Показалась голова в синей шапке, подбитой мехом, возможно, эта шапка показывала высокий ранг владельца, потому что остальные были с непокрытыми головами. Из-под синей шапки кустилась жесткая седая борода, в которой скрывались тонкие губы.

Это был суровый с виду человек, их старейшина, похоже, ему самому приходилось немало трудиться, несмотря на синюю шапку с мехом, и даже с такого расстояния я отчетливо видел его грубое лицо, испещренное морщинами — следами забот и непогоды.

— Мы пришли торговать, — прокричал я, понимая, как глупо звучит эта фраза — зачем же мы тогда убили полдюжины его людей, что было ощутимой потерей для такого небольшого поселения. Он незамедлительно это припомнил, и я удивился, когда услышал его ответ на норвежском.

— Кажется, от тебя сегодня не будет толку, крыса ты христианская, — ехидно произнес Стирбьорн и отвесил Павлу пинок, от которого тот вскрикнул.

— Убирайтесь прочь, работорговцы, — добавил Синяя шапка, слабый встречный ветер доносил его отчетливый голос. — Здесь для вас не будет легкой добычи.

— Я ищу монаха. Греческого. С ним мальчик.

На мгновение повисла тишина, мы стояли и потели, над нами кружилась мошкара.

— Они от тебя сбежали? Что ж, хорошо, — последовал ответ.

Я вздохнул. День предстоит длинный и трудный.

— Мы можем торговать, — начал я опять, пытаясь скрыть усталость и отчаяние в голосе.

Но тут Хленни внезапно шагнул вперед и поднял рыжего мальчика, чтобы всем было видно. Мальчик хихикнул и радостно засмеялся.

— Видите? — проорал Хленни. — Мы не причинили ему вреда.

Закричала женщина, видимо, его мать, я попробовал представить себе, как муж объяснял ей, почему он сбежал, бросив сына.

Хленни двинулся вперед, и кто-то позже, я вроде бы припомнил, что это был Рыжий Ньяль — неуверенно окликнул его, но Хленни шагал дальше, с ребенком на руках, дошел до самых ворот и опустил мальчика на землю.

— Не огрызайся на гостей и не гони их за ворота, — произнес Хленни, ухмыльнувшись и взглянув на Рыжего Ньяля. — Как любила говорить твоя бабка.

Мальчик проковылял немного, и потеряв равновесие, шлепнулся на живот, прополз, затем поднялся на ноги, неуверенно покачиваясь. И наконец, почувствовав себя покинутым, заплакал.

— Будь осторожен и безмолвен, заходя в жилище — проворчал Рыжий Ньяль. — Внимание поможет избежать беды.

Сверху раздался резкий, пронзительный женский вопль, было трудно понять, из-за чего женщина закричала.

— Твоя бабка, — Хленни с улыбкой обернулся к Рыжему Ньялю, — была…

А затем кто-то сверху швырнул на Хленни камень.

Камень был большой, размером с глупую башку Хленни, удар пришелся в то место, где шея переходит в плечо, хруст был достаточно громким, но еще громче прозвучал наш яростный рев. Хленни повалился лицом вниз, и Рыжий Ньяль бросился к нему.

Со свистом и шипением полетели стрелы, некоторые впились в мокрую траву. Финнлейт в последний момент смог ухватить Рыжего Ньяля, когда тот проскочил мимо, и удерживал его, хотя тот старался вырваться и отбрыкивался, пока Оспак не встал перед обоими и не заслонил щитом.

В конце концов, совместными усилиями мы оттащили Рыжего Ньяля из зоны досягаемости стрел, он осел на землю, грыз костяшки пальцев и дрожал, уставившись на лежащего без движения Хленни.

Ворота чуть приоткрылись, из них выскочили люди, кто-то подхватил ребенка, остальные взяли Хленни за ноги, затащили его внутрь и быстро скрылись за воротами, пока мы с Финном не бросились крушить им головы и проливать кровь.

Мы сидели, словно волки после неудачной охоты, все потели и тяжело дышали, разинув рты, ошалев от внезапной потери.

— Возможно, он еще жив, — осмелился произнести Стирбьорн. Все понимали, что он сказал так о человеке, на которого ему наплевать. — Может, они пожалеют о сделанном и перевяжут его рану.

Остальные промолчали. Я моргал, смахивая пот с ресниц, и постарался хорошенько все обдумать. В конце концов мысли стали заплетаться, как клубок спаривающихся змей. Я поднялся и двинулся обратно к тому месту, откуда говорил с Синей шапкой.

Я чуть не вскрикнул, когда что-то промелькнуло над частоколом, шлепнулось о влажную землю и подкатилось почти к моим ногам. Незачем было опускать взгляд, я знал, все мы уже поняли, что это голова Хленни.

Рыжий Ньяль взвыл так, что жилы на его шее натянулись канатами, он взревел, и на его губах выступила пена, пока что-то не лопнуло у него в горле и он не харкнул кровью. Повисло долгое молчание, и я кивком головы отправил длинноногого Коге к остальным, чтобы тот показал им окровавленную, изувеченную голову Хленни. Шея была грубо обрублена, с краев свисали лоскуты кожи, и это решило судьбу этого проклятого места.

Хленни. Ушел от нас. Он был одним из ветеранов Обетного Братства, принес присягу задолго до меня, пережил все невзгоды, брошенные нам богами, и погиб от камня из грязных рук простого землепашца, облаченного в шкуры тролля.

— Не думаю, — с горечью сказал Финн Стирбьорну, — что они решили перевязать его раны. Или пожалели о сделанном.

Тогда Рыжий Ньяль поднял голову, его взгляд изливал на поселение поток ненависти и горечи, а глаза смотрели твердо и были холодными как лед.

— Они пожалеют, — прохрипел он.

В конце-концов я отыскал Синюю шапку. Он находился в христианском храме. Местные жители были христианами и построили этот храм наполовину из камня, думая, что найдут там защиту в трудные времена. Но они никогда не сталкивались с Обетным Братством, с волками, жаждущими мщения.

Мы не спешили, месть должна быть холодной, как старая блевотина. Дождь продолжал моросить. Я собрал почти всю команду, оставив на корабле всего десятерых; побратимы построились за щитами напротив деревянной стены, вне досягаемости стрел. Дождевые капли стекали по носовым пластинам шлемов, просачиваясь сквозь звенья кольчуги, влага попадала на рубахи под доспехами.

Мы стояли молча, что несколько разочаровало защитников крепости; я отправил хирдманов срубить подходящее дерево. Топоры ритмично застучали, этот звук наверняка показался людям, прячущимся за стеной, ударами погребального барабана, и они прекратили выкрики и издевки.

— Ну, — прорычал Финн, когда воины вернулись, с трудом таща мощный ствол, заостренный с одной стороны. — Как поступим, ярл Орм?

Вопрос удивил воинов, ведь они считали решенным, что под прикрытием щитов мы выбьем ворота тараном, а затем ворвемся внутрь. Осталось лишь придумать, какие оскорбления и проклятия орать в бою, потому что это было привычным делом для Обетного Братства.

Финн знал меня лучше всех, даже лучше, чем Воронья Кость, который поглаживал безволосый подбородок, словно какой-нибудь старый ярл, принимающий важное решение, знающий больше, чем некоторые опытные воины из его команды.

— И тебя не волнует, принесет ли это нам славу или бесчестье, — произнес он, и побратимы сдвинулись плотнее, чтобы лучше слышать.

