Я никогда не слышал о Ювенале, но слова «сладок запах денег, откуда бы те ни взялись», безусловно, подошли бы любому ярлу. Брат Иоанн повел меня к нашим палаткам, голова кружилась от винных паров и мыслей о том, как бы нам половчее удрать отсюда, прежде чем враги захлопнут ловушку.



Мы сожгли Ивара Гота по обычаю восточной Норвегии, ибо жара уже коснулась его тела. Козленок стоял рядом со мной, бледный и до сих пор хрипящий; он весь дрожал, пока люди Бранда и Скарпхеддина, тоже любившие посмеяться шуточкам Ивара, складывали хворост для погребального костра.

Греческим святошам было досадно, что человека, вроде бы обратившегося в Христову веру, сжигают как язычника, — но мы не стали их слушать, потому что хотели похоронить Ивара достойно, с доспехом и оружием. Местные козопасы-грабители могил наверняка придут ночью и все уволокут — это оружие стоило целого состояния, даже если разломать его натрое.

Так что встали у облитого маслом костра, зажгли его и отправили Ивара в чертоги Асгарда.

— Я тоже почти умер, — прошептал Козленок, и я стиснул его плечо, ощущая, как ему страшно. Сердце в груди колотилось, как птица в клетке.

— Ты не умер, хвала богам.

Он посмотрел на меня.

— Как ты можешь не бояться смерти, Торговец?

Ну и вопрос. Ответить на него, впрочем, достаточно просто: сам увидишь. Но Козленок нуждался в обереге, в защите, и потому я снял с шеи молот Тора, тот самый, который носил мой отец, чью окровавленную голову я нашел в грязи под стенами Саркела и забрал прежде, чем стервятники над ней потешились.

— Вот лучший податель храбрости, — сказал я, накидывая кожаный ремешок ему через голову. Он потрогал оберег, столь схожий с христианским крестом, и нахмурился.

— Я не могу. А как же ты?

Я наполовину обнажил свой волнистый клинок.

— Вот защита еще надежнее, но слишком тяжелая для тебя. Пока носи амулет.

Он сжал оберег в кулачке и улыбнулся, весь его страх сгинул. Я ощутил, как колыхнулась разлитая в мире сила сейд. Быть может, Рыжебородый и вправду благословил этот амулет.

Финн и другие хотели поставить камень в память Ивара, но поблизости не нашлось ни одного подходящего, да и резчика рун было не сыскать в доступных пределах — за всю мою жизнь я наткнулся всего на один такой камень; сомневаюсь, что их больше сотни на всем белом свете. А ныне и того меньше.

В конце концов они взяли под руки Коротышку Элдгрима, который менее прочих ошибался в рунах, доставили его в Антиохию и заставили вырезать имя Ивара на придверной колонне одной из церквей, покуда священники трясли бородами и грозили позвать стражу.

Как сказал Финн, меньшим, что христиане могли сделать для Ивара, который вместе с нами окунался в воду и умер не на поле брани, было его имя на одном из домов Белого Бога. У них таких домов предостаточно.

Я напомнил, что если Христос не примет Ивара, он уйдет в чертоги Хель, прекрасные и уродливые, как она сама. Известно, что умершие от хвори или от старости, в итоге рассаживаются на богато убранные скамьи Хельхейма.

У погребального костра мы столкнулись со Старкадом — он и его люди явились туда якобы для того, чтобы почтить Ивара. Мы глядели друг на друга поверх жарко пылавшего хвороста — две своры волкодавов, которых удерживают разве что страх перед призраком Ивара и опасение устроить всеобщий переполох.

— Еще один, — проговорил Старкад, лаская рукоять меча, будто бедро женщины. — Если так и дальше пойдет, скоро вы уже никого не побеспокоите.

— Ты вроде как продался, Старкад? — ответил я, стараясь не смотреть на его пальцы, скользящие по рунам на рукояти меча. — Твоих мертвецов на Патмосе мы проводили как заведено, положили Sarakenoi, которые над ними надругались, к их ногам. А добро, вестимо, забрали.

Старкад криво улыбнулся.

— Скоро стратегос получит донесение от Льва Валанта с Кипра, — прорычал он. — И тогда вы вернете все, что украли, и еще сверх того.

— Или василевс узнает обо всем, — ответил я едко. — Уверен, ему знаком почерк Хониата, а в письме упоминается твое имя и посылка, за которую тебе выколют глаза, да и твоим людям заодно.

За его спиной забормотали, но он сделал вид, что не слышит, и усмехнулся.

— Ну зачем же так? Я враждую не с вами, а ярла Бранда можно убедить, и он защитит вас от Кипра. Нам нечего делить, ведь, как я понимаю, вы имеете отношение к монаху из Хаммабурга не больше, чем я сам. Я не знал этого раньше, потому, быть может, мы и выгребали друг против друга. Я готов забыть твою ложь насчет того, что монах бежал в Серкланд, — я узнал, что это правда, хоть ты о том и не подозревал.

Я постарался не выдать удивления: он умен, этот Старкад, и умеет отыскивать правду, что сбивает с ног.

— Верни меч, который украл, — сказал я; ничего другого на ум не пришло.

Он наклонил голову, как любопытствующая птица.

— Слишком ты дорожишь этим клинком, — задумчиво произнес он. — Да, меч добрый и дорогой, но все же…

— Сторгуемся? — перебил я, а он обидно рассмеялся.

— С какой стати? Скоро я получу назад то, что вы похитили с Кипра, — и если греки не ослепят вас за ваши делишки, я сам приду за вами. Меня хранит ярл Бранд, не забывай об этом.

