Перевод с английского
Майкл Коуни
СИМБИОНТ (Пер. с англ. А.Корженевского)
Перевалив за гребень холма, Джо поднял голову и посмотрел вперед. Дальше путь пролегал по самому берегу врезавшегося в сушу небольшого залива. Черные тучи над горизонтом уже наполовину скрыли солнце. Серое неуютное море предвещало шторм. Становилось холодно и сыро. А идти еще долго: к ночи надо добраться до следующей деревни.
Джо устал, и чинто, сидевший у него на плечах, казался непомерно тяжелым. Тот обвил его шею тонкими ножками и крепко держался за голову, вцепившись в волосы длинными пальцами. Джо привык носить чинто. Сколько он себя помнил, они всегда были вместе. Хотя память у него не очень… Смутно он понимал, что чинто с ним уже давно, но вот что было раньше?.. Не вспоминается…
— Ту… — позвал он и показал рукой на него, пытаясь сообразить, как сказать, что уже темнеет, что он устал, и что скоро будет шторм.
— Надо торопиться, Джо. Ты должен идти быстрее, — отозвался чинто мягким голосом.
Джо промолчал. Тяжело… Чинто тяжелый. Болят плечи… Он вспомнил девушку и почувствовал глухую тревогу. Это случилось вчера… Или позавчера… Ее мягкие черные волосы доставали почти до пояса. Из-за них даже не было видно ног ее чинто.
Она ему понравилась. И он ей, наверное, тоже. Но Ту отказался останавливаться. Джо хорошо это помнил. Пока они с девушкой держались за руки и смотрели друг на друга, Ту говорил с ее чинто. Потом сказал, что надо идти. И они опять пошли…
Тропа стала круче, спускаясь все ближе к морю между обветренными шершавыми скалами. Цепляясь за камни, Джо медленно двигался вниз.
— Осторожно! — Ту еще крепче сжал его шею слабыми ножками.
Джо и так знал, что надо идти осторожно. Ведь, если он вдруг упадет, чинто может удариться головой. А если Ту умрет, что тогда будет с Джо?
Неожиданно он замер и вцепился в обломок скалы, увязнув босыми ногами в мягкой глине.
— Что случилось, Джо? Почему ты остановился? — тут же спросил чинто у него над ухом.
Джо мотнул головой вперед, не решаясь оторвать руки от опоры. Страх почти лишил его дара речи, и он только прохрипел:
— Вон там…
В пяти шагах от них, прямо посередине узкой тропы лежала маленькая желто-зеленая змейка. Яркие, словно драгоценные камни, глаза ее горели опасностью. Змея шевельнулась, подняла плоскую голову, мелькнул раздвоенный язык. Каким-то звериным инстинктом Джо почувствовал, что она рассержена, потому что не может выбраться на сухую землю, и готова жалить, убивать…
Небо стало еще темнее. В скалах задышал, забормотал ветер. Первые тяжелые капли дождя упали на землю.
— Камень, Джо. Возьми камень. Кинь в змею. Убей ее. Тогда мы сможем пройти. Если ты убьешь ее, она не ужалит.
Страх подстегнул его. Джо скинул с себя оцепенение и наконец понял, что от него требуется. Он вытащил из глины камень и бросил. Промахнулся. Змея зашипела и, изгибаясь, поползла к нему.
— Еще раз, Джо! То же самое!
Теперь он подхватил большой обломок скалы, поднял его над головой так, что чинто испуганно отшатнулся, и изб всех сил швырнул на землю всего в шаге от себя. Торчащий из-под камня хвост змеи несколько раз слабо дернулся и затих.
— Мы можем идти. Торопись.
Все еще дрожа от возбуждения, Джо двинулся сквозь дождь вниз по холму.
***
Когда-то, много веков назад, когда чинто только привезли с одной из планет, они сразу стали популярны у людей. Шли годы, чинто стало больше, и постепенно они из символа достатка превратились просто во всеобщих любимцев. Потом возник обычай дарить чинто ребенку на четырнадцатилетие. Вскоре чинто появился у каждого. Хозяева сажали их на плечи, и чинто бывали везде, где бывали хозяева. Чинто прижились на Земле.
Но маленькие и ленивые чинто были разумными существами.
Человек больше и сильнее чинто. Ему доставляли удовольствие физические усилия. Ну а думать много не приходилось. Жизнь налажена, обо всем заботятся компьютеры. Думать — лишнее. И, кроме того, рядом всегда чинто, готовые объяснить, предложить, придумать, посоветовать. Просто носи его с собой, и он всегда поможет.
Чинто это тоже устраивало: зачем ходить, когда тебя носят? И совсем скоро, всего через несколько веков, их ножки атрофировались. Зато мозг значительно увеличился.
И удобство стало необходимостью. Человек почти отвык думать. Чинто едва могли передвигаться без посторонней помощи.
Может быть, так и должно случаться, когда эволюция переваливает через вершину? Когда машины берут на себя все заботы, и ни о чем не надо думать. Просто ли случайность, что люди нашли чинто? Что привело к чинто человека, когда он еще молодой и полный сил искал братьев среди звезд? Может, не сознавая того, он уже подбирал компаньона для старости, для того времени, когда останется на Земле со своими экранами, играми и роботами, которые обо всем позаботятся?
Может быть. И теперь человек, совсем непохожий на того, который летал к звездам, хоть на время обезопасил себе закат. Машины постепенно ломались, и никто их не чинил. Население сократилось, и у каждого была своя работа, если он этого хотел. Чинто заботились, чтобы он хотел.
Человечество превратилось в незатейливую сельскую цивилизацию. Жаль только, что человек играл в ней роль деревенского дурачка…
***
Когда кончились скалы, тропа начала плутать через кустарник. Ветер крепчал, разнося по прибрежным холмам соленые брызги. Джо весь промок, одежда прилипала к телу.
— Налево, я думаю, — сказал чинто, когда они добрались до железных ворот. Джо отворил створку, они прошли за забор, и ветер с лязгом захлопнул за ними ворота. Идти по ровному, хотя и совсем растрескавшемуся асфальту, было гораздо легче.
— Стоять! — раздался резкий голос из придорожного навеса, В полутьме появилось блестящее квадратное лицо со стекающими по нему каплями дождя.
— Куда направляетесь? Имя? Документы? — существо протянуло вперед металлическую руку.