Я признался, что делал это и раньше. Я, как и любой мужчина, требовал к себе должного уважения, когда необходимо. В конце концов, Один научил меня честно добывать славу, она как острый меч, способный поранить неосторожного владельца, если тот будет пользоваться им недостойно. Я так и сказал, и Абьорн слегка поморщился.

— Ты с чем-то не согласен? — вызывающе спросил Финн, и Алеша ухмыльнулся. Один ярл огрызается на другого — видимо, так он подумал.

— Мне кажется, это не совсем правильно, — признался Абьорн, ему поддакнул юнец Стирбьорн, весь в нетерпении, как молодой жеребенок, оказавшийся впервые под уздой.

— Репутация для мужчины — все, — пробормотал он, — честная слава — все, что у нас есть.

— Когда-то и я так думал, — ответил я. — Нас связывает клятва Одину. Но она же нас и разъединяет, потому что заставляет поступать так, как мы не делали раньше.

— Значит, мы разнесем эти ворота словно бешеные быки, — радостно добавил Воронья Кость. Стирбьорн что-то буркнул, и Абьорн медленно кивнул.

Замысел был достаточно прост. Воины побежали вперед, с поднятыми щитами и громкими криками, над частоколом показались головы, и на нас обрушился шквал стрел, но никто не пострадал, мы даже подобрали парочку.

— Наконечники для охоты, — с удовлетворением в голосе заметил Финн.

Я так и думал. На нас с Курицей эти люди истратили все свои боевые стрелы. От охотничьих стрел мы вполне могли защититься.

Казалось, небо опустились еще ниже, словно чайка — серая, жирная и уродливая, усевшаяся на кладку в гнезде. Десяток воинов во главе с Финном отправились в лес с веревками и топорами, оттуда раздавались стук по дереву. Они мастерили лестницы из стволов и веревок, под кольчуги они надели несколько рубах, некоторые — до четырех. Затем они обошли лесом частокол до противоположной стороны поселения.

Я отправил людей ломать ворота тараном, воины укрылись щитами, оттуда раздавалось натужное пыхтение и ворчание и пахло страхом. На нас бросали камни, стрелы стучали о щиты, впиваясь в дерево, либо отскакивали, подпрыгивая, словно бешеные змеи.

Пока ворота гудели, словно массивный колокол, с противоположной стороны Финн и его люди прислонили лестницы к стене и легко перелезли через неохраняемый частокол. Их было всего двенадцать, но опытные бойцы в кольчугах и со щитами двигались молниеносно, словно рысь на охоте, сокрушая все на пути к засову на воротах.

Увидев этот смертоносный отряд облаченных в железо воинов, жители поселения запаниковали. Побратимы быстро пересекли площадь, перепрыгивая через лежащие бревна, разбрасывая в стороны кудахтающих кур, расталкивая повозки, пиная корзины; в кого-то из них уже впились стрелы, которые могли бы пробить кольчугу и один или два слоя одежды под ней, но никак не четыре рубахи под железными кольцами.

Побратимы выглядели, как утыканные иголками стальные ежи, стрелы не причиняли им вреда, и это сломило волю защитников, они с воплями бросились во все стороны, бросая в панике вилы и охотничьи копья.

Когда наконец удалось открыть ворота, я увидел вопящую от ужаса толпу, разбегающуюся во все стороны, для нас они были словно мыши для котов, всё, на что они способны, — бежать в ужасе перед побратимами Обетного Братства, пылающими гневом и желанием отомстить за Хленни Бримилля.

Мелькали стрелы, и мне приходилось пригибаться, я был без шлема из-за медленно заживающего шрама на лбу и невезучего нежного носа. Я вспомнил слова своего отца Гуннара, когда-то он проорал мне в ухо: «Если нужно выбрать что-то одно из брони, выбери шлем. Никогда не иди в бой с открытой головой».

Но Коге шлем не помог, стрела, пролетевшая мимо меня, вошла в него с влажным, протяжным чмоканием. Я оглянулся. Долговязый Коге покачнулся и стал заваливаться назад, изо рта торчала стрела, жидкие растрепанные волосы выбились из-под шлема. Захлебываясь собственной кровью и зубами, судорожно пытаясь выдернуть древко стрелы, он уже был мертв, даже когда булькал и валился на землю.

Я заметил лучника и бросился к нему, пока тот накладывал на тетиву другую стрелу. В руке у меня был великолепный клинок, подарок ярла Бранда. Я сделал выпад в последний момент, как только достиг врага, потому что знал, как поступит лучник.

Он ухватил стрелу одной рукой и ткнул ей в меня, я отразил ее по дуге и отвел клинок вниз и вправо, а затем всей массой врезался в него плечом, так что тот подпрыгнул и отлетел назад, приземлившись на задницу. Лучник все еще барахтался, пытаясь подняться, словно жук, оказавшийся на спине, когда я рубанул его между шеей и плечом.

Крики и вопли пронзали воздух, почти заглушая тонкий и звон колокола. Я едва заметил, скорее почувствовал тень впереди и резко отпрянул. Мужчина рухнул на землю, топор, видимо, предназначавшийся для моей непокрытой головы, выпал из его руки, затем на него наступил Стирбьорн, ухмыляясь, сжимая в руке сакс, густо покрытый кровью.

— Христианский храм, — произнес он, кивнув в сторону постройки, и я сообразил, что звонарь пытался собрать оставшихся защитников внутри. Все еще ухмыляясь, Стирбьорн пропустил меня вперед, и я подумал, что он спас мне жизнь.

Звонарем оказался Синяя шапка, но к тому времени, как я до него добрался, он уже погиб. Такое же кровавое безумие, какое случилось на Сварти, охватило сейчас моих побратимов. Воины двигались как мрачные тени и только и делали, что убивали. Никакого грабежа, никто не насиловал на пыльной земле женщин, лишь убийства.

Я шел сквозь все это кровавое безумие словно во сне, мой путь пересек Уддольф, преследуя кричащего от страха подростка, который бросился к стене дома, но Уддольф пригвоздил его копьем с такой силой, что древко обломилось, а мальчишка, прибитый к стене, орал и извивался, словно червяк на крючке. Уддольф с криком ткнул в окровавленное лицо сломанным древком.

Оспак отпихнул девицу, молящую его на коленях, и двумя ударами отрубил голову ее матери. Из обрубка шеи выступил желтый костный мозг.

Внутри христианского храма было темно и тихо, я прислонился к раскрашенной стене, пока глаза привыкали к полутьме, а уши — к тишине, впитывая ее как бальзам.

Затем я увидел, что под крестом, на котором висел их Распятый бог, стоит Рыжий Ньяль. Склонив голову, он тяжело дышал, как бык после случки. У его ног лежало тело Синей шапки, и я бы его не узнал, если бы не шапка, потому что Рыжий Ньяль поступил с ним совсем скверно.

— Хленни…

Я последовал за взглядом Ньяля и увидел лежащее тело, оно было какое-то странное, короткое, без головы, аккуратно завернуто в чистую холстину. Рядом — окровавленное тело священника в коричневой рясе и с выбритой головой; похоже, его зарубили прямо во время молитвы, когда он стоял на коленях.

Они все-таки перевязали рану Хленни. Просто слишком поздно.

Ньяль с отупевшим, остекленевшим взглядом чуть покачнулся, у него уже не было сил убивать, но это не имело значения, потому что все и так были мертвы. Я понимал — так нельзя. Убили всех, даже собак, коз и кур. Все живое.

