокралась ли туда красная болезнь. А тебя это волнует?

Она развернулась в надежде отыскать короля, привлечь его внимание и оказалась лицом к лицу с человеком, одетым во всё красное. Жан Бар пустил в ход корсарскую сноровку, чтобы пробиться к Элизе через толпу обожательниц.

Я лишь покачал головой, она спустилась по лестнице и исчезла. Финн уставился на меня.

— Мадемуазель, — начал он. — Госпожа герцогиня объявила, что это последний танец. Не окажете ли мне честь?

— Не спрашивай, что это значит, — сказал я ему, — я понимаю не больше тебя.

Элиза уронила руку, и Жан Бар ловко её подхватил.

Еще позже, хотя я уже валился с ног от усталости, я отправился искать Колля, зная, где он может находиться. Дверь хижины была открыта, оттуда лился желтый свет, внутри между больными сновал Бьяльфи, что-то бормоча себе под нос.

— Разумеется, при естественном ходе событий мне следовало бы уступить эту привилегию Этьенну д\'Аркашону, — сообщил Бар, желая развеять Элизино недоумение (и совершенно напрасно, поскольку она ни о чём таком не думала). — Однако он, разумеется, провожает короля.

Монах тоже был там, он обтирал шею и грудь больного, Колль сидел у него за спиной, с отцовским мечом на коленях. Ян Эльф замер на корточках неподалеку, словно терпеливая гончая, он бросил на меня полный отчаяния взгляд и пожал плечами, когда я вошел, будто говоря этим: а что я могу поделать?

— Король уезжает?

Колль увидел меня и вскочил, а Лев с ухмылкой обернулся.

— Уже в карете, мадемуазель.

— Ой, я надеялась с ним поговорить.

— Я подчинился, — сказал Колль и стал вынимать из ножен меч, насколько позволил его рост и сила, пока с трудом не вогнал клинок в утоптанный земляной пол. — Я держусь от него на расстоянии вытянутой руки.

— Как и вся остальная Франция! — Они уже кружились в танце. Жан Бар, очевидно, нашёл реплику Элизы забавной. — Вы сегодня танцевали с его величеством. Мадемуазель, в этом зале есть дамы, убивавшие младенцев на черной мессе ради того, чтобы заполучить одно слово, один взгляд короля. Вам грех жаловаться…

— Не желаю про такое слышать, — возмутилась Элиза. — Не смейте и говорить о подобных ужасах. Вы пьяны, капитан Бар.

— Точно, — сказал я. — Я пришел убедиться, что ты выбрал для сна подходящее место.

— Вы правы, и я готов искупить вину. Я увижу короля через несколько часов — меня пригласили на церемонию утреннего туалета! Будем обсуждать флотские финансы. Передать что-нибудь его величеству?

— Здесь подходящее место, — ответил он неуверенно, и Лев хихикнул, я же резко кивнул Яну Эльфу, который поднялся и вывел мальчика на улицу.

Что можно было ответить? «Я не собираюсь убивать принца Оранского» — явно не те слова, которыми следует огорошивать короля за утренним туалетом. «Я не знаю, кого именно собираюсь убить» — тоже.

— Благодарю за любезное предложение и прощаю вас. Интересно, много ли король говорит на церемонии одевания?

— Ты все еще думаешь, что я причиню ему вред? — спросил монах. Хотя я и не был в этом уверен, но знал, он что-то замышляет, и если мальчик остается ставкой в игре, то моей ставкой. Лев лишь пожал плечами, когда я сказал ему об этом.

— Откуда мне знать? Спросите завтра. А что?

— Значит, вопрос в сделке, — улыбнулся он. — Ведь ты торговец, а не только убийца белых медведей и искатель сокровищ.

— Сплетничает ли он? Мне любопытно. Я только что сболтнула одну вещь, которая, если станет известна, очень повредит мне в Англии.

— Но тебе нечем торговать, — ответил я.

Жан Бар фыркнул и закатил глаза, не желая даже обсуждать тему Англии.

— У меня есть мальчик, — сказал он, и я ответил, что дело обстоит с точностью до наоборот.

— Я всё-таки попрошу вас узнать у короля одну вещь.

— Кажется, ты собираешься здесь умереть, — отозвался он легко, словно говорил о дыре в моем плаще или грязи на сапогах. — Что будет с твоими людьми? А с мальчиком?