— Не беспокойся, Джо. Вперед! — чинто чуть передвинулся у него на плечах. — Это осталось от прошлого. Я думаю, не так уж много людей пользуются дорогой. Может быть, только такие же учетчики, как мы.
— Остановитесь! — робот выскочил на середину. — Повторяю. Немедленно остановитесь! Ваши документы!
— Я… Мы… — Джо хотел что-то сказать, почувствовав смутную угрозу, но спокойствие Ту его обнадежило.
— Остановитесь, или я открою огонь!
— Не останавливайся, Джо.
Робот подошел к навесу, достал из гнезда в стене микрофон и стал докладывать монотонным голосом:
— Человек не выполнил приказа остановиться. Человек находится в запретной зоне. Я должен стрелять.
Провод от микрофона тянулся к верхушке столба у дороги и дальше опять падал на асфальт. Джо переступил через его истертый конец и пошел вперед.
— Последнее предупреждение! Стреляю! — гремел позади металлический голос. Джо обернулся.
Робот держал в руках автоматическую винтовку. Его палец надавил на спуск, но выстрела не последовало: патронник был пуст уже долгие годы. Проржавевший спусковой крючок отломился и, жалобно звякнув, упал на мокрый асфальт.
Джо двинулся дальше. Робот остался стоять в нерешительности под дождем. Подобные напоминания о былой машинной эре встречались теперь довольно редко, и Джо чувствовал к Ту благодарность за то, что он знает, как надо вести себя в таких ситуациях.
Тропа опять свернула к морю, но теперь по обеим сторонам дороги высились деревья. Ветер обрывал с них мокрые листья и швырял в лицо. Джо сгорбился и втянул голову в плечи. Ту прижался к нему, стараясь спрятаться за его низко опущенной головой.
— Вот туда, Джо, где дорога подходит к морю. Там должна быть деревня. Нас пустят переночевать, — Ту с трудом перекричал ветер.
— Хорошо, — ответил Джо.
Вдруг ему показалось, что впереди что-то движется, и он остановился настороженно. Из темноты, размахивая руками, вынырнул задыхающийся от бега человек. Лет пятидесяти, худой. И без чинто. От волнения он никак не мог сказать что-нибудь вразумительное и только молча открывал рот.
— Мы Джо-и-Ту, — по привычке представился Джо.
— Мы… — человек затравленно оглянулся вокруг. — Мы… — взгляд его блуждал, на лице появилось выражение боли и опустошенности. Он ощупал руками плечи, шею. — Мы…
— Твой чинто пропал, — подтвердил очевидное Джо.
— Да… да… Деревня… Шторм… Большие волны… Нам… Нужна помощь. Мы… — выражение его лица стало панически испуганным. Он бросился мимо Джо вверх по дороге и скрылся в мокрой темноте.
«У нее были длинные черные волосы и зеленые глаза. Она подняла руку и откинула прядь волос за спину…»
— Джо! О чем ты думаешь? Надо быстрее добраться до деревни. Ты так и будешь стоять под дождем?
— Хорошо, — Джо двинулся по дороге, все еще удивляясь четкости видения. Как будто она была здесь, совсем рядом.
В деревне царила полная неразбериха. Люди метались из стороны в сторону, чинто наставляли и приказывали. Испуганные крики людей и писк чинто перекрывали порой даже рев разбивающихся о берег волн и завывание ветра.
— Иди сюда. Нам нужна помощь, — рядом с Джо появился мужчина. Его чинто отпустил голову хозяина и показал рукой в сторону берега. — Там нужны люди.
Вдоль побережья под высокой черной скалой растянулась цепочка людей. Чинто стояли большой группой на каменистом возвышении посреди обломков и руководили работой, передавая инструкции высокому мужчине с сильным голосом.
Валы обрушились, но сама отвесная скала была достаточно высока, чтобы увидеть ее из Эн-Геди, так что тем, кто там скрывался, не было нужды подновлять укрепления. Даже подъем по старому водосбросу займет не менее получаса, под беспощадным солнцем и под градом стрел и камней — в общем, проще сразу заколоться.
Джо осторожно снял Ту и поставил на камень рядом с другими чинто. Затем встал в цепочку. Камень, на котором стояли чинто, чем-то задержал его взгляд, и через несколько секунд он понял, что это обломок разрушенного дома. Под ногами хлюпала вода. Слева передали кресло. Джо автоматически отдал его стоящему справа. Затем кипу мокрого плещущегося на ветру постельного белья.
Один, без Ту, посреди таких же растерянных людей, как он, Джо постепенно почувствовал какое-то странное ощущение беспокойства. Впрочем, скорее это было не беспокойство, а любопытство. Что происходит? Почему они передают куда-то вещи? Зачем?
— Тогда мы нападем ночью, — сказал аль-Мисри. Я вытер пот с лица и оглядел его войско: батили из Египта, иссиня-черные масмуды, местные бедуины. Только масмуды сражались пешими, в длинных рубахах до пят и тюрбанах, вооруженные щитами, копьями и луками; но они не смогли бы найти и собственные члены при свете дня, не говоря уже о том, чтобы подняться на гору ночью.
Он незаметно вышел из цепочки и, повинуясь охватившему его чувству, побрел по берегу, скользя по мокрой гальке. Так он добрался до хорошо освещенного места, где люди под руководством чинто растаскивали бревна, доставали уцелевшую мебель и домашнюю утварь из-под обломков дома и передавали все это первому стоящему в цепи.
Был еще один путь вверх, я потрудился узнать. Его именовали Змеиной тропой — опять рука Одина, — к северу и востоку от этой скалистой громадины, гордой, как нос драккара. Тропа, мне сказали, коварна и при дневном свете и так узка, что один крепкий воин может задержать на ней сотню противников. Ночью легче прикончить дозорных, но подниматься намного тяжелее — хуже того, защитники завалили тропу наверху, по словам лазутчиков, отправленных аль-Мисри.
Разрушенный дом… Здесь упал обломок скалы, похоронив под собой несколько зданий. Раскатившиеся каменные глыбы и бревна валялись по всему берегу. Джо стало интересно, что с домами, расположенными за скалой. Бездумно он подобрал фонарь и пошел в ту сторону, неловко пробираясь через обломки камней. Перебравшись на противоположную сторону завала, он задумался и сел. Где-то над головой раздавались голоса чинто: «Группа крови… Коэффициент умственных способностей… Генотип…» Едва понятные для Джо слова. Он и не старался понять,
— Единственный путь на вершину — утес высотой в десять ростов человека, — донесли они.