Затем, уже не помню как, я оказался в длинном доме, вероятно, здесь собирались жители поселения, потому что я не заметил там каких-либо знаков власти вождя. Тем не менее, этот дом был чем-то похож на мой собственный, и на меня нахлынули теплые воспоминания, я жадно впитывал их в надежде на то, что они заслонят меня от творящегося вокруг кошмара.

Посередине — очаг с остывшим пеплом, запах и аромат старых деревянных столбов и балок напомнил запах Гестеринга, еще невредимого. Сейчас весна, все наливалось соком и живительной влагой, солнце снова вернулось на небосвод, мы вытаскивали наружу меховую одежду, шкуры и постели, чтобы выбить вшей и блох. Мужчины работали обнаженными по пояс, хотя еще было прохладно; еды хватало, но запасы эля уже подходили к концу.

Следующее за весной лето было довольно скудным временем года — сезон перед сбором урожая, жаркое солнце стоит высоко, а незадачливый фермер мог помереть с голода, жуя одну траву.

Мы отгоняли овец и коз на высокогорные пастбища, но не на те, что предназначались для лошадей; овцы и козы съедали всю траву до земли, без остатка, но они давали нам шерсть, чтобы женщины могли ткать полотно, а также молоко, из которого делали творог и сыр; из молока мы изготавливали и скир. Я помню, как помешивал деревянной ложкой толстый слой сквашенного молока с сывороткой, белый, как кожа девицы.

Но все это обернулось черными обугленными бревнами и пеплом. Если все будет хорошо, то в Гестеринге скоро возведут новый длинный дом, и моим домочадцам будет где укрыться от непогоды, деревянные столбы и балки будут пахнуть свежим деревом и смолой, но на приготовление скира уже не останется времени, как и не будет возможности просушить меха и постели.

Вопль снаружи вернул меня обратно в этот странный, полутемный и мертвый зал; кто-то ворвался внутрь, увидел меня и отпрянул. Меня бросило в жар, ноги одеревенели, но герой саг, Орм Убийца Белого Медведя, предводитель знаменитого Обетного Братства, победитель чешуйчатых болотных троллей, укротитель легендарных степных амазонок, стоял посреди пустого зала и смотрел на холодный очаг, чуть не плача.

Снаружи те, у кого еще оставались силы, напрасно рыскали в поисках жертв, заторможено двигаясь в густом, словно мед, воздухе. Я пробирался через кровавое месиво и дерьмо, через беспорядочно наваленные тела, сапоги чавкали, погружаясь в кровавую грязь.

Я остановился лишь однажды, когда хотел перешагнуть через детское тельце. Мальчик с пухлыми ручками и ножками, рыжими волосами казался таким маленьким и беззащитным, и хотя его голова была обильно залита кровью, я разглядел, что малыш держит во рту большой палец. Этими же губами он улыбался Хленни Бримиллю, а теперь по ним ползали мухи.



Глава 14

По обоим берегам простирались невысокие холмы с лиственным лесом, где преобладали ивы и вязы, кое-где проглядывали березы, встречались и заросли кустарника, полные дичи. «Короткий змей» упрямо сопротивлялся речному течению. Но гребцы на этот раз не пели обычные песни, как и не было на лицах радости после удачного набега, хотя совсем недавно они ворчали и горели желанием пополнить скудные запасы пищи и эля.

Теперь у нас были бобровые, беличьи и куньи шкурки, тюки груботканого полотна, обернутые смазанными жиром овечьими шкурами, чтобы защитить ткань от дождя; всё это зимой соткали женщины того поселения, а еще мы забрали тюки с овечьей шерстью.

Теперь у нас было вдоволь баранины и говядины — мы зарезали там всю скотину. Также мы взяли бочонки с маринованными овощами и запечатанные воском горшочки с медом. Еще мы нашли немного эля, но он был старый и горчил. У них нашелся даже хмельной напиток из далекого Хольмгарда, похожий на молодое вино, но со ржаным вкусом; но всего этого было недостаточно, чтобы перебить приторно-горький вкус кровавой бойни, которую мы учинили в том безымянном поселении.

Мы так загрузили «Короткий змей» добычей, что иногда корабль опасно кренился. Нам казалось, что богатая добыча была лучшим оправданием нашему поступку. Для некоторых единственным оправданием было положить тела Хленни и Коге на колоду из бревен, которые мы выломали из домов, к их ногам мы бросили Синюю шапку.

Затем мы облили колоду ламповым маслом, истратили все запасы, и хотя стоило оно недешево, но мы лили масло как воду, и нас это нисколько не беспокоило. Масло посвящалось Фрейру, чтобы жаркое пламя унесло Хленни и Коге прямо к Одину. Этот маяк будет пылать еще долго, как пробормотал кто-то из побратимов.

Эти двое оказались нашими единственными погибшими. Ворчун Гудмунд получил неглубокую рану вилами в живот, а Яну Эльфу, к его досаде и позору, досталось от женщины — она врезала ему деревянной лопатой, и сейчас Ян отсвечивал большим фиолетовым синяком.

Мы устроили там настоящую резню, убив сто семьдесят четыре человека, в том числе всех женщин и детей. Сейчас все мы испытывали болезненное состояние, словно похмелье после доброго пира, когда люди рассказывают о том, что там было, а ты ничего не можешь вспомнить. И на протяжении следующих нескольких дней во рту все еще ощущался вкус пепла, а разум сковывало какое-то отупение.

Хуже всего, по крайней мере для меня, было то, что пролилось слишком много крови, и вся она словно ухнула в глубокую черную дыру в земле, в бездну, о которой брат Иоанн всегда меня предупреждал, туда мне рано или поздно придется спуститься. Я видел эту бездну в ту самую ночь, когда рвал зубами горло берсерка.

Я чувствовал себя носовой фигурой — ощерившимся зверем из дерева, который мог лишь рычать и кивать, в знак одобрения того, что сделано. Я взглянул на носовую фигуру — ее с гордостью установили снова — уже поздно умиротворять духов этой земли. Теперь пусть они просто нас боятся.

Мы миновали поворот и увидели поселок, и почувствовали его запахи. Это было большое поселение на западном берегу реки.

Перед нами раскинулся, как сказал Павел, вендский бург под названием Штетено. Мы все еще держали пленника на веревке, его привязывали либо к кому-то из нас, либо к мачте, когда все были заняты; с его лица не сходила елейно-покорная улыбка, и при виде поселения он ехидно ухмыльнулся, вытаскивая острой костью застрявшие волокна говядины из редких зубов.

— Они недолюбливают тех, кто живет на восточном берегу, — сказал он. — Возможно, даже поблагодарят вас за то, что прикончили тех троллей в поселении.

— Неужели ты веришь этому хорьку? — прорычал Стирбьорн, и я перевел взгляд с Павла на него.

— У меня есть острый ножик, который поможет узнать правду, — ответил я, Павел нахмурился и опустил глаза на перевязанную руку.

Стирбьорн рассмеялся, а я повернулся к юноше и вручил ему длинный сверток, обернутый куском шелка, когда-то голубого, но выцветшего на солнце. Он с изумлением взглянул на мой дар, потом взял в руки, ощутил вес, и наконец, удивленно свистнул, когда понял, что это шелк.

— Говорят, его делают черви, — усмехнулся он. — Я видел червей, и они производят только дерьмо, и еще они — хорошая наживка для рыбалки. Удивительно, когда мне вручают меч, завёрнутый в ткань ценой в половину стоимости ножен.