— А Бранд знает, что ты служишь Харальду? — спросил я, и его глаза налились кровью. — И что подумает Синезубый насчет твоей клятвы Бранду? Ты слишком легко нарушаешь обещания, чтобы с тобой договариваться.

— И все-таки, — ответил он хрипло, — я предлагаю перемирие.

Я не смел обернуться, но чувствовал, как мне в спину впиваются взгляды побратимов, и острее всего наверняка взор Ботольва. А еще незримо присутствовали те, кто сидел в темнице, кого по вине Старкада заковали… Тяжесть гривны ярла, другой рунной змеи на моей шее, сделалась нестерпимой.

— Перемирие? — повторил я. — Ради чего? Ты же еще не сдох.

За плечом послышались смешки, и Старкад резко развернулся, махнув полой алого плаща, и скрылся за спинами своих людей. Бросая на нас угрюмые взгляды, они удалились.

Побратимы обступили меня, с усмешками хлопали по плечам. Ботольв, урча от удовольствия, как громадный кот, сказал, что редко ему доводилось слышать такую перепалку, и прочие согласились. Я кивнул, когда мои колени перестали подгибаться. Хвала богам за эти просторные русские штаны.

— Ну, — проворчал Финн, — вот и ладно. Он не станет торговаться, так что придется меч у него отобрать.

В становище мы собрались у огневой ямы и смотрели, как тают в небе черные перья дыма от погребального костра Ивара. Квасир и Финн, которых я поставил командовать воинами, сошлись на том, что единственный способ — найти Старкада и сразиться с ним. Однако никто не знал, как быть с нашим кожухом, насчет которого Старкад был прав: едва Красные Сапоги прибудет, нам не поздоровится.

— Мы можем узнать, где Старкад ночует, и напасть ночью. Так мы задавим его числом, — предложил Радослав.

Финн поджал губы.

— Ночью? Это убийство, а не честный бой.

Я объяснил Радославу. Любая смерть в ночи признается убийством, даже если мы покроем тело, как положено, и немедленно известим о случившемся.

— Какая разница? — пробормотал Квасир. — Ярл Бранд снимет с нас головы, даже если мы победим. Пусть всего один уцелеет, его не пощадят.

Я был уверен, что этим последним окажется Финн либо Квасир, но наверняка никто из данов. Те знали, чем ценен меч, и принесли клятву, как и все остальные, но я сомневался, что они будут биться насмерть. Посулов невообразимого богатства достаточно, чтобы заманить их и увести за собой — и поклясться, — но драться до смерти? Это уже совсем другое дело.

Говорили и о прочем, покуда Финн готовил маньши, арабскую еду — баранина, лук, перец, кориандр, корица, шафран и другие пряности, в том числе мурринаки, приправа из ячменного масла. И этот человек узнал названия многих пряностей всего несколько недель назад!

Не сводя глаз с горшка, мы пускали слюни и говорили о Красных Сапогах и римском войске. Мало кто из нас понимал, какую славу и какие богатства можно завоевать в такой унылой земле, как эта, — тем паче что нынешняя война была одной из череды войн между Великим Городом и Sarakenoi.

— Я потолковал с тем лучником, Зифом, — сказал брат Иоанн, одобрительно принюхиваясь. — По его словам, василевс посулил Господу принести Его Слово язычникам. Это священная война.

Я знал, что все наши войны угодны богам Севера, которые помогают тому или другому, будучи к тебе расположены — или наоборот. Понятия не имею, что греки называют священной войной, но сражаться в ней мне не хочется. Я уже узнал — слишком поздно, — каковы земли, опустошенные войной: все перебиты, все сожжено. Sarakenoi придерживались тех же убеждений, значит, тут нет и следа надежды.

Мы облизывались на стряпню Финна, когда подошла Свала, и ее появление заглушило наши разговоры, словно руку ко рту прижали. Она оглядела нас, почти грустно, и я единственный посмотрел ей в глаза, пусть меня и пробил пот.

Дан Клегги раскрыл было рот, чтобы пошутить, но она так глянула на него, что он поперхнулся словами. Коротышка Элдгрим смерил девушку сердитым взглядом, но, хоть на его покрытом шрамами лице и не было страха, никто не посмел даже пошевелиться, чтобы начертать знак против зла. Она приблизилась и присела рядом со мной, на сей раз одетая просто, волосы уложены в завитую косу. Я никогда не видел своих суровых побратимов такими напуганными.

— Теперь ты знаешь, — сказала она, — и мне жаль, что я вас пугаю.

— Ты третья вельва, которую я встречал, — ответил я, и ее глаза расширились, ведь редко кто отваживался подходить хотя бы к одной. — Лишь одна сделала для меня кое-что хорошее, и то ее дар — как обоюдоострый клинок.

Свала поджала губы.

— Какой урон причинила я?

— Мне — нет, — признал я. — Пока нет. И добра никакого не сотворила. И ворона убила.

— А нечего было подсылать его ко мне, — огрызнулась девушка.

— Один рассердится, — сказал я, — но на твоем месте я бы сильнее опасался Сигвата.

— Фрейя оборонит меня от Одноглазого, — твердо произнесла Свала, — а ваш Сигват, пусть он владеет сейд, не справится с двумя женщинами вроде нас.

Я вздохнул: говорить с ней было все равно что плыть по морю под грозовой тучей. В любое мгновение все может стать еще хуже, чем было.