Когда он вернулся, шум волн стал еще громче. Дождь и соленые брызги жалили неумолимо. Но чего-то в шуме прибоя недоставало. Джо потряс головой. Не слышно голосов… Как долго он сидел под дождем?
Финн посмотрел на меня, я поглядел на Квасира, сердце бешено заколотилось, а нутро словно стиснула холодная рука.
Джо добрался до разрушенного дома. Ни людей, ни чин-то… Лишь обломки мебели и обрывки тряпок валялись на мокрой земле. Джо испугался и закричал:
— Проще простого для паренька, таскавшего чаячьи яйца в Бьорнсхавене, — прогудел Финн и весело хлопнул меня по спине.
— Ту! Ту-у-у!
— Если встретишь его, дай мне знать, — ответил я с горечью. — Быть может, он расскажет, вытворял ли такое в темноте, на незнакомой скале и в чужой земле.
Ту никогда не бросит его. Ту ждет где-то на берегу. На том большом камне вместе с остальными чинто. Сейчас Джо его найдет, посадит на плечи, и они пойдут к следующей деревне. Как всегда, вместе.
Но я уже знал, что надо сделать, подозревал, что такова моя участь, с того мгновения, когда Козленок, подсев к костру рядом со мной в Эн-Геди, одним простым вопросом сорвал полотно с лица истины.
Всхлипывая, он бежал по берегу. Где же тот камень?.. Вот здесь… О, господи! Только не это…
Эн-Геди, когда мы пришли туда, оказался самоцветом Мертвого моря в этом краю покатых, бурых и выбеленных солью холмов, местом раскидистых пальм и — чудо из чудес — водопадов. Мы просто стояли под струями воды, запрокинув лица, как умирающие растения, и грезили о высоких кораблях, море и песчаных берегах.
Прямо перед ним, уходя в черноту неба, возвышалась целая гора камня, щебенки, кусков дерна. Джо поднял фонарь над головой, но слабый свет не позволял разглядеть вершину. Подточенная волнами скала наконец не выдержала и рухнула, раскатившись лавиной до самой воды. Джо выронил фонарь и, ничего не соображая, бросился на груду камней, разбрасывая в исступлении обломки, крича от боли и одиночества:
Мы были почетными гостями аль-Куниса, но поселили нас в прохладных шатрах за пределами стен и башен крепости, возведенной для защиты полей бальзама, запахом которого был напоен воздух. Наш хозяин был слишком умен, чтобы допустить ораву викингов внутрь стен.
— Ту-у-у! Ту-у-у!
Мы разожгли костры, и неслышно ступавшие траллы принесли миски с едой — и какой едой! Баранина, ягнятина, мясо молодых голубей, приготовленные с шафраном, лимоном и кориандром, с розовой водой и мурри наки. Мы ели пальцами, спеша набить брюхо впрок, и рыгали в масленые от жира бороды.
… Болезненно яркий дневной свет медленно вытащил его из забытья. Холод сковал тело, и Джо с трудом пошевелился, огляделся вокруг и поднялся на ноги. Он дрожал, руки нестерпимо болели. Прямо перед ним возвышалась огромная груда камня. Внезапно он вспомнил, и с памятью вернулось чувство одиночества и непереносимой утраты.
Два дня мы провели вот так, чиня снаряжение и востря клинки, приходя в себя после всех испытаний.
Где-то там под обломками лежал Ту, который был его компаньоном и поводырем многие годы, без которого он останется совсем один. Джо долго стоял, не в силах двинутся с места.
Мы плавали в чаше под водопадом, а закутанные в черное женщины с кувшинами для воды визжали от нашей наготы и бежали прочь, закрывая лица руками — и хихикая сквозь пальцы. Были даже женщины, которых мы могли коснуться, присланные аль-Мисри, который, как все согласились, был ярлом ничуть не хуже всякого северянина. Если кто и догадался, что он откармливает нас на убой, таким хватило ума не произносить этого вслух.
Медленно он побрел по берегу. Что-то Ту говорил о таком случае? Что-то он говорил своим мягким голосом много раз, наклоняясь к самому уху Джо?
В ночь накануне выступления к Масаде, покуда мухи и жуки с гудением носились возле костра, я сидел и слушал разговоры побратимов, наполовину не тут, но — Эйнар мог бы гордиться мною — все же внемлющий настроениям Братства.
«Если что-нибудь со мной случится, Джо, если я вдруг умру, или ты останешься один из-за какого-нибудь несчастного случая… Джо, тебе нужно будет обратиться в ближайший Центр. Там тебе помогут».
Кто-то играл на дудке, скорее перебирал напевы. Финн пытался сделать скрипилиту из местной лепешки и спорил с Ботольвом насчет того, когда получит оставшийся выигрыш за свою правоту по поводу Ингера. Квасир и Хленни, которого прозвали Бримили — Тюлень, потому что он зачесывал назад волосы и мазал их пахучим маслом, — кидали тавлеи и ссорились: было уже слишком темно, чтобы видеть, как падают кости.
Джо сердился, когда Ту говорил так. Не хотелось даже думать об этом. Но слова остались в памяти.
Клегги сидел заодно с Козленком возле Коротышки Элдгрима, одного из шести наших раненых, получившего рукоятью меча по виску; признаться, он был в наихудшем состоянии.
Он стал подниматься по тропе в гору, чувствуя какую-то непривычную легкость: не было обычного груза на плечах.
«Обратиться в ближайший Центр…»
Поначалу казалось, что это просто удар по голове, и он встал, шатаясь и вытирая кровь, и даже усмехнулся. Однако час спустя схватился за живот и упал, свернувшись калачиком, и с тех пор так и лежал, дыша громко и натужно.
Где может быть ближайший Центр?
Я хотел оставить его здесь, вместе с Рыжим Ньялем и Торстейном Обжорой, — один ранен в ляжку, другой лишился двух пальцев на левой ноге. Надеюсь, за Коротышкой приглядят, и мы заберем его на обратном пути. Если вернемся, конечно. Козленок поднялся и пересел ко мне, весь в жире и по-прежнему жующий, — достойный наследник Финна. Побратимы сошлись на том, что прозвище подходит мальчишке как нельзя лучше — он постоянно что-нибудь грыз.