— Шелк можно продать или обменять, а клинок поможет тебе добиться того, чего хочешь. Это подарок твоего дяди, конунга Эрика, он поможет тебе вернуться домой, — прорычал я, грубее, чем рассчитывал. — И еще, я отпускаю вместе с тобой Павла, пользы от него — как от дырявого ведра. Что ты будешь делать с этой крысой и будешь ли ему доверять — теперь твоя забота.

Я решил наградить Стрибьорна за тот случай в поселке, мы оба знали за что. Когда корабль легко скользнул и коснулся, словно в нежном поцелуе, одного из деревянных причалов, юноша со смехом перепрыгнул на дощатый настил и взмахнул рукой. Павел, менее ловкий и более нетерпеливый, соскочил с корабля, изрыгая проклятия, избавился от веревки и бросился прочь.

— То, что сейчас произошло, это и есть мудрость ярла? — спросил Финн, внезапно оказавшийся рядом; гребцы в это время укладывали весла, остальные, суетясь, швартовались к пристани. — Это и есть твой замысел? Я должен последовать за юнцом и прикончить его?

Уже пролито достаточно крови, чтобы утолить даже жажду Одина, так я ему сказал. Он лишь пожал плечами.

— Что ж, в этих краях найдется немало желающих перерезать ему глотку, задолго до того, как он доберется до конунга Эрика. И тогда, конечно же, у нас найдутся подходящие слова для ярла Бранда.

Я думаю, возвращение Колля было бы достаточным утешением для Бранда. Я наблюдал, как Стрибьорн затерялся в толпе на деревянных мостовых за пристанью. Он был высок, гибок, но еще несколько нескладен, и пусть племянник Эрика старался выглядеть величаво, ему все же чего-то недоставало, я думаю, он тоже это понимал, и это его угнетало. Тем не менее, мне казалось, что сдохнуть здесь с перерезанной глоткой — не его судьба.

Побратимы легко сошли на дощатый настил причала; обычно причал находится гораздо выше, приходилось карабкаться на половину человеческого роста, но сейчас река разлилась.

— Да, — проворчал Тролласкег, заметив, как я смотрю на обещающее дождь небо. — Я тоже чувствую запах бури. За тем туманом — горы, могу поспорить, что Тор скачет по ним вверх и вниз, и мечет молот Мьельнир во все, что видит.

— Неважно, — перебил его Воронья Кость, возбужденный от волнения, — сегодняшнюю ночь мы проведем под крышей — в сухости и тепле.

Услышав это, побратимы возгласами одобрения согласились с ним, они были рады возможности высушить одежду и обувь перед горячим очагом, приготовить как следует мясо и хлебнуть доброго эля, чтобы прогнать кровавое облако, которое все еще висело над нами, словно рой черных мух.

Я злился еще больше, чем показывал. Подельники Павла ускользнули от нас, и он говорил, что они поднимались вверх по реке, чтобы предупредить саксов о нашем прибытии.

Я подумал, если мы придем без оружия и с пригоршнями серебра, саксы не так сильно бы нас опасались. Странно, но мы были одни на причале, люди настороженно повернулись к нам, словно дворовые собаки, ожидающие объедков, другие выглядывали из темных, низких дверных проемов. Кроме этого я заметил рослых воинов в кожаных доспехах и с копьями, перед ними шел человек с посохом.

— Нам приготовиться к бою, ярл Орм? — спросил Алеша, я покачал головой.

Пока никто к нам не подошел — ни торговец, ни воин, и я не имел понятия, как себя вести, я чувствовал себя насекомым в янтаре.

Я приказал достать и разложить товары — меха и ткани, чтобы местные жители убедились в наших мирных намерениях, торговля к тому же сулила им прибыль и должна была развеять опасения. Пот заливал мне лицо и скользил холодным ручейком по спине.

Мы сидели на причале и дрожали под дождем, побратимы становились все более раздраженными и беспокойными, хмуро поглядывая на меня, но я хотел удостовериться, что здесь к нам отнесутся более-менее дружелюбно, прежде чем отпустить этих крикунов, которые тут же разбегутся по всему поселку.

Мы вдыхали запахи жареных ребер и похлебки, кипящей в котлах, слышали выкрики рыбаков, продающих свежевыловленных угрей, которых тут же разделывали и готовили. Чайки с криками кружились над головами, и Бьяльфи проворчал, что даже чайки питаются здесь лучше, чем Обетное Братство.

Какой-то человек шагал по деревянному настилу, не поднимая взгляда, пока не заметил нас, и тут он понял, что оказался один, пересек невидимую черту, удерживающую всех остальных. Он так растерялся, что ухнул с настила одной ногой в грязь, потеряв там свой башмак, когда выдергивал ногу. Проклиная все, он выловил его и ускакал прочь.

Затем к нам с хохотом побежал ребенок, размахивая руками и раскрыв рот, мать в конце концов догнала его, крепко схватила и сердито посмотрела на нас, будто мы во всем виноваты. Даже собаки опасались к нам приближаться и приглушенно рычали, опустив мохнатые хвосты.

Густые запахи снеди и выпивки, всего того, чего мы были лишены довольно долго, сводили нас с ума, все это находилось так близко, только руку протяни, в нос пробирался аромат жареной рыбы, горячих печей и свежесваренного пива, а еще — вонь выгребных ям и куч с отбросами. Кто-то заворчал, и Мурроу громко заявил, что если сейчас же не отведает хлеба, жареной рыбы и эля, то сожрет первую попавшуюся собаку, вместе со шкурой и хвостом.

Затем человек с посохом направился к нам. Побратимы рассмеялись, подшучивая над Мурроу — еда идет прямо к нему в руки. Седобородый был в добротной одежде с красной вышивкой, поверх — синий плащ, застегнутый на одном плече массивной булавкой. Старик казался взволнованным, он остановился и уставился на нас.

— Добро пожаловать, — наконец произнес он.

Я обратил внимание на его украшенный искусной резьбой посох, в качестве набалдашника — желтый камень в форме луковицы.

— С вас не возьмут сбор за стоянку, — произнес он, выплевывая слова на норвежском, словно собака, клацающая зубами в попытке схватить пчелу.

— Сбор? Какой сбор? — спросил Тролласкег, выпятив подбородок.

— Плата за стоянку, — пояснил я, и он сплюнул, целя в посох, но промазал.

Длинноносый бородатый посланник стоял неподвижно, продолжая разглядывать нас.

— Я никогда не плачу за стоянку, — вызывающе заявил Тролласкег, скрестив руки на груди.

— Он сказал то же самое, — устало ответил я, и Тролласкег, не понимая, выиграл он или нет, удовлетворенно хмыкнул и кивнул, решив, что он все же взял верх.

Посланник отрывисто кивнул и пошатнулся, почти сбитый с ног торговцами, внезапно налетевшими беспорядочной толпой, мелкие торгаши быстро разложили товары — драгоценности и безделушки — на темной ткани или войлоке.

У них были костяные расчески, булавки и броши, некоторые из слоновой кости, немного серебрянных украшений из Серкланда — серебряные серьги с янтарем и драгоценными камнями. Побратимы Обетного Братства столпились вокруг и устроили обмен, менялись даже на рубленное серебро, потому что суровые с виду воины с жесткими бородами были жадными до блестящих безделушек, словно сороки.