— Я не хочу ссор между матерью Скарпхеддина, тобою, мной и Сигватом, — сказал я. — Держись подальше от всех нас.

— И от тебя?

— От меня в особенности.

Она выпрямилась, отряхнула колени, потом пристально поглядела на меня.

— Эта Хильд, — проговорила она, и мои жилы словно вымерзли. — Я видела ее, темный призрак в ночи. У нее меч, а у тебя его близнец, — был когда-то.

Я застыл, язык будто прилип к небу. Она вправду видела, прозревала Иное — или подслушала, как бормочу во сне?

Свала улыбнулась.

— У меня есть дар. Выслушай, и я не стану вас больше донимать. Во-первых, Скарпхеддин верит в силу его матери, — и не зря. Торхалла посулила, что вы откроете ему тайну сокровища, вашего сокровища, и будет проще, если вы просто поговорите с ним. В противном случае он может сделать что-то… дурное. Во-вторых, ты должен забрать меч у Старкада, ведь он твой по праву.

Я проглотил комок пыли в горле, разозлился на нее, на эту самоуверенную девку, которая думала, что может вить веревки из Обетного Братства.

— Ведьмы одаривают тройнями, — прохрипел я; да, дерзко, но я был молод и не очень верил, что ее силы простираются дальше подслушивания.

Улыбка Свалы, однако, была сладкой, как плод руммана.

— Я знаю тайну Грязных Штанов, — сказала она.

9

Дневной зной еще цеплялся за пыльный кустарник, но небо на западе уже окрасило в цвета заката, а далекие холмы сделались серо-голубыми. Оливковые деревья приобрели в сумерках лиловый оттенок, их листья почернели, а сухой воздух отдавал пылью и деревом — и едким запахом костров, что вспыхивали подобно алым цветам.

Повсюду, куда ни посмотри, были вооруженные люди — пришло войско стратегоса, сплошные кожа и железо, лошади, свербящая вонь людского пота и пронзительный запах страха.

Я никогда не видел ничего подобного — и, думаю, никогда больше не увижу. Мне мнилось, Красные Сапоги приведет еще от силы несколько сотен, но это же Миклагард, Великий Город, и войско под Антиохией растворилось, словно кнорр в морской дали, в столпотворении воинов, которые пришли из Тарса.

Мы поначалу различили громадное облако на севере, которое светло-рыжим плащом наползало на Антиохию, и брат Иоанн сказал, что пора собирать палатки, — ему доводилось видеть такие вот песчаные бури дальше на юге, в пустыне вокруг Мертвого моря. Но я тоже видел нечто похожее в степи, и понял, что это не буря. Это было облако пыли, поднятой войском стратегоса Иоанна Армянского, любимчика василевса, прозванного Цимисхием — он же Красные Сапоги.

Как и при осаде Саркела, ученые из Великого Города потрудились разыскать меня — позднее, когда я стал добропорядочным купцом. Одного звали Лев, почти мой ровесник, пока я стоял в строю под Антиохией, он полз на коленях в Константинополь, постигая пути христианского вероучения. Впоследствии он составил историю — по обыкновению монахов — и прославился под именем Льва Диакона.

К тому времени все, что мы совершили, уже забылось, и сражение Иоанна Цимисхия при Алеппо превратилось в сказку для римлян из Великого Города. Лев, хитрый и ловкий, как лиса, однажды ходил с Василием, вторым императором этого имени, и его воинством на булгар и едва не погиб в том трагическом походе, поэтому он знал кое-что о войне.

Он хотел, чтобы я поведал о сражении при Алеппо, дополнил повествования других, и я исполнил его желание, насколько смог. Мне понравился этот Лев, и потому я не стал говорить, что он не понимает, кто такие северяне, — он поименовал нас тавроскифами, как если бы мы пришли из степей к северу от Моря Тьмы.

Я рассказал ему то, что вспомнил, то есть немного, да еще через столько лет, однако ему хотелось услышать совсем иное. В конце концов он поведал мне больше, чем я ему, и мы согласились, что налицо путаница между миклагардским рукопожатием и способом, каким северяне бьют медведя, что и стоило нам победы. В первом случае протягиваешь врагу одну руку, а другой наносишь удар кинжалом исподтишка; во втором бросаешься вперед и убиваешь зверя, прежде чем он раздавит тебя в смертельных объятиях.

Сорок семь тысяч человек вышли из Антиохии через неделю после прибытия Красных Сапог — а другие двинулись по землям, известным как Джезира, через реки Тигр и Евфрат и дальше на север, прежде чем повернуть на юг и затем на запад и выйти сразу за Алеппо. Этот маневр должен был выманить Хамданидов и их союзников, чтобы Красные Сапоги мог смять Алеппо и захватить целиком часть Серкланда под названием Сирия.

Когда мы встретили сарацин, наше войско выстроилось двумя линиями в 2700 пядей в длину. Ярлы стояли в передней, составленной из скутатов, пеших воинов Великого Города с их огромными щитами. Северян разместили справа, а на правом краю правого крыла встало Братство.

Я не рассказывал Диакону, что мы пришли туда неохотно, что нас слишком захватило стремление убить и ограбить Старкада, чтобы мы вовремя улизнули.

В отличие от Старкада, который нарушил свою клятву ярлу Бранду и исчез в клубах пыли. Когда мы это узнали, было уже слишком поздно уходить — наш уход обернулся бы шумом и погоней, не говоря о прочих последствиях. И так мы очутились в рядах римского войска накануне битвы и проклинали себя и Старкада за то, что угодили в эту западню.