Ведь они с Ту заходили в Центр много раз, бывая в прибрежных деревнях. Значит, надо идти обратно. Так, чтобы море оставалось справа.
— Как ты? — спросил я. Он кивнул, судорожно проглатывая кусок во рту, чтобы ответить.
Когда-то Ту говорил: «Ты не должен относиться ко мне плохо, Джо. Не думай, что я обуза и тебе будет лучше без меня. Я признаю, что не могу без тебя передвигаться, потому что мои ноги почти не ходят. Зато я могу думать, Джо, а значит, я тебе нужен. Люди уже не могут думать так ясно, как раньше».
— Хорошо. Почти так же хорошо, как в Ларнаке.
Позже, когда солнце поднялось высоко и стало жарко, Джо уже просто шел, ни о чем не думая. Он не сразу обратил внимание, что кто-то кричит. Высокий, отчаянный голос. Джо пошел быстрее.
— Погоди, вот попробуешь в Миклагарде, — сказал я, и он усмехнулся. А потом спросил:
— Коротышка умрет?
Перевалив через вершину холма, он остановился в нерешительности. В низине копошилась группа людей. Просто людей, без чинто. Они бестолково суетились, толкались. Джо подбежал и тронул ближайшего мужчину за плечо. Тот обернулся.
Я пожал плечами.
— Что?.. — спросил Джо, показывая рукой на толпу. Мужчина непонимающе посмотрел на него.
— Это ведомо Одину. Судя по храпу, он просто спит. Очухается к нашему возвращению.
— Что там происходит? — переспросил Джо, сделав сознательную попытку пояснить, что его интересует.
Мальчик пожевал, потом сказал:
— Ты… Тоже один… — пробормотал мужчина. — Там… Скала упала… Было темно… Все наши чинто…
— Если он умрет, мы сами его вымоем. Без женщин?
— А что происходит здесь?
Я моргнул, но признал, что так можно. Он счастливо улыбнулся.
Мужчина вдруг улыбнулся, и паническое выражение в его глазах уступило место надежде, когда он с благоговением произнес одно единственное слово: «чинто».
— А в чем дело? — справился я. — По мне, Элдгрим даже после смерти будет падок до юбок.
Толпа расступилась. Слегка помятого чинто подняли над головами и посадили на плечи самому высокому мужчине. Люди быстро двинулись прочь. Чинто, вращая глазами, с тревогой оглядывался назад и пищал жалобно и тонко: «Ширли! Ширли-и-и!» Джо посмотрел им вслед, потом склонился над девушкой, лежащей без движения на жесткой траве.
Сердце его стучало, он чувствовал какую-то слабость внутри и нерешительность. Девушка лежала перед ним маленькая, беспомощная, в разорванной рубашке… Самая прекрасная девушка, которую Джо когда-либо видел.
Она открыла глаза, но еще не заметила его. Взгляд, обращенный в себя, лицо, искаженное болью… Она застонала тихо, и Джо, неумело пытаясь произнести что-то успокаивающее, положил руку ей на талию. Должно быть, она почувствовала прикосновение. Глаза ее прояснились и остановились на нем, отражая удивление и узнавание сразу. Девушка попыталась встать.
— Не шевелись, — произнес Джо. — Полежи немного. Что случилось?
Козленок наморщил нос. Он знал, о чем я говорю, но девочки были для него помехой, а женщины — еще хуже и всегда хотели его причесать.
Она начала рассказывать, и Джо вдруг показалось, что он опять с Ту, так ясно и отчетливо он все понимал. По сравнению с невразумительными репликами, которые обычно издают люди, речь ее казалась особенно плавной и внятной.
— Они отобрали у меня чинто. Ее звали Эль, и мы очень хорошо ладили друг с другом. Когда мы поднимались на холм, они встретились нам целой толпой. Они хотели, чтобы мы отвели их в город, но Эль сказала, что мы не можем, так как у нас важное дело. Они были сильно напуганы, и все смотрели на чинто и не уходили. А потом один из них вдруг схватил чин-то, и они накинулись на нас все сразу.
— Они смеются, — сказал он. — Я слышал, как они мыли рыжего.
— Очень жаль… — пробормотал Джо. Ему хотелось сказать что-нибудь вроде «Все в порядке» или \" Не беспокойся, я позабочусь о тебе». Но как-то это казалось неправильным, потому что он понимал, что девушка не такая, как другие люди. Она умная, она хорошо говорит. Она даже может обойтись без чинто.
— Ну, — отозвался я, слушая вполуха, — он был врагом. — Быть может, подумалось мне, он гонял их по всей деревне и наверняка хотя бы одну завалил на спину.
— Что мы будем делать? — спросил он вместо этого жалобно.
Козленок понял, что я имею в виду, он теперь хорошо знал наши повадки. Но мальчик покачал головой, проглотил последний кусок scripilita и посмотрел на меня своими темными, как у кошки, глазами.
Она поднялась с легким стоном, но все равно грациозно. Почему-то она выглядела без чинто совершенно естественно.
— Они смеялись, потому что у него не было… ну… — Он положил руку на свою промежность. — А у Коротышки есть член, Торговец?
Джо почувствовал себя неловко и даже как-то стыдился, что он без чинто, она же стояла так, как будто даже привыкла быть одна.
Ночной воздух внезапно остыл, по спине поползли мурашки.
— Дальше по этой дороге есть заброшенный дом, — сказала она, поразив Джо отличной памятью. — Пойдем туда. Разведем огонь и останемся на ночь. Уже поздно идти куда-нибудь еще.
— Что? — Мальчик услышал, как изменился мой голос, поэтому насторожился. — Что там насчет Ингера? — Я не хотел его пугать, но Козленок насупился. Я перевел дыхание и улыбнулся. И повторил вопрос, уже мягче.
— Хорошо, — согласился Джо.
— Когда с него сняли одежду, члена под ней не было. Женщины смеялись и говорили, что он не мужчина. Ни ятр, ни члена.
Они пошли неторопливо, и Джо с удивлением обнаружил в своей руке ее маленькую ладошку.
Я молчал, облизывая пересохшие губы, а мысли скакали в голове, обгоняя одна другую. Нет ятр. Нет члена. Отрезаны.
— Куда вы шли? — спросил Джо.
А потом другая мысль, что грызла меня, прокралась вперед и оскалилась по-волчьи, словно в насмешку над остальными, оставив меня ошеломленным и растерянным.