Я заметил, что торгаши тоже довольны, и пусть все их драгоценности были обычными стекляшками, но для каждой придумана своя история, переходящая из уст в уста. Если бы все истории об их товаре были чистой правдой, то каждая безделушка обладала невероятной магической силой, с ее помощью можно зачать сыновей в самой бесплодной матке и сделать член мужчины твердым как ствол дуба, из которого вырезают киль для драккара, для этого женщине достаточно носить эту безделушку на шее.

Мужчины верили в то, во что хотели верить, и в этом их слабость, которую можно использовать, как и любую другую. Богам это известно, и Одину в особенности.

Побратимы постепенно разбредались в поисках еды, эля и женщин. Я некоторое время торговался за меха и полотно, чтобы сбыть их по приемлемой цене; хотя понимал, что торговцы просто меня грабят; даже несмотря на то, что еще слишком рано для кораблей с товарами вверх по реке. Раз уж мы взяли все это в набеге, то я подумал, не имеет значения, какую прибыль мы получим от продажи, во всяком случае, я был рад избавиться от всех этих товаров и связанных с ними воспоминаний.

Я как раз заключил сделку, плюнув в ладонь и пожав руку торговцу, когда ко мне сквозь толпу пробился Абьорн, откусывая насаженные на деревянный прутик куски мяса. Он кивнул головой через плечо и заговорил.

— Кто-то хочет перекинуться с тобой словечком, — произнес он.



Мясо сочилось жиром, и я взглянул ему за спину. Там стоял седобородый с посохом в руке. Торговец, с которым я только что разговаривал, с опаской оглянулся на старика и оборвал свой рассказ. Я спрашивал этого торговца, как и остальных, о греческом священнике и белобрысом мальчике с севера, и им ничего не стоило рассказать, ведь они наверняка здесь побывали, но местные жители не хотели признаваться.

— Торговец Касперик желает говорить с тобой, — пробормотал седобородый.

— Кто такой Касперик? — спросил я, и посланник удивился и раздраженно поднял бровь.

— Это тот, кто хочет тебя увидеть, — важно произнес он, и Финн зарычал на него, словно пес.

— Тогда я должен достойно облачиться, чтобы посетить такого уважаемого человека, — ответил я, прежде чем Финн надумал швырнуть седобородого в воду.

Я повернулся к Тролласкегу.

— Принеси-ка синий плащ из моего морского сундука и застежку вместе с ним, — громко велел я.

Он нахмурился и сунул мне вещи медленно и с застывшим от досады лицом, и прежде чем он успел заявить, что он мне не трэлль, чтоб я сдох, я подтянул его ближе.

— Верни всех на борт и будь начеку, — прошептал я. — Ослабь швартовы. Я возьму с собой Финна, Воронью Кость и Рыжего Ньяля, и если все будет хорошо, отправлю Воронью Кость обратно. Если же нет, то вернется Рыжий Ньяль. Как только увидите его, отталкивайтесь от пристани и гребите вверх по течению. Проверь, чтобы девчонка находилась на борту.

Тролласкег удивленно моргнул и кивнул. Река разлилась, и будет нелегко грести против течения.

— Можно мне сойти на берег? — раздался голос, и мы обернулись к Черноглазой. На ней была рубаха Яна Эльфа, потому что он самый низкорослый в команде, но все равно эта рубаха скорее напоминала платье, доставая до самых икр.

Я покачал головой.

— Может быть позже, — ответил я, и она буквально утопила меня в черных глазах, заставив устыдиться даже такой дружеской лжи.

— Мы должны пойти в боевом облачении, — огрызнулся Финн, и я опять помотал головой, не сводя с нее глаз.

Нет смысла провоцировать местных жителей и напрашиваться на неприятности. Мечи, как и полагается, но не кольчуги, шлемы, щиты и большие секиры. Финн хмыкнул — видимо, я его не убедил.

— А в чем проблема? — вмешался Онунд, оглядываясь, пока седобородый посланник нетерпеливо постукивал посохом.

Мы поднялись вверх по реке на длинном драккаре, зарево пожара в поселении, которое мы спалили, окрашивало небо позади нас, враги предупредили всех о нашем приближении. Даже учитывая то, что племена с западного берега враждовали с живущими на восточном, торговцы безделушками исчезли бы отсюда при виде нас, как и все остальные, словно снег с освещенной солнцем поляны. И все же они до сих пор здесь, торгуются и обманывают, как будто ничего не боястся, хотя им потребовалось не меньше двух часов, чтобы проявить дружелюбие.

Онунд размышлял об этом вслух, хмурясь, после чего Черноглазая снова оказалась в центре внимания.

— Им сказали, чтобы они не боялись и поприветствовали вас, — ее голос прозвучал мягко и тихо, как шелест дождя. — Кто-то убедил их, что либо мы не опасны, либо скоро окажемся таковыми.

— Хейя! — воскликнул Финн, ухватившись за эту мысль. — Тогда это ловушка.

— И ты войдешь в нее, как ребенок? — спросил Онунд, и Финн, ухмыляясь, похлопал его по плечу.

— Ловушка — это когда из нее невозможно выбраться, — сказал он.

— Единственный выход — если остальные придут к нам на помощь, — добавил Воронья Кость. — Что тогда предпринять Онунду, Тролласкегу, Абьорну и другим?

Я посмотрел на него и пожал плечами.

— Думаю, у каждого будет возможность решить самому, но лишь когда корабль с девчонкой на борту благополучно отчалит.

— Но нужно соображать быстро, — многозначительно сказал Финн, обращаясь к Тролласкегу. — Отведи корабль в безопасное место, а потом спасете нас.

Штетено оказался больше деревушки, но меньше города, скопление зловонных бревенчатых избенок с крутыми крышами почти до самой земли. Торговые лавки или мастерские располагались в открытой передней части дома, а спальные места — в закрытой дальней части.

Мостовые из плотно подогнанных, расколотых пополам сосновых стволов вели к жилищам, изобилующими жизнью и запахами; ведущего нас посланника здесь хорошо знали, и люди уходили с его пути, даже те, кто нес тяжелые грузы или перекатывал бочки. Как заметил Финн, в любом торговом городе к северу отсюда такого высокомерного старика, будь он с посохом или без, сразу бы спихнули с мостовой в грязь.

Я лишь смутно осознавал сказанное. Когда мы уходили, она прошептала мне «вернись живым», и моя рука и щека запылали — там, где лежала ее рука и где коснулись ее губы. Заметив это, Финн зарычал, словно сторожевой пес, и покачал головой. И я все еще плыл в глубинах ее черных глаз, пока мы следовали за посланником.

Дома расступались, их становилось все меньше и меньше, пока избы не исчезли совсем. Перед нами стояла крепость, дорога к ней была обозначена столбами с висящими на них клетках, почти во всех находилось что-то высохшее, какая-то почерневшая гниль, бывшая когда-то человеческой плотью. В некоторых клетках, как я заметил, находились еще довольно свежие мертвецы.

На холме высилась добротная крепость, окруженная рвом и стеной, построенная наполовину из камня, наполовину из дерева, русы и славяне называют это «кремлем» или «детинцем», хотя, я думаю, ни русов, ни славян здесь не было. Вендов я тоже здесь не увидел, и мы обменялись многозначительными взглядами, потому что в воротах стояли рослые саксы с бычьими плечами, в кожаных доспехах и с копьями; они смотрели прямо перед собой. Ветер свистел между прутьями клеток, раскачивая их и играючи развевая жидкие остатки волос мертвецов.