— Говорите, мадемуазель.

Я не задумывался об этом, они и впрямь вряд ли окажутся в безопасности, покинув это место, и в этом моя ошибка. Лев одной рукой протирал толстую шею больного, другая его рука свободно болталась сбоку. Лежащий в поту воин хрипло и с трудом дышал, его живот подрагивал.

— Самый быстрый и безопасный путь лежит через земли булгар, — сказал Лев. — Я, как ты уже наверное догадался, не просто имперский посол. В Великом городе я смог бы помочь всем вам и оказать медицинскую помощь выжившим.

— Имя врача, искусного в этой области. — Элиза опустила руку на несколько дюймов и похлопала Жана Бара — со всей осторожностью, однако тот вскрикнул и подскочил. Лицо его перекосилось от боли. Элиза ахнула и отпрянула в ужасе, однако капитан, расплывшись в улыбке, вновь ухватил её за талию и привлёк к себе. Это была шутка.

Он повернул ко мне лицо, которое уже не было таким гладким и круглым, он выглядел изможденным; пережитые тяготы стерли елейное выражение.

— Я уже побывал у такого врача.

— И я могу сделать так, чтобы мальчик вернулся из Великого города к отцу.

— Замечательно, — всё ещё смеясь, выговорила Элиза. — Надеюсь увидеть вас сидящим ещё до отъезда.

— Конечно же, за определенную цену, — возразил я в ответ, Лев лишь махнул рукой, а затем она легко, словно порхающий мотылек, снова легла на его ногу.

— Пятьдесят два часа гребли сказались, это верно, но здешний врач пользует мою задницу примочками и разными неудобосказуемыми процедурами, так что я быстро иду на поправку. А вот — лучшая перевязка! — Он поправил новенький эполет на алом мундире.

— Не все ли тебе равно, ведь ты уже мертвец? — прокаркал он.

— Ах, если бы новое платье исцеляло любые раны!

Бьяльфи недовольно заворчал.

— Разве не все женщины так думают?

— Я верну мальчика его отцу в целости и сохранности, — продолжил он. — И приложу все силы, чтобы ярл Бранд узнал, что это стало возможным благодаря Обетному Братству и вы с честью сдержали клятву. Я знаю, как твои люди относятся к подобным клятвам. Если у тебя есть возражения, то как насчет того, чтобы высказать их? Мальчик пока еще в безопасности, и твоя слава и честь тоже.

— Порою они ведут себя так, будто и впрямь в этом убеждены. Может, я просто ещё не нашла такого платья.

Последнее было сказано с ухмылкой, будто это не имело для него никакого значения, ведь он вел дела так, как это принято в Великом городе, и до сих пор у него почти все получалось. Он был весьма искушен в интригах и, взглянув на меня, замолк, убедившись, что поймал меня на крючок.

— Тогда вам следует завтра же прогуляться по модным лавкам!

— И какова же цена? — спросил я, и он снова взмахнул рукой.

— Чудесная мысль, капитан, но прежде мне надо раздобыть денег. А поскольку во Франции их нет, вам придётся выйти в море и награбить для меня золота.

— Достаточно скромная — свобода передвижения. Когда придет время, дай своим людям понять, что они должны доверять мне, когда я поведу их, и так будет лучше для нас обоих — и для меня и для мальчика.

— Всенепременно! Я ваш должник.

Я задумался.

— Постарайтесь не забыть об этом завтра, Жан Бар.

— Конечно, — продолжал он невозмутимо, — это также означает, что тебе придется отказаться от своего намерения убить меня, когда враги прорвутся за ворота.

Письмо Даниеля Уотерхауза Элизе.

Январь-февраль 1690 г.

Он елейно улыбнулся.



Мадемуазель де ля Зёр,

— Таков ведь твой план, да?

Спасибо Вам за письмо от декабря прошлого года. Оно довольно долго перебиралось через Ла-Манш, и вряд ли моё доберётся до Вас быстрее. Я был тронут Вашей заботой о моём здоровье и позабавился историей с лесом. До сих пор я не подозревал, сколь счастлива в этом отношении Англия: если нам в Лондоне требуется лес, нам довольно вырубить ту часть Шотландии или Ирландии, в которой ещё сохранилось несколько деревьев.