Она смешалась, и на секунду, казалось, привычное самообладание покинуло ее. Затем повернула к нему лицо.
— Ты… помнишь меня, Джо? Помнишь, мы встречались раньше?
— Я помню, Ширли.
Она улыбнулась и взяла его за руку.
Я все еще чувствовал растерянность, когда мы оказались перед рассветом у подножия утеса, куда вывела Змеиная тропа; вокруг пояса веревка, все побратимы смотрят мрачно, бледные и притихшие в синих сумерках.
— Хорошо. Я думала… Люди забывают так быстро. Я думала, что делаю глупости.
— Считай, что на мачту лезешь, — проворчал Финн, приняв мое молчание за страх перед подъемом. Он забеспокоился еще сильнее, когда я не послал его трахаться с козами или что-нибудь в этом духе, но хлопнул меня по плечу, и мы оба осмотрели скалистую стену, различимую в первых проблесках зари.
— Почему?
— Потому что мы тебя искали, Джо. Эль и я хотели тебя найти.
Меня пугал не сам подъем, а то, с чем я могу столкнуться наверху. То, о чем я не сказал — не смел сказать другим; впрочем, они сами догадаются очень скоро.
— Искали нас? — переспросил Джо непонимающе.
— Нет. Не тебя и Ту. Нам нужен был только ты.
Первые четыре локтя я преодолел легко, утренний ветерок выдувал пыль из-под моих пальцев, — хороший признак, похоже, никто давненько не лез этим путем. Это не скала над черным морем, скользкая от брызг и чаячьего помета, с буйными крачками и тупиками, что высовываются из своих тайных нор и так и норовят ткнуть клювом в лицо; к таким-то я привык. Нет, эта скала была сухой и осыпалась под пальцами.
— Я?
Я лез дальше, нащупывая углубления и трещины, совсем крохотные ямки, ощущая, как тяжесть веревки тянет меня вниз, чувствуя укусы ветра, но все равно обливаясь потом.
— Да. Слушай внимательно, Джо. Я тебе все расскажу. Чинто всегда обо мне хорошо заботились. Очень хорошо. У меня их было несколько, и они время от времени менялись. Эль была последней, но они все меня учили разным вещам, заставляли делать все самой. Они говорили, что я сообразительней, чем большинство людей. Мой коэффициент 118.
На полпути, отдыхая, я посмотрел вниз и различил только скопище теней. Над окоемом мало-помалу разгоралась заря. Надо спешить, времени все меньше.
Джо кивнул. Ту когда-то упоминал его, Джо, коэффициент. С гордостью он сообщал всем, что у Джо — 86. Должно быть, 118 означает, что Ширли очень умная.
Двумя локтями выше моя нога соскользнула, и левая рука сорвалась — на ней не хватило пальцев. Меня развернуло, я держался одной правой, болтался, словно висельник, бешено молотил ногами. Я бы закричал, если бы не прокусил губы до крови; сухожилия в правой руке вопили оглушительно — пусть для меня одного.
Хрип громом отдавался в ушах. Из-под ног вниз летели камешки, от подножия донесся тихий шорох — то ли проклятие, то ли вопрос.
— Они говорили, — продолжала Ширли, — что я — надежда человечества. Они чувствовали себя виноватыми из-за того, что люди разучились думать. В тот день, когда мы в первый раз встретились — это было позавчера, ты помнишь? — я сказала: «Эль, он мне нравится». Потом мы вернулись домой, Эль достала таблицы и вдруг начала быстро-быстро трещать — ну знаешь, как они говорят, когда волнуются? Она сказала про какие-то генетические коды, и что мы подходим друг другу. А потом добавила, что мы должны тебя найти. Я даже не поверила. Мы сразу же и отправились, Эль только письмо в Центр написала. Представляешь? Про нас письмо!
Задыхаясь, я изогнулся всем телом, насколько позволяла веревка, изловчился, поставил ногу на опору, сорвался, нащупал снова. Качнулся, вонзил в трещину пальцы увечной руки и вцепился изо всех сил.
— Что мы будем делать завтра? — спросил Джо, осознав вдруг, что уже несколько часов он даже не вспоминал про Ту.
Потом слегка расслабился и почувствовал, что пот заливает глаза, во рту солоно. Мои руки и лодыжки словно разрывались от боли.
Ширли печально улыбнулась. Джо не понял. До него дошло, что они могут быть вместе какое-то время, и все. Он не понял, что у них может появиться ребенок, у которого есть шанс стать началом нового витка цивилизации, где человек будет играть такую же важную роль, как раньше. И, может быть, сейчас нет смысла объяснять. Он даже ее не слушает, просто смотрит преданными, обожающими глазами, не представляя ее иначе, как временную подругу, очевидно, даже не понимая, что такое постоянство.
Я вытянул руку, дрожащую, как крылья мотыля, нашел новую опору, ухватился пальцами и перенес ногу выше. Сапоги отчаянно заскрипели, как бы возражая против своей окончательной гибели на этой скале. Забавно, какие мысли посещают человека в этакие мгновения.
Но, как ни странно, она тоже успела его полюбить.
— Что мы будем делать завтра? — переспросил Джо. Далеко в будущее он заглянуть не может, но, по крайней мере, он думает о завтрашнем дне. Может быть, ей удастся удержать его какое-то время, неделю, две… Пока их не найдут. Отсюда больше пяти миль до ближайшей деревни.
Вершина появилась неожиданно, я тяжело перевалился через край и упал ничком, стараясь отдышаться. Змеиная тропа исчезла в сумраке слева от меня, а наверху не было никаких валов. Основная часть громадного дворца Ирода проступала справа, ветер стонал над холмами, повсюду виднелись странные тени и красные огоньки костров. Где-то поблизости блеяли козы.
— Завтра? — она улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Завтра я поведу тебя ловить рыбу.
Я медленно поднялся, старательно вслушиваясь и следя, чтобы не съехать случайно обратно по предательской осыпи. Вон глыба камня, последняя из толстых колонн, когда-то стоявших вдоль дворцовой дорожки. Я обвязал ее веревкой и сбросил свободный конец с обрыва.
Я ждал, затаившись и наблюдая, а белесая заря разгоралась все ярче. Ветер шелестел в развалинах, подобно горячему дыханию великана. И все же я дрожал.
Квасир влез первым, пыхтя и отдуваясь. Я помог ему взобраться, и он рухнул без сил.