Сначала я подумал, что Касперик тоже сакс. В конце концов нас привели в большое помещение, там было дымно, все как в тумане, люди в тусклом свете казались неясными тенями, словно призраки.

В зале было жарко натоплено, тепло исходило от большой глиняной печи, такие я раньше видел в избах Новгорода. Зал освещался обрамленными в железо светильниками, закрепленными на деревянных столбах, большинство из них горели вокруг высокого кресла, где сидел тот самый Касперик.

Он не встал, чтобы поприветствовать нас, что вызвало недовольное ворчание Вороньей Кости; голос молодого Олафа окончательно сломался, и это больше не вызывало наших усмешек. Я, Финн и Рыжий Ньяль привыкли к таким манерам, побывав в Великом городе, но Касперик не был греком, скорее походил на венда.

Или все-таки он сакс, решил я, наблюдая, как его белые руки с пергаментом дрожат. Он сидел в круге света, падающего сверху, и в этот свет чуть искажал его черты — квадратное лицо, когда-то красивое, если бы не дрожащий подбородок, скрытый под огненно-рыжей бородкой, аккуратно подстриженной, как и волосы. Я наблюдал за его глазами, а он следил за нами, почти не глядя в пергамент.

Я решил, что он не умеет читать, а если и умеет, то читал лишь берестяные грамоты, но сейчас этот человек держал в руках пергамент, на пальцах сверкали кольца, он был в дорогом, подбитом тюленьим мехом плащ, на шее красовался христианский крест, видимо, Касперик хотел поразить нас богатством, величием и ученостью. Но мне было ясно — это всего лишь игра.

— Я здесь, купец, — произнес я, мой голос прозвенел так, будто железный прут грохнул о каменный пол. Он устало поднял на меня глаза, и я кивнул, глядя на документ в его руках. Пергамент — вещь дорогая, и потому обе его стороны были исписаны; обращенная ко мне была на латыни, и я бы смог прочитать текст, если бы он не был перевернут. Я рискнул предположить, что текст на обращенной к нему стороне тоже перевернут, он просто держит пергамент вверх ногами.

— Этот документ будет еще интереснее читать, если перевернуть его и держать правильно, — добавил я.

Он вскинул руку и нахмурился, скорчив грозную гримасу, словно шквал на Балтике, когда понял, что раскрыл себя. Но через мгновение улыбнулся.

— Конечно, — произнес он на довольно сносном норвежском, с небольшим акцентом. — Прошу прощения, я настолько привык внушать благоговейный страх, живя среди этих дикарей-вендов, что иногда забываю, с кем имею дело.

— Ты имеешь дело с Ормом Рериксоном, — сказал я. — С торговцем из северных земель, из Гестеринга, умеющим читать руны и латынь, свободно говорящем на латыни и греческом, а также на некоторых других языках, и знающего все виды монет разных народов, которые в ходу по всему миру. Итак, с кем я имею дело?

— Касперик, — просто ответил он, затем хихикнул и махнул рукой трэллю с массивным серебряным кувшином. — Садитесь, — добавил он, указав на широкие скамьи, мы сели; раб наполнил наши кубки вином, дорогим красным вино, не разбавленным водой. Воронья Кость еле пригубил, Рыжий Ньяль сразу отхлебнул половину, прежде чем понял, что у него в руках кубок из дорогого синего стекла, и решил его рассмотреть. Финн вообще не прикоснулся к кубку, как и я.

— Торговец? — переспросил Касперик, сцепив белые пальцы и улыбаясь. — Я подозреваю, что ты такой же торговец, как я — купец.

— Так кто же ты?

— Слензанин, — ответил он просто. — Для вас я сакс, но из племени слензане, некоторые называют нас силезяне, и мне поручено управлять этим местом, которое находится на землях маркграфа Ходо. Ты можешь называть меня господином.

— Не тот ли это Ходо, которому поляне надрали задницу у Цедене? — презрительно произнес Финн — он внимательно слушал разговоры на пиру в Йомсе. Касперик поджал губы, его рот стал похож на сморщенную кошачью задницу, но в это время Рыжий Ньяль, увлеченно разглядывающий свет, проходящий через синее стекло кубка, наклонил его, чтобы рассмотреть дно; вино выплеснулось ему на колени, и он виновато поднял взгляд.

— Что ж, была такая... неудача, — натянуто ответил Касперик. — Мы заставим полян заплатить за это, и никто не должен ошибочно считать, что эта битва хотя бы немного нас ослабила. Особенно вы, «аскоманни», северяне, мнящие себя властителями рек, и все потому, что ваш король, Синий Рот, трахает вендскую принцессу.

— Неплохо мы начали торг, для людей, которые на самом деле никакие не торговцы, — ответил я. — У нас хорошо получается обмениваться оскорблениями. И этого короля зовут не Синий Рот, а Синезубый, и я думаю, ты прекрасно это знаешь.

Его глаза вспыхнули на мгновение, но губы остались тонкими и неподвижными как нить.

— Ты прав в том, что называешь нас «аскоманни», или «ашмен» — мы с севера, и наши копья с ясеневыми древками, — продолжал я, и его лицо словно окаменело. — Но мы не даны и не подчиняемся Синезубому. По крайней мере, мы не из Йомса, где в основном живут венды, которых вообще не стоит брать в расчет. Мы — свеи, среди нас несколько славян с севера и востока, эти земли арабы из Серкланда называют Русью, но вряд ли тебе это известно. Возможно, кто-то из племени дзядошан или ополян могли бы это знать, или даже лупигла, но я делаю скидку на то, что слензане живут западнее и ничего этого не знают.

Конечно, я тоже внимательно слушал и запоминал то, о чем говорилось в Йомсе. На щеках Касперика появилось два красных пятна, призрачные фигуры, стоявшие в полумраке за ним, тоже все слышали и видели, они шумно, со свистом выдохнули при упоминании соперничающих друг с другом племен силезцев.

Касперик с трудом сдерживался, его улыбочка начала дрожать. Он отпил из кубка, чтобы прийти в себя.

— Не имеет значения, кто вы, — произнес он после нервной паузы, пренебрежительно отмахнувшись, — для меня вы все одинаковые — северяне. Имеет значение лишь товар на вашем корабле.

— Теперь я вижу, что ты все же немного и купец, — ответил я, разведя руки, будто извиняясь. — Я предполагаю, что какие-то злые языки пытаются очернить наше доброе имя. У нас нет ничего, кроме полотна, шерсти и пушнины. Ничего такого, на что тебе стоило бы тратить время. К тому же я уже продал эти товары.

— На твоем корабле находится мазурская девушка, — его голос прозвучал как удар хлыста.

Финн зарычал, а у меня перехватило дыхание. Как он узнал? Мысли закружились в голове, как листья, закрученные в вихре джинном.

— Тебя интересуют рабы? Одна рабыня? Она такая худая, а у тебя наверняка найдутся девушки, у которых есть за что подержаться, — ответил я.

— Мне нравятся мазурские девушки, — сказал он, наслаждаясь тем, что застал нас врасплох.

Он сиял, как гладкая от масла греческая борода, и Финн презрительно нахмурился, показывая, насколько ему плевать.

— Мужчине, который привык к слензанским женщинам, она кажется весьма привлекательной, хмыкнул он. — Все они пропахли рыбой, хотя и живут далеко от моря.

На его щеках снова проступили красные пятна, он наклонился вперед, прищурился и сжал ручки сиденья.

— Один из вас зовется Финн, — сказал он. — И этому человеку неведом страх. Проверим, так ли это.