Sarakenoi привели конницу, облаченную в кольчуги и плотную кожу, оборванных пеших, которых они называли дайлами, конных бедуинов пустынь, что метались стрижами по полю, и хамданидских всадников, которые все еще сражались под черными стягами Аббасидов, хотя и восстали против них. Были даже турки из Багдада, где военачальники позволяли Аббасидам править на словах.

Они перекрывали длину нашей линии в обе стороны — и именно поэтому все пошло не так, конечно. Войско Великого Города было привычно к такому повороту, вторая линия и предназначалась, чтобы справиться с перевесом противника, но мы этого не знали. Все, что мы видели, — великое множество врагов.

Скарпхеддин уже составил боевой порядок, ничего особенного, тот самый, к какому мы обычно прибегаем. Нам полагалось громко стучать в щиты и высмеивать врагов, а потом наброситься на них, завывая, как волки. Нельзя сказать, что Финн, я сам или любой побратим знали много даже об этом замысле. Войско шло себе и шло, все 47 тысяч воинов, 15 тысяч мулов, верблюдов и быков и 1000 повозок со снаряжением и деталями машин; два ярла и их люди — и побратимы, конечно, — хмурились и злились, ибо мы не привыкли так воевать.

Женщины и дети остались в окрестностях Антиохии, за исключением тех немногих, кто не отказался сопровождать своих мужчин, а Гизур и четверо наших, включая Козленка, вернулись на «Сохатый», чтобы не оставлять корабль без присмотра.

Радослав тоже вызвался остаться, на что Финн ничего не сказал, хотя его взгляд был красноречивее любой саги. Славянин, облитый презрением, пожал плечами и присоединился к нам, но если Скульд, норна того, что может быть, благополучно избавит нас от гибели, мы, наверное, согласимся с Радославом; да, все мы плюнули бы на сражение там же и тогда же и отправились на поиски Грязных Штанов.

Правильно «Фатех Баарик». На языке сарацин это значило «Блистательный завоеватель». Но Свала открыла мне это, только когда мы уже брели в строю людей Скарпхеддина, слишком поздно, чтобы ускользнуть незамеченными. Она злорадно улыбнулась, а я повернулся к ней спиной и побрел дальше; лишь позднее я сообразил, что она поделилась и со Старкадом, вот почему тот поспешил за Мартином.

— Ну, — угрюмо сказал Ботольв, когда в конце первого дня пути мы решали, как быть, — я не говорю на их кошачьем наречии. Он чужой для меня. И был тогда в цепях.

Я успокоил его: главное, мы теперь знаем, где наши товарищи, — в копях Фатех Баарик, на северо-востоке от Алеппо, в местечке под названием Африн. Сразу возник новый вопрос — как туда добраться. Это далеко от стана войска, в земле, которую мы не ведали и которая кишела, точно труп червями, злобными Sarakenoi.

Гривна ярла пригибала к земле, как наковальня. Долгий путь по земле врага.

— Долгий путь по вражеской земле, — Радослав словно прочел мои мысли, заставив меня вздрогнуть. — Понадобится собрать свою армию, — прибавил он многозначительно. — Будь у нас серебро, мы могли бы себе это позволить.

Квасир и Финн хмыкнули, а Радослав, видя, что ничего не добился, пошел прочь.

— Одержимый, — проворчал Финн.

— Он лишился корабля, — возразил Квасир, но Финн только плюнул в костер. В ту ночь Радослав покинул наши ряды, и все сочли его трусом.

— У него есть все, что нужно воину, — процедил Квасир на следующее утро, — вот бы еще ятра были…

Я долго размышлял, но так и не решил, что задумал Радослав. Может, он просто сбежал от схватки, хотя мне это объяснение не казалось правдоподобным. Может, он собрался вернуться на корабль и украсть кожух: если так, помоги ему Один прокрасться на борт и миновать людей, которые остались охранять драккар. Да и пусть украдет, в конце концов; там ведь не жемчуг, а шелкопряды, раз Старкад отказался меняться, нынче бесполезны. Хуже чем бесполезны — они сулят всем нам ослепление и смерть.

Тем не менее его побег не давал мне покоя… и оставил пустоту в груди, ибо я привязался к верзиле-славянину, да и он спас мне жизнь.

Сигват подошел и сел рядом; его ворон был молчалив и мрачен, как мои мысли.

— Слыхал, девчонка тебя навещала, — сказал Сигват, и я метнул в него предостерегающий взгляд: еще не хватало бередить и эту рану. Он кивнул и пощекотал ворона под клювом. — Она саамка, из племени питов в Халогаланде. Ее настоящее имя Ньявесхетне, что означает «дочь солнца».

Саамка с севера Норвегии. Квасир начертал ограждающий знак, Финн плюнул в огонь, а я ощутил мурашки на коже. Саамы, оленьи люди, народ старше времени, как говорят, владеют диковинной ворожбой, что сильнее даже сейд. Они поклоняются богине-троллихе, Торгерд, которая обращалась к сейд, чтобы вызвать гром, как и Аса-Тор.

— Откуда ты узнал? — спросил я.

Сигват усмехнулся.

— Птица сказала. А может, пчела.

Финн закатил глаза и фыркнул.

— Пчела? Небось медовыми словами?

Сигват улыбнулся.

— Пчелы много о чем вещают, Лошадиная Голова. Если пчела залетит в твой дом, это к великой удаче или к приходу чужака, однако удача уйдет, если пчелу выгнать, — она должна улететь сама. Коли пчела села тебе на руку, жди денег, а коли на голову — обретешь величие. Они жалят тех, кто бранится в их присутствии, и прелюбодеев с порочными девками, — соберешься жениться, не забудь провести невесту через пчелиный рой; коли ее укусят, значит, не девица.