— Задница Одина! Однако…
Фредерик Пол
Финн взлетел по веревке, точно по прямой мачте. Ничуть не запыхавшись, он протянул мне мои щит и меч, которые затащил наверх заодно с собственным оружием. Его улыбка казалась жутким оскалом.
ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ (Пер. с англ. А.Корженевского)
— Молодцом, Торговец. Тебе только по скалам и лазать.
В свой девятый день рождения Тимоти Кларк не получил торта. Весь день он провел в аэропорту в Нью-Йорке. Иногда Тимоти засыпал ненадолго, потом снова просыпался и время от времени тихо плакал от усталости и страха. За весь день он съел всего несколько засохших бутербродов из передвижного буфета; кроме того, его ужасно смущало, что он намочил штаны. Пробраться к туалетам через забитый беженцами зал было просто невозможно. Почти три тысячи человек толкались в зале, и все прибыли сюда с одной только мыслью: скрыться! Забраться на самую высокую гору. Бежать! Спрятаться!..
Они взбирались один за другим, хрипатые и потные, лязгая кольчугами, щитами и оружием. Я вздрагивал при каждом новом лязге, опасаясь, что нас раскроют. Даже с веревкой подъем был непростым для мужчин в кольчугах — а Ботольв припер и мою, тщательно свернутую и перекинутую через плечо.
Они боялись. Даже у тех немногих, кому удалось пробиться на самолет и взлететь, не было никакой уверенности в том, что они смогут укрыться от опасности, когда они попадут туда, куда отправляется самолет. Матери расставались с детьми, они запихивали своих кричащих младенцев на борт самолета и таяли в толпе, где начинали рыдать столь же безутешно.
Последним влез Козленок, отчаянно цепляясь за веревку своими мальчишескими ручонками, и у меня снова подвело брюхо — но тут я увидел, что от пояса Козленка тянется кожаный ремень к поясу Ботольва.
Поскольку приказа о запуске ракет еще не поступило (по крайней мере такого приказа, о котором было бы известно массам), время, чтобы бежать, еще оставалось. Совсем немного времени. Ровно столько, чтобы перепуганные люди заполнили до отказа аэропорты везде, где только можно. Ни у кого не оставалось сомнений, что ракеты вот-вот полетят. Попытка свергнуть правительство Кубы стала отправной точкой бешеного прорыва враждебности. Никто не знал подробностей, но все знали, что одна подводная лодка атаковала другую ракетой с ядерной боеголовкой. Это, по общему мнению, служило сигналом того, что ближайшие события могут стать последними.
Верзила с ухмылкой сел на краю, протянул руку и втянул Козленка наверх, будто спелый колос. Я проглотил сухой комок в горле, потому что не хотел брать мальчишку с нами, но другие озадаченно косились на меня — мол, ты чего, он же побывал с нами во всех предыдущих переделках.
Я прикинул расстояние до ближайшего здания, весьма пышного, пусть и всего двух окон в высоту, и частично обрушившегося. До него пришлось бы бежать по открытой местности, и мне это не нравилось. Арабы должны напасть, когда взойдет солнце, значит, мы здесь слишком долго, сидим глупыми овцами в быстро исчезающем сумраке.
Тимоти мало что знал о происходящих в мире событиях, но даже если бы ему было о них известно, что бы он стал делать? Плакать? Просыпаться от кошмарных снов? Мочить штаны? Он не знал, где его отец. Он не знал, где его мама, которая отошла на минутку, чтобы попробовать дозвониться папе, после чего вдруг объявили посадку сразу в три «Боинга», и огромная толпа просто смела Тимоти, унеся его далеко от того места, где он ждал маму. Он не помнил этого места. Даже если бы и помнил, вряд ли сумел бы пройти сквозь такую густую толпу. Он не знал, что ему делать, и теперь лишь боялся потерять такое удобное место у стены, где можно даже поспать, не опасаясь, что на тебя наступят. Но это было не все. Мокрый и уже простывший Тимоти чувствовал себя все хуже и хуже. Молодая женщина, которая была рядом и купила для него бутерброды, увидела его вялость и горящее лицо, приложила свою руку к его лбу и беспомощно опустила. Мальчику нужен был врач. Но врач нужен был еще, может быть, сотне других беженцев, престарелым людям с больным сердцем, голодным детям и двум женщинам, собирающимся рожать.
Если бы этот ужас закончился и лихорадочные попытки правительственных переговоров, которые наверняка сейчас шли, увенчались успехом, Тимоти, наверно, нашел бы своих родителей. Он мог бы вырасти, жениться и через несколько лет подарить им внука. Но кто сейчас предугадает его судьбу? Если бы немного раньше его мать толкалась чуть сильнее, Тимоти попал бы в самолет, который достиг Питтсбурга как раз в тот момент, когда там все начало превращаться в плазму. Но мать не смогла растолкать толпу, и Тимоти остался жив, по крайней мере, до сего момента.
— Что скажешь, Орм? Рванем по-быстрому? — прошептал Финн мне на ухо.
Поскольку Гарри Малиберт собирался в Портсмут на семинар Британского Межпланетного Общества, он находился уже в аэропорту и потягивал мартини, когда телевизор у стойки бара вдруг привлек всеобщее внимание. А обычно его не замечали.
Не знаю, не знаю. В любом случае нас неизбежно засекут, и пусть большинство разбойников греются у костров, кто-то не вовремя отойдет отлить, а до ворот над Змеиной тропой подать рукой. Там почти наверняка дозор, и нас увидят, едва рассветет, а вряд ли разбойники послали в дозор слепого и глухого тупицу.
Люди давно привыкли к глупым проверкам коммуникационных систем на случай ядерной атаки. Эти проверки время от времени проводят радиостанции, но на этот раз… На этот раз, похоже, речь шла о серьезных событиях! На этот раз говорили всерьез! Из-за непогоды рейс Малиберта отложили, но еще до того момента, когда истек срок задержки вылета, власти запретили вообще все полеты. Ни один самолет не покинет аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке!
Как будто в ответ на мои мысли из сумрака раздался крик — ни по-гречески, ни по-арабски, а на северном наречии.
И почти сразу же зал аэропорта стал наполняться потенциальными беженцами. Люди все прибывали и прибывали. Вскоре Малиберт оказался втиснутым в маленький закуток бара. Там его и узнал один из членов администрации аэропорта.