Как он узнал? Подозрение зародилось в моей голове, но Финн изобразил на лице широкую улыбку, чем окончательно сбил меня с толку.

— Эта мазурская девчонка, — сказал я поспешно, прежде чем Финн выдал какое-нибудь ругательство, — не рабыня, а добрые христиане, как я слышал, не порабощают свободных людей.

И я кивнул на крест, висящий на его шее поверх одежды, он склонил голову и нахмурился.

— Этот? Я взял его у одного из сорбов, с которым вел дела. Ты, вероятно, видел тех сорбов — в клетках на столбах. Я верую в Христа, но не так, как те греки, которые твердят, будто Бог живет лишь у них в Константинополе.

Я вздрогнул, меня пробрал озноб, когда он легкомысленно помахал крестом — это был массивный крест, греческий, из гладкого темного дерева, на нем искусно выложен мозаикой распятый Бог, и я видел этот крест раньше, но не на толстой шее Касперика.

— Ты же сам принял Христа, — продолжал он, ухмыляясь, — и я подозреваю, что эта мазурская девчонка — язычница. Так что отдав ее мне, ты не совершишь греха.

Теперь настала моя очередь склонить голову и нахмуриться. Он увидел на моей груди маленький крестик на кожаном ремешке.

— Этот? Я снял его с первого убитого мной воина, — ответил я, и это было правдой, но лишь отчасти, потому что этим воином оказался простой мальчишка. Мне тогда было около пятнадцати.

— А вот другая безделушка — настоящий молот Тора, — добавил я. — А это еще один знак, валькнут, символ Одина.

Касперик нахмурился.

— Говорят, ты окрещен.

Я покачал головой и примирительно улыбнулся, теперь почти наверняка зная, кто донес про нас Каспереку.

— Если твой бог желает избавиться от зла, но не может, значит он не всезнающий и всевидящий, каким полагается быть богу, — сказал я ему. — Если он способен сделать это, но не хочет, то он такой же жалкий, как крыса в бочке. Если же он и способен, и хочет искоренить зло, то откуда оно тогда берется и о чем тогда болтают ваши священники? Если же он не может и не хочет бороться со злом, тогда почему вы называете его богом?

— Итак, — произнес он задумчиво, — Ты поклоняешься Тору? Одину? Или одному из тех грубо вырезанных деревянных идолов, которым поклоняются венды, или тому, с четырьмя лицами? Но это не имеет значения, все они помогут тебе здесь не более, чем тем сорбам, которых я подвесил снаружи в клетках; и как бы ни были умны твои слова, тебе они тоже не помогут.

— Я думаю, те сорбы были добрыми христианами, — ответил я, стараясь рассуждать здраво. — Такими же, как и ты.

— Нет, этот крест достался им от греческого священника, которого они продали в рабство. Затем они потратили все вырученные деньги на выпивку, а потом убили человека. На все воля Господа, если он позволил греческому священнику попасть в рабство.

Я моргнул, словно прозвучал раскат грома, услышанное меня оглушило, как тяжелым молотом Тора. Значит, я прав насчет креста на его шее.

— Этот греческий монах был с белобрысым мальчиком-северянином? — спросил я.

Касперик, раздраженный тем, что наш разговор ушел в сторону, заметался, сбитый с толку, и раздраженно махнул рукой.

— Сорбы продали их обоих другому, похожему на тебя И он ушел вверх по реке.

Вверх по реке. Работорговец, идущий вверх по реке и купивший монаха и мальчика. Мои волосы поднялись дыбом, словно от зимней стужи.

— У того торговца были синие рисунки на лице и борода, как барсучья задница? — продолжал наседать я.

Разговор шел не так, как ему хотелось, будто непослушная собачка упрямилась и не шла к ноге, а Касперик сердился и тянул ее за веревку.

— Да, — прошипел он, — но хватит об этом. Приведи сюда девчонку и покончим с этим, потому что у тебя нет выбора.

Рандр Стерки заполучил монаха и мальчика, и быстрый взгляд по сторонам дал мне понять, что Финн и Воронья Кость тоже это поняли. Итак, оставался лишь Рыжий Ньяль, который после гибели Хленни вел себя странно, его руки начали подрагивать, именно так поступали ульфхеднары, чтобы вызвать кровавое безумие.

— Рыжий Ньяль, — произнес я резко, и он моргнув, встряхнулся, словно собака, вышедшая из воды. Касперик, настороженный и раздраженный как мокрая кошка, поднял руку, и на свет вышли воины, облаченные в кожу и с копьями. Финн, ненавидящий саксов, презрительно скривился.

— Ступай и приведи сюда мазурскую девочку, — сказал я Рыжему Ньялю, тот посмотрел на меня, а затем на Касперика, ухмыльнулся, кивнул и захромал прочь, осторожно ступая на больную ногу. Я уселся на скамью, а Воронья Кость, задрав голову, завертел шеей по сторонам и наконец с любопытством уставился на Касперика.

— Что? — произнес подозрительно нахмурившись Касперик, но Воронья Кость просто пожал плечами.

— Однажды, — произнес он, — очень давно, не спрашивай меня когда, близ Доврефелла, на самом севере Норвегии, жил-был тролль.

— Что ж, скоротаем время, пока не приведут мазурскую девчонку, — снисходительно объявил Касперик.

Со стороны скрытых полумраком фигур, стоящих за ним, послышался почтительный тихий смех. Воронья Кость покачал головой.

— Возможно да, — сказал он, — а возможно — и нет. Это короткая история, потому что тот тролль был знаменит благодаря двум качествам — редкому уродству, даже среди троллей, но его уродство перевешивала глупость. Однажды он нашел кусок хлеба в расщелине скалы и очень обрадовался, потому что тролли Доврефелла скудно питались. Так вот, он сунул руку в расщелину и крепко схватил хлеб. Потянув руку назад, он понял, что не сможет вытащить кулак с зажатым в нем хлебом. Он долго сидел и размышлял, как быть, но выхода не нашел — либо придется уйти ни с чем, либо сидеть дальше, и он не мог решить, что делать. И, как всем известно, он до сих пор сидит на том месте с хлебными крошками, зажатыми в кулаке, не решившись уйти.

— Что ж, тролли известны своей тупостью, — кисло согласился Касперик.

— А человек должен понимать, когда нужно отпустить то, что не можешь удержать, — безучастно произнес Воронья Кость.

Буквально через мгновение раздалось чье-то тяжелое дыхание, человек бросился к уху Касперика и что-то яростно зашептал. Щеки Касперика вспыхнули, он вскочил.

— И только тупой тролль ухватился и держится за то, что за пределами его понимания, — сказал Воронья Кость в заключение. Касперик взревел, когда широкоплечие стражи втащили в зал Рыжего Ньяля и бросили его перед нами на пол; его губы были разбиты в кровь, борода тоже в крови, но довольная ухмылка Ньяля говорила о том, что «Короткий змей» благополучно ускользнул.

— Чем больше дитя, тем большем с ним хлопот, — сказал Ньяль и харкнул кровью в сторону Касперика. — Так любила говорить моя бабка.

Касперик, чье лицо искривила яростная гримаса, прорычал приказ, и стражи-саксы бросились к нам. Выскользнув из сумрака, одна из теней обрела форму, вскочила на противоположную лавку и ухмыльнулась мне, в то время как чьи-то сильные руки сорвали с нас оружие.