— Так и знал, что спрашивать не стоит, — проворчал Финн, качая головой.

— А пчелы тебе не поведали, как спасти наших товарищей? — проронил я, по-прежнему думая о Свале. — Или отыскать Старкада и вернуть Рунного Змея?

Вранье. Сплошное вранье. Это мое проклятие — хуже, шутка Локи — попадаться на крючок, точно рыба, всякой женщине, владеющей сейд. А Радослав — я был о нем лучшего мнения…

Сигват нисколько не обиделся, и его улыбка заставила меня устыдиться своего гнева.

— Нет, Торговец, но я спрошу у них. — Он поднялся и ушел, с вороном на плече.

Квасир покачал головой.

— Порой наш Сигват пугает меня хлеще всех саамских ведьм.

Еще день пути, и мы расположились на ночлег в окружении могучего и многоголосого зверя, римского войска, расцветившего сумерки алыми цветками костров. Хвост зверя еще только подтягивался к стану, а Финн и Квасир уже дожидались меня, чтобы вместе прикинуть, как нам выбраться из этой злополучной чересполосицы. Я молчал, желая, чтобы они оставили меня в покое, потому что голова моя была пуста.

После беспокойного сна мыслей не прибавилось, и на заре я уже сидел у тлеющего костра, вяло подбрасывая в угли то веточку, то сухой помет. Потребовалось некоторое время, чтобы сообразить: что-то случилось — люди вокруг вдруг забегали, засуетились, как муравьи в разрушенном муравейнике.

Затем я услышал рев труб. Подошедший Финн, не переставая жевать, кинул мне лепешку и мотнул бородой.

— Красные Сапоги тоже не спит.

Брат Иоанн перекрестился.

— Non semper erit aestas, — сказал он. Финн недоуменно поглядел на меня и нахмурился.

— Готовься к суровым временам, — перевел я вольно, и он кивнул, мрачный, как древний утес.

Нас выстроили так, как всегда выстраивалось войско Великого Города, — об этом я узнал позднее: пешие впереди, при поддержке лучников, легкая конница на крыльях и тоже немного выдвинута вперед. В итоге строй с высоты наверняка выглядел этакой вогнутой береговой линией, как убедился бы всякий, способный летать, вроде ворона Сигвата.

За первой линией стояла вторая, тяжелая конница в железных доспехах, гордость Миклагарда.

Мы видели, как они выезжали из антиохийских ворот Святого Павла: лошади покрыты кожаными попонами с металлическими вставками. У лучников кони защищены только спереди, у прочих — спрятаны под попонами от шеи до хвоста. Некоторые конники скакали с копьями, другие с булавами и мечами, и когда они вставали в боевой порядок — снаряжение их было столь дорогим, что даже Великий Город мог позволить себе от силы тысячу таких конников, — то выстраивались «кабаньим рылом», лучники посредине, копейщики по бокам и дробители черепов впереди.

Лиц не видно, разве что глаза сквозь прорези шлемов. Железные башмаки, щитов почти нет — да и к чему щиты этим железным чудищам? Они спасались от палящего солнца под белыми полотнищами, но мы все равно жалели этих великолепных солдат, которых греки именовали клибанофорами — носящими духовки.

Еще в войске имелись нумеры, банды, турмы и другие отряды с латинскими и греческими названиями; так уж заведено у этих людей, которые до сих пор не могли решить, кто же они такие. Красные Сапоги привел два отряда гетайров, отборных миклагардских воинов. Первый звался Мезе, второй — Микре; первый состоял из чужестранцев, верующих в Христа, второй — из чужаков, которые Христа презирали. Среди последних было немало печенегов и русов, а в Мезе хватало саксов, которых греки называли германцами. В Великом Городе к германцам относились с уважением, но не одобряли Оттона, захватившего Рим и провозгласившего себя императором.

Эти саксы едва ли уступали нам ростом и силой и вечно хорохорились друг перед другом, как дворовые собаки, Финн намекнул, что не мешало бы надавать им по ятрам, чтобы усвоили, кто тут лучший.

Красочнее всех выглядели вожди Великого Города, которых именовали комами или трибунами, дуксами или друнгариями и которые, пусть они прежде никогда не встречали людей, попавших к ним в подчинение, быстро добивались, всего несколькими словами, чтобы все действовали слаженно, в такт рокоту барабанов из воловьих шкур.

Воистину, они были чудом, эти римляне, и именно тогда мы поняли, как они правили миром. И сами себе показались неотесанной деревенщиной.

Мы встретились с нашим командиром Стефаносом, который велел называть себя таксиархом. Он подскакал к нам в сопровождении всадников в доспехах и перемолвился со Скарпхеддином и ярлом Брандом.

Это Стефанос, молодой и круглолицый, командовал, как мне показалось тогда, всем правым крылом — огромным отрядом скутатов, северянами и ордой легких конных лучников; у римлян принято, чтобы главным был кто-то из них.

На самом же деле ему подчинялся только правый край правого крыла, то есть все северяне, часть греческих лучников и легкая пехота. Вполне возможно, ему больше никогда не поручат командовать — благодаря нам.

— Нам бы пригодились такие знаки, — проворчал Квасир, кивая на разноцветные пучки на шлемах и щитах, когда мы опустились на колени, глотая пыль и пытаясь разобраться в происходящем. Я согласился, ведь даже дружина Бранда, его дренг, понавесили на ножны и щиты красно-черные шерстяные пряди — три рога Одина.