Мы замерли. Крик повторился, на сей раз громче и суровее, и я услышал стук и увидел искру — дозорный пытался зажечь факел. Побратимы переглянулись, явно гадая, как быть, а Финн зарычал. Изо рта у него уже торчал римский костыль, я понял, что он вот-вот гаркнет в ответ — но тут Козленок тоненько заблеял.
— Вы — Гарри Малиберт, — сказал он. — Я однажды был на вашей лекции в Нортвестерне.
Получилось очень похоже на блеяние козы, лучше я в жизни не слышал. Мальчишка проблеял еще дважды. Я стиснул руку Финна, скорее ощутив, чем разглядев его порыв. Северянин на страже? Не друг, но враг…
Малиберт кивнул. Обычно, когда кто-то обращался к нему подобным образом, он вежливо отвечал: «Надеюсь, вам понравилась лекция». Но на этот раз нормальная вежливость как-то не казалась уместной. Или даже нормальной.
Дозорный вполголоса выбранился и сгинул в полутьме. Ботольв молча взъерошил волосы Козленку и довольно усмехнулся.
— Вы тогда показывали слайды Аресибо, — вспоминая, произнес мужчина. — И говорили, что этот радиотелескоп способен передать сообщение хоть до туманности Андромеды, на целых два миллиона световых лет… Если только там окажется такой же хороший принимающий радиотелескоп.
Я поглядел на небо, пытаясь понять, сколько времени у нас в запасе. Хотя — какая разница? Весь окоем уже сделался медово-желтым, а ветер стих.
— А вы неплохо все запомнили, — удивленно сказал Малиберт.
Один — наш Все-Отец, великий бог. Он оборотень, когда появляется в зримом облике, но если хотите ощутить присутствие Одноглазого, найдите уединенное местечко и подождите. Я делал так и чувствовал, как он движется сквозь лес, в тысячах таинственных звуков, в тихом шелесте ветра, который шевелит листву и ветви, и в яростном вихре, что сотрясает деревья и отмечает путь Дикой Охоты.
— Вы произвели сильное впечатление. Это замечательная идея — использовать большие телескопы для поисков сигналов других цивилизаций. Может быть, мы кого-нибудь услышим, может, установим контакт и уже не будем одни во Вселенной. И вы заставили меня задуматься: почему к нам до сих пор никто не прилетел? Почему мы до сих пор не получили ни от кого весточки? Хотя теперь, — добавил он с горечью, взглянув на выстроенные в ряд охраняемые самолеты и ни толпу внутри, — теперь, кажется, уже понятно почему.
Но чаще всего его ощущаешь в той диковинной и жуткой тишине, которая опускается порой на море, горы и лес.
Малиберт смотрел, как он удаляется, медленно пробиваясь сквозь людей, ждущих посадки на любой, первый попавшийся самолет, и сердце его наливалось тяжестью. Занятие, которому он посвятил всю свою профессиональную жизнь — Поиск Инопланетного Разума, — потеряло, похоже, всякий смысл. Если упадут бомбы — а все говорят, что они вот-вот должны упасть, — тогда Поиск Инопланетного Разума очень долго никого не будет интересовать. Если вообще будет…
В конце бара загомонили. Малиберт обернулся и, облокотившись о стойку, взглянул на телевизор. Кадр с надписью «Пожалуйста, ждите сообщений» исчез, и вместо него на экране появилась молодая темнолицая женщина. Дрожащим голосом она зачитала сводку новостей:
Легко ощутить Одноглазого в земле прозрачных фьордов, студеной воды, голых скал и густых сосновых боров — но той ночью, на пустынной вершине горы в Серкланде мы все ощутили, как Один нисходит в тишине, чтобы, помн
илось, напоить воздух хмелем.
— … Президент подтвердил, что против США началась ядерная атака. Над Арктикой обнаружены приближающиеся ракеты. Всем приказано искать укрытия и оставаться там до получения дальнейших сообщений…
«Да. Все кончено, — подумал Малиберт. — Если не навсегда, то, по крайней мере, на очень долгий срок».
Удивительно было то, что новость о начале войны ничего не изменила. Никто не закричал, не впал в истерику. Приказ искать укрытие не имел никакого смысла в аэропорту Джона Кеннеди, где не имелось никакого убежища за исключением стен самого здания. Малиберт ясно представил себе необычную в аэродинамическом отношении крышу аэропорта и понял, что любой небольшой взрыв где-нибудь неподалеку снесет ее начисто и швырнет через залив. Устоят ли стены — тоже сомнительно.
Глаза заблестели, побратимы закивали, заежились от мурашек по коже, догадываясь, что что-то происходит. Что-то коснулось моей руки, и я подскочил, ощупал ее и ощутил влагу и песок.
Но деваться было некуда.
Другое время, другое место… Каменная лестница близ гробницы вождя гуннов под Киевом… Брызги воды с неба, желтого, как волчьи глаза.
Передвижные группы телеоператоров все еще работали, одному Богу известно, зачем. Телевизор показывал толпы на Таймс-сквере, застывшие автомобили в заторе на мосту Вашингтона, водителей, бросающих свои машины и бегущих в сторону Джерси. Сотни людей в аэропорту вытягивали шеи, пытаясь через головы разглядеть экран, но все молчали: лишь изредка кто-нибудь называл знакомую улицу или здание.
— Денгизих! — прошипел я и увидел, как глаза Финна широко раскрылись. Он вспомнил имя вождя гуннов, вспомнил все — как раз опять задул ветер, пригнув к земле языки пламени далеких костров.
Потом раздался властный голос:
— Давай!
— Я прошу всех подвинуться! Нам нужно место! И кто-нибудь помогите нам с пациентами!
И мы помчались, когда мир погрузился во тьму.
Это, по крайней мере, могло принести какую-то пользу. Малиберт сразу же вызвался, и ему поручили маленького мальчика. Тот стучал зубами от холода, но лоб его горел.
— Ему дали тетрациклин, — сказал врач. — Если сумеете, его нужно переодеть, хорошо? С ним все будет в порядке, если…
Песчаная буря подкралась под покровом ночи с пересохших набатейских холмов, напоенная зноем пустыни Син, прокатившаяся над окрестностями Акабы.