Теперь я наконец понял, откуда Касперик так хорошо о нас осведомлен. Этого человека, но только без довольной ухмылки, в последний раз я видел лежащим на плотно утоптанном земляном полу Гестеринга, тогда раскаленный железный прут оставил глубокий алый рубец поперек его лица; вместо глаза зияла сморщенная дыра, одежда на груди начинала тлеть. Я пинком отбросил раскаленную железку, это его и спасло.

— Бьярки, — ответил я на его теплую улыбку. — Надо было оставить тебя поджариваться.



Глава 15

Место, где мы оказались, воняло, как камень для жертвоприношений, смешались запахи внутренностей и горелого мяса, но все же это была не тюрьма, а просто большая клеть в старой кладовой, пол устлан гнилой соломой, решетка из толстых деревянных брусьев, усиленных железом.

Клеть примыкала одной стороной к каменной стене, видимо, фундаменту крепости; когда-то это помещение использовалось как кладовая для кухонь, потому что каменные стены хранили прохладу. Сверху свисали цепи с железными оковами, стены почернели от пламени. Под потолком — две маленькие квадратные отдушины, сквозь которые проникал свет и свежий воздух, но толку от них было мало.

Саксы бросили нас в эту клетку, один из них, запирая дверь клети на массивный замок, орудовал большим ключом. Они забрали все ценные вещи, отнятое оружие сложили на столе неподалеку, мы видели его, но не могли дотянуться.

Когда все ушли, оставив нас в полумраке, ухмыляющийся Финн нащупал и вытащил из сапога черный римский гвоздь.

— Если бы эти саксы были поумнее, — с ухмылкой сказал он, — то припрятали бы оружие получше. Не то что я свой гвоздь, его бы они нашли первым делом, даже если бы искали деньги — в сапогах, в паху, под мышками, да это каждый грабитель знает.

Он подошел к замку, поковырялся пальцем, и обнаружил, что это не простой замок, который можно сломать, как, к примеру, на сундуке с сокровищами. Наш замок был массивным и прочным, и его нельзя было сбить или открыть даже с помощью римского гвоздя, оказавшегося слишком толстым, чтобы использовать его в качестве зубила.

— Этот Бьярки, — прорычал Финн так, словно тот лично что-то ему сделал. Финн пососал грязный, окровавленный палец, и убрал гвоздь обратно в сапог.

— Это не совсем тюрьма, — задумчиво произнес Воронья Кость, оглядываясь по сторонам.

Я с ним согласился, но меня больше беспокоили цепи с оковами, висящие на стене, огонь, разведенный в жаровне, и грубо сколоченный стол, покрытый зарубками и царапинами. На столе лежали какие-то инструменты, и мне показалось, что это отнюдь не кузнечные орудия, хотя некоторые были похожи.

— Мне совсем не понравился этот Касперик, — проворчал Рыжий Ньяль. — У него глаза как у человека, который любит смотреть, как льется кровь, причем только если она чужая и это не опасно. Человек, который, как любила говорить моя бабка, предпочитает строить низкие заборы, чтобы легко их перешагивать.

— Это мы скоро узнаем, — сказал Финн, усевшись на пол и прислонившись спиной к каменной стене.

Я завидовал Финну, и не в первый раз. Как он может сидеть так спокойно, с полузакрытыми глазами, будто в компании друзей на лавке у теплого очага дремлет после обильного обеда и доброго эля. Я высказал ему это, а он лишь усмехнулся.

— Все из-за этого запаха, — ответил он задумчиво. — Он напоминает мне пир при дворе князя Владимира, перед тем как все мы отправились в Травяное море в поисках сокровищ Аттилы.

— Это когда ты бросил кого-то в очаг? — отозвался Рыжий Ньяль, мне показалось, он улыбается, и я обрадовался, ведь гибель Хленни стала для него тяжелым ударом.

— Не кого-то, а сына боярина князя Ярополка, брата Владимира, — заметил Воронья Кость, и они с Финном рассмеялись.

— Сейчас его щека, наверное, выглядит, как левое яйцо Финна, — добавил Воронья Кость, — такая же морщинистая и уродливая.

— Ты никогда не видел моих яиц, мальчик, — возразил Финн, — иначе ты бы онемел от удивления и восхищения, да и не помню я ту ночь. Это все из-за кровяной колбасы. Я съел одну — размером с руку.

— Тебя несло, как шелудивого пса, — напомнил ему Рыжий Ньяль и Финн лишь махнул рукой.

— А еще я глотнул несвежего эля, — уточнил он. — А потом съел еще одну такую же колбасу, вместо той, что выблевал.

Я помню, там были большие пироги и хлеб, пареная репа, тушеное в горшочках мясо, жареная на вертелах конина, потому что Владимир придерживался старой веры и традиций своего великого деда. Но запах паленой человеческой кожи и тлеющих волос испортил для меня весь пир, к тому же тогда мы нажили еще одного серьезного врага, как будто нам их не хватало.

Еще тут воняло застарелой кровью и блевотиной, вот чем это место напомнило мне тот пир, я так и сказал.

Финн лишь пожал плечами.

— Я вспомнил тот случай, потому что, как и сейчас, тогда мы втроем сидели в тюрьме у князя Владимира, в Новгороде, — добавил он. — Ты, я и Воронья Кость. И мы выбрались оттуда.

Да, точно. Когда Воронья Кость раскроил топором лоб Клеркона, что нам казалось справедливым, нас бросили в тюрьму. Однако он сделал это посреди главной площади Хольмгарда, или Новгорода, главного города князя Владимира, а это было не очень умно. Тогда нас запросто могли насадить на кол; а теперь, похоже, засунут в висячие клетки, где мы сдохнем от голода или нас забьют камнями.

— Может, расскажешь какую-нибудь историю, которая нам поможет? — спросил я Воронью Кость, и он нахмурился.

В Новгородской тюрьме он рассказал, пожалуй, свою лучшую историю, мы так громко смеялись, что нас вытащили из тюрьмы, потому что хохот — не тот звук, который обычно слышится из тюремной ямы.

— Будет лучше, если я не стану больше рассказывать подобные истории, — угрюмо ответил он. — Их рассказывал мальчик, а теперь я — мужчина.

— У тебя просто сломался голос, — заметил Финн, — а это не одно и то же. Когда твои яйца будут свисать, как сморщенные грецкие орехи, вот тогда я назову тебя мужчиной. — Но в любом случае, мне нравятся твои истории, — добавил он.

Поразительная ложь от человека, который однажды бросил Воронью Кость на гребную банку драккара со словами «Весло сделает из тебя мужчину». Воронья Кость прищурил разноцветные глаза и пристально взглянул на Финна.

— Значит, мы здесь сдохнем, — проворчал Рыжий Ньяль таким тоном, будто раздумывал вслух, где бы ему свернуться калачиком и поспать. — Конечно, я бы не выбрал это место, но мы носим то, что плетут норны. Лучше просить слишком мало, чем предлагать слишком много, как любила говорить моя бабка.

Я не считал, что мы здесь умрем, ведь Касперик хотел заполучить мазурскую девушку, надеясь прибыльно продать ее или полянам или ее собственному племени, в зависимости от того, кто больше заплатит, но для начала он должен заполучить девчонку. И он использует нас, торгуясь за нее с командой «Короткого змея».

— Он же гад ползучий, — заявил Финн, пока я размышлял вслух. — Он не станет торговаться, а просто нас убьет.

Внезапно появился Бьярки, он проскользнул через дверь склада, как прогорклое тюленье масло, его покалеченное лицо расплылось в улыбке.