В конце концов мы нашли способ выделиться: разодрали на полоски грязно-белое полотнище, которым я прикрывал свою кольчугу, и велели побратимам повязать эти полоски на предплечья.

Мы стояли, опираясь на щиты, и поголовно потели, а я все старался понять, что нам собираются поручить.

Похоже, северян построят общим строем, люди Бранда и Скарпхеддина бок о бок, глубиной в три ряда; так и распорядился Скарпхеддин — вежливо, ибо я был ему ровней, тоже ярл, пусть у меня насчитывалось всего сорок четыре человека. Мы встали тремя рядами, впереди воины в кольчугах — мы звали таких обреченными, — копейщики во второй и третьей линиях, а горстка лучников осталась в стороне, чтобы следовать приказам Скарпхеддина.

Позади, в нескольких сотнях шагов от нас, в клубах пыли разместились, ряд за рядом, лучники Великого Города, воткнувшие стрелы в землю перед собой, чтобы удобнее было их брать.

Впереди суетились легкие пехотинцы, поднимая ту самую пыль; они были вооружены метательными дротиками с навершиями в кожаных колпаках, промазанных изнутри пчелиным воском. Слева от нас, подпирая крайних левых нашего строя, стояли потные северяне Скарпхеддина. Правее расположились легкие конники, лучники и копейщики; лошади изнемогали от зноя, а вонь конского навоза и мочи грозила удушить.

Сзади загомонили, и все принялись выворачивать шеи, но Финн прикрикнул на чрезмерно любопытных.

Появились греки-рабы, катившие тачку с пузатым бочонком. Они скупо отмеривали воду, по нескольку глотков, но и этому мы были рады. За рабами шагал священник, он размахивал маленьким пахучим кадилом и что-то напевал, опуская серебряный крест в чашу и брызгая вокруг себя.

Брат Иоанн, настолько пересохший на жаре, что и сплюнуть не смог, перевел нам греческую молитву. Сам он пить не стал, несмотря на жажду.

— Узрите же, причастившись святой воды от благословенных и наисвященнейших реликвий Страстей Христовых, истинного Господа нашего, — драгоценнейшего деревянного Истинного Креста, прободающего копья, чудотворного тростника, живительной крови, что вытекла из Его раны, священной плащаницы, богоносного савана и прочих реликвий Его Страстей, — узрите же ниспосланное вам и окропите одежды свои, и да снизойдет на вас Божественная сила свыше.

— Святая вода от василевса против неверных. — Квасир сглотнул и поморщился. — Я-то думал, она на вкус как мед, а не как теплая овечья моча.

Я вкуса не заметил, будучи слишком поглощен мыслями о «прободающем копье»: уверен, настоящее копье у Мартина — или у того работорговца, Такуба. Так о каком копье вещает жрец? Выходит, святая вода не такая уж и святая? Просто вода?

Вдалеке хрипло взревели трубы, и я услышал, как греческие командиры легкой пехоты, той самой, которую называли «зайцами», завопили на своих, чтобы те снимали колпаки с наверший дротиков.

В нашей линии загрохотали барабаны, послышался клич: «Тидей! Тидей!» — а затем из клубов пыли выскочили галопом конные, все в красных плащах и перьях, важные и гордые собой.

Двое из них держали огромные мечи, слишком большие, чтобы сражаться ими, явно какие-то знаки власти, и еще громадный стяг с женским ликом — брат Иоанн сказал, что это Богоматерь Влахернская. Третий всадник вез багряный стяг с вытканным на нем белым квадратом-мандилионом. Брат Иоанн объяснил, что это саван Христа, и на ткани запечатлелось его лицо.

Впереди несся верзила со стягом шире простыни — лабарум, — и на этом стяге красовался знак Великого Города. Брат Иоанн сказал, что это священный знак, принятый императором Константином, который назвал Великий Город своим именем.

Знак, судя по всему, толковался как «Сим побеждаю», но для нас он выглядел словно сочетание рун Вуньо и Гебо, которые читались как «дар успеха». А это не то же самое, мрачно заметил Сигват. Гебо — руна грез, ее действие нельзя обратить вспять, то бишь она, быть может, и сулит успех, но дорогой ценой.

Как клич к битве, этот стяг изрядно проигрывал нашим «кормушкам орлов» и «крушителям людей», зато его благословили главные жрецы Белого Христа. Как сказал Квасир, мы просто не можем потерпеть поражение, со всей этой святой помощью, раз уж на реликвии Миклагарда вылили, похоже, целую Фаросскую купель.

Следом за знаменосцами скакал крепко сбитый коротышка, верхом на огромном белом коне под багряной попоной. Он махал рукой в ответ на приветственные крики и единственный был в ярко-красных кожаных сапогах почти до колен.

— Это и есть их полководец? А почему «Тидей»? Думал, его зовут Иоанн, — проговорил Хедин Шкуродер, стоявший слева от меня.

— Смотреть не на что, прыщ прыщом, — бросил Финн.

Командир самого многочисленного и могучего войска на свете остановился, перекинулся словечком с нашим таксиархом, потом развернулся и поскакал обратно, а крики «Тидей!» прокатывались волной по рядам, когда он проезжал мимо.

— Какой, на хрен, Тидей? — проворчал Квасир. Брат Иоанн подался вперед, его глаза покраснели от пыли.

— Это древний герой, который сразил в одиночку пятьдесят врагов, по словам Гомера.