«Если с нами все будет в порядке», — подумал Малиберт, заканчивая за него предложение. Что значит — переодеть? Во что он может переодеть мальчика? Малиберт снял с него намокшие джинсы и трусики, достал из кейса свои собственные спортивные трусы и натянул их на мальчишку чуть не до подмышек. Затем Малиберт разыскал под стойкой ворох бумажных полотенец и, как сумел, отжал джинсы. Худо ли, бедно, но через десять минут, когда он надел их на мальчика, джинсы все-таки стали посуше.
Она сметала все на своем пути в длинной Вади-Араба, завывая, точно скопище джиннов, и накинулась на Соляную долину. Потом расправила могучие плечи, огибая дряхлые камни Моава и холмы Иудеи у Мертвого моря, где встала на дыбы, будто горячий жеребец, и обрушилась на Масаду.
По телевизору передали, что прекратились передачи и связь с Сан-Франциско.
Мгновенно стало нечем дышать, нас поволокло ветром, крутя так и этак, под громкий вой освобожденного Фенрира; солнце отказывалось всходить, рассвет не наступал.
Малиберт заметил, что сквозь толпу к нему пробирается тот самый мужчина из администрации аэропорта.
Мы шатались, как пьяницы, цеплялись друг за друга, неслись вперед, когда щиты ловили ветер, словно паруса. Ползли на четвереньках, как собаки, и наконец укрылись в полуразрушенном здании, юркнули крысами в зияющие дыры в задней стене, попрятались за обломками. Что угодно, лишь бы уберечься от секущего ветра, полосовавшего наши тела до крови.
— Я могу вытащить вас отсюда, — прошептал нежданный спаситель. — Сейчас загружается исландский ДС-8. Никакого объявления не будет — если объявить, охрану просто сомнут. Для вас, доктор Малиберт, есть одно место.
Там горели фонари и потрескивал костер, пламя отбрасывало длинные, причудливые тени. Мужчины у костра вскочили при нашем появлении, потрясенные вторжением шайки незваных гостей.
Малиберта словно ударили током. Он задрожал и, сам не зная почему, спросил:
Они затараторили на греческом и арабском, но в ответ получили только грозный рык и лязг железа, и только тогда эти люди сообразили, что мы не друзья, а враги, и что сбылись их худшие опасения.
— Могу я вместо себя посадить мальчика?
Схватка оказалась короткой и кровавой, ибо куда им было против нас. Восемь человек легли замертво, и всем было плевать, как громко они кричали, умирая, ведь никто не мог разобрать ни звука в пронзительном вое ветра. Всего один из них успел схватиться за меч — и немедленно умер.
— Возьмите его с собой, — несколько раздраженно ответил мужчина. — Я не знал, что у вас есть сын.
— У меня нет сына, — сказал Малиберт. Но сказал очень тихо.
Побратимы понемногу успокоились и присели у костра. Я огляделся, пнул угольки. Мы находились в просторном помещении с огромным камнем посредине — я узнал ромейский алтарь Христа.
Когда они оказались в самолете, он посадил мальчишку на колени и обнял его так нежно, словно держал собственного ребенка.
Тут была одна-единственная дверь, надежно закрытая, пусть ветер наскакивал на нее резкими порывами. Песок сыпался внутрь по нашим следам сквозь дырки в задней стене, а костер потихоньку прогорал, отчего громадные тени на стенах диковинно выгибались.
Во всем мире была паника. Люди прекрасно понимали, что их жизни в опасности. Что-то надо было делать, что угодно — бежать, прятаться, окапываться, запасаться продовольствием… Молиться. Городские жители пытались выбраться из огромных городов в безопасность открытых пространств. Фермеры и жители пригородов, наоборот, рвались в город, где, по их мнению, должны быть бетонные подвалы…
— Ветер Тора, — пробормотал Квасир и улыбнулся. — Наш Орм сам прядет свою судьбу. Глядишь, старик Одноглазый нам подсобит, да и Громовержец не подкачал.
И ракеты упали.
Побратимы принялись творить отводящие знаки, схватились за обереги, ведь этой ночью преграда между мирами истончилась, и неразумно упоминать о богах.
Бомбы, что сожгли Хиросиму и Нагасаки, были словно спички по сравнению с теми вспышками, что унесли в первые часы восемьдесят миллионов жизней. Бушующее пламя на сотни метров взвилось над городами. Ветер, превратившись в ураган, подхватывал бывшие машины, бывших людей, бывшие здания и все это пеплом поднимал в небо. Мельчайшие капли расплавленного камня и пыль зависли в воздухе.
Всем известно, что судьба человека — ее прядут норны — не определена заранее, но может быть изменена. Эйнар верил в это, и, казалось, ему удалось перебороть трех сестер, но его хвастовство побудило норн спрясти новый узор — особенно Скульд, хозяйку того, что могло бы быть.
Небо потемнело.
Во всяком случае, у меня были свои мысли по этому поводу. Один, если только я не принял старика Одноглазого за доброго дядюшку, ясно обозначил цель — ясно для меня, пусть и не для остальных. Я знал, что нам предстоит, и не мог заставить себя сказать другим.
Затем оно стало еще темнее.
Теперь, когда мы укрылись в этом пропахшем кровью месте, побратимы, озираясь по сторонам, облизывали губы и дивились вслух.
Когда исландский самолет, успевший до бомбежки вырваться к океану, приземлился в своей стране, в аэропорту Кефлавик, Малиберт вынес мальчика на руках и по крытому проходу направился к стойке с табличкой «Иммиграция». Здесь собралась длинная очередь, поскольку у большинства пассажиров вообще не оказалось паспортов. К тому времени, когда подошла очередь Малиберта, женщина за стойкой уже устала выписывать временные разрешения на въезд в страну.
— Люди Великого Города сложили этот алтарь Христа, но до них Ирод держал тут рабов, — поведал Финн остальным. — Он был царем Иудеи.
— Это мой сын, — солгал Малиберт. — Его документы у моей жены, но я не знаю, где она.
— Да ну? — усомнился Хленни Бримили. — Я всегда думал, что Христос был царем Иудеи.
Женщина утомленно кивнула, пожала плечами и пропустила их.
Финн пожал плечами:
Лоб у мальчика по-прежнему горел, глаза были полузакрыты, и Малиберт думал только о том, чтобы как можно скорее добрался до детского врача.
— Кто их разберет? Говорят, девять сотен иудеев отражали тут осаду древних римлян, которые построили стену, что добраться до них.
В автобусе девушка-гид с английским языком, которой поручили группу прибывших, села с микрофоном на подлокотник сиденья в первом ряду кресел.