— А этот Гомер не говорил, что врет как сивый мерин?

— Придержи язык, не то и другого глаза лишишься.

В этот миг Сигват выступил из строя и поднял руку; ворон расправил крылья, вцепился когтями в запястье хозяина, взъерошил перья, разинул клюв и прокаркал, совершенно отчетливо: «Берегись!»

Мы разинули рты. Ворон вскинул голову и повторил это же слово. А затем добавил: «Один!» — и полетел куда-то в сторону, когда Сигват подбросил его в воздух.

— Враги близко, — сказал Сигват, увидел наши изумленные лица и усмехнулся: — Чего вылупились? Разве вы не знали, что вороны умеют говорить?

Речь птицы словно поразила нас немотой, да и не было времени обсудить случившееся. Ботольв, за спиной которого пристроился брат Иоанн, в слишком большом для него шлеме, развязал вышитый Свалой стяг, и полотнище едва плеснулось на обжигавшем, словно огонь, ветру, когда, как и посулил Сигват, показался враг.

Всадники справа от нас исчезли в клубах пыли, мы видели только размытые очертания, тени в полумраке, кружившие, точно стая волков; не разобрать, наши это или не наши.

— Узнаем достаточно скоро, — ответил Квасир, когда я сказал это вслух, и прокашлялся, очищая горло от пыли. — Если кинутся на нас, как оголтелые, значит, враги.

Мы стиснули щиты и замерли, пот стекал по лицам, рукояти мечей сделались липкими и скользкими. Мы ждали, дышали тяжело, как уморенные псы, и я послал брата Иоанна за мехами с водой в задний ряд. Мы хлебали горячую и солоноватую воду так, будто это был набид.

Время шло, пыль клубилась. Слышался непрерывный низкий гул, нарушаемый взвизгами вражеских труб и рокотом барабанов с обеих сторон. Я различал хриплое дыхание Шкуродера и ощущал плечом крепкое плечо Финна. Позади раздался такой звук, словно великан рвет пополам свой плащ: это лучники выпустили тучу стрел в цель, невидимую для нас.

Впереди метались «зайцы», точно повторяя повадки своих тезок; они отступали, мчались со всех ног, сжимая в руках пустые кожаные колпаки. Большинство нас оббежало, но некоторые кинулись напролом, отчаянно взбивая пыль своими сандалиями, рванулись прямиком на наши щиты, будто в запертую дверь.

Мы и не подумали разомкнуть строй, и тогда они поспешно шарахнулись вбок, а кое-кто даже упал наземь и пополз, норовя пробраться под ногами и не обращая внимания на пинки, которыми их награждали.

Внезапно появились люди в длинных балахонах, взвились черные знамена, засверкали копья — пехотинцы-дайлами решили попытать удачу.

Они ломились в середину строя, отовсюду в них летели стрелы и дротики, и они смахивали на одержимых в своих черных одеяниях, перемазанные кровью, слизью и пылью, и все орали: «Илля-лала-акбар!»

Мы уперлись, они наткнулись на стену щитов и полегли почти все, когда дорвались до наших мечей. Кучка из пяти или шести арабов врезалась в нас, тыча копьями и завывая. Я полоснул по чернобородому лицу, ощутил, как клинок вонзился в плоть, услышал крик. Увидел промелькнувший мимо наконечник копья, заметил, как он вонзился под тюрбан, прямо в ухо, и араб вскрикнул и повалился навзничь.

Они полегли все, и, взревев в едином порыве, северная стена щитов устремилась вперед. Я бежал с краю, кося глазом на Финна с Квасиром, что выли, точно волки, заметил Ботольва за своей спиной, тушу с высоко поднятым стягом в руке и огненно-рыжей гривой.

Таксиарх Стефанос яростно махал руками, его гневные вопли терялись в реве северян, и он сам заодно с охраной виделся камешком на пути свирепого потока. Я понемногу отставал, трусил за своими, переступая через тела в балахонах.

— Отзови своих псов! — заорал Стефанос на меня, побагровев от гнева. — Немедленно!

Я не стал отвечать, просто побежал дальше, оставив его давиться собственной злостью, и таксиарх скрылся в пыли.

Шагов через двадцать, посреди побоища и множества мертвых и раненых Sarakenoi, из которых кое-кто еще дергался и стонал, я наткнулся на Амунда: белая полоска, отличительный знак побратимов, перетягивала культю запястья; один ее конец он зажимал в зубах и пытался закрепить на сочившемся кровью обрубке. Черные балахоны валялись повсюду, порой постанывая.

Я бросил щит и меч, встал на колени, помогая Амунду, подсунул нашедшуюся поблизости стрелу, чтобы надежнее замотать руку. Сильно пахло кровью, и казалось, что я дышу через ткань.

— Поищи мою ладонь, — попросил он спокойно. — На пальце осталось колечко, оно мне нравилось.

Затем его глаза закатились, и он упал и заерзал по земле. Я вложил меч ему в здоровую руку и оставался с ним до тех пор, покуда его пятки не перестали елозить по пыли. Со всех сторон доносились крики, вопли, барабанный бой и рев труб. Я отыскал его отрубленную кисть, белого паука в кровавой жиже, и сунул ему под рубаху, чтобы позже мы могли похоронить его целым.

Потом подобрал свои щит и меч и двинулся дальше.



Четыреста шагов спустя я нагнал побратимов. Воздух очистился достаточно, чтобы проступило медное солнце на небе, светло-голубом, как глаза Свалы. Я спотыкался о камни, продирался сквозь кусты и в конце концов вышел к нагромождению курганов: там торчали черные шатры из верблюжьих и козьих шкур, возведенные у самой земли, где прохладнее.

Крики, стоны… Тут я наконец увидел знакомое лицо — Сварвар, чеканщик из Йорвика. Он набрал полную рубаху медных фонарей и каких-то синих камней.

— И что ты творишь? — гаркнул я, разозлившись: я-то думал, что они бьются насмерть, а здесь, оказывается, вон что происходит. Он ухмыльнулся, прижимая к груди награбленную добычу.

— Веселюсь, — ответил он и скрылся в дымке.

Побратимы напали на сарацинский обоз, выбрались к нему, словно ведомые хитроумными морскими приспособлениями Гизура. Стражники все были убиты или бежали, а Братство приступило к веселью.

Лошади, женщины, горы доспехов, кольчуги, оружие, кувшины и вазы из золота и меди — и кожаные мешки с деньгами, ведь сарацинам платили за службу, как мы узнали от кого-то раньше.

Я замер посреди всеобщей суеты, смотрел, как мужчины бродят вокруг, спотыкаются, воют по-собачьи, крушат глиняную посуду и потрошат мертвых, чтобы убедиться, что те не проглотили ничего ценного. Они срывали кольца с трупов, валили наземь голосивших женщин или нагибали их на оглоблях повозок.

Я увидел Косоглазого, почему-то в черной чалме, с расшитым парчовым халатом на одном плече и еще более богатым плащом на другом; он бешено втыкался в голые ягодицы вопившей женщины и размахивал кинжалом над головой. На миг мне почудилось, будто это не он, а кто-то из первосвященников Миклагарда, с их лопатообразными бородами, вознамерился утолить свою похоть.

Я орал, сыпал угрозами, даже умолял, но все было впустую. Рука стиснула мой локоть, я обернулся и увидел брата Иоанна, с лицом мрачнее, чем у Распятого.

— Лучше пусть сами угомонятся, — проговорил он. — Кстати, мы кое-что нашли.

Я последовал за ним к черному шатру и нырнул внутрь, сощурился в сумраке, будто перескочив из студеного Хельхейма на радужный Биврест. Горели сальные свечи, землю устилали разноцветные ковры, на деревянных столиках были расставлены золотые чаши и резная посуда. Ботольв, выставив перед собой данский топор, стяг с вороном у ног, сидел на корточках и глядел с улыбкой на фигуру напротив.

Забившись в уголок, примостившись на толстой арабской подушке, пряча ястребиный нос и темные глаза на туго обтянутом морщинистой кожей лице, там оказался монах Мартин. Он глядел в пространство, как если бы видел родной дом за деревьями.

— Сарацины его поймали на пути в Йорсалир, как он сам на радостях признался Ботольву, — сказал брат Иоанн. — А так как он беглый раб, щадить его не собирались.

Кто-то ворвался в шатер, и Ботольв мгновенно развернулся и зарычал, как сторожевая псина. Человек взвизгнул и убежал.

— Похоже, своих псов ты еще держишь на поводке. — Голос Мартина был сух, как здешний воздух.

— Скажи спасибо, — ответил я. — Попадись ты Старкаду, все было бы иначе.

Мартин моргнул, в уголках его губ морщинки натянулись, как на кошачьей заднице.

— Выходит, в твоих руках моя жизнь, Орм сын Рерика?

Я вздохнул и взял со столика чашу. Пусто. Ботольв протянул мне почти плоский мех, и я наконец-то промочил пересохшее горло, выдавливая последние капли зубами.

— С тобой мне делить нечего, монах, — сказал я. — Мир омылся кровью, а я никем не командую, как ты видишь. Расскажи, где мои люди, что были с тобой, покуда мы ждем, когда все утихнет.

— Твои люди? — переспросил Мартин, скривив губы, и потер следы от оков на запястьях. — Не думаю, что они служат Убийце Медведя. Их ведет Вальгард Скафхогг, они слушаются только его и верят, что боги их предали.

— Они держатся вместе? И идут к той же цели, что и прежде?

Мартин кивнул.

— Да. Я сбежал. Двое, добрые христиане, присоединились ко мне. Их убили, а меня схватили.

Я не удивился — у Мартина много умений, в том числе умение выкручиваться, как угорь, из любых неприятностей. А еще — умение убеждать, что всех спасет только Белый Христос.

— Что с копьем? — вмешался брат Иоанн.

Мартин, уловив напряжение в его голосе, язвительно усмехнулся.

— Пока не добыл. Но добуду, не сомневайтесь. А что?

Брат Иоанн весь подобрался.

— Не суди меня по своей мерке, священник. В Великом Городе тоже есть святое копье. Так что ты гонишься за куском деревяшки, не более того.

— А если нет?

Вопрос Мартина повис в воздухе без ответа. Брат Иоанн молча поднялся и выскользнул из шатра.

Я смотрел на монаха, вспоминая, как ударил его, вывернув лезвие плашмя и пощадив его жизнь, о чем потом неоднократно жалел. И вот он снова передо мной, и снова я оставлю его в живых, потому что смертей вокруг и без того в избытке.

Я поднял руку, подзывая к себе Ботольва. Мартин заметил мое движение, разглядел отсутствие пальцев на моей руке — и с усмешкой показал собственную руку, лишенную только мизинца. Этот палец ему отрубил Эйнар, пока Мартин висел вниз головой на мачте «Сохатого» и, перемежая слова всхлипами, выкладывал все, что знает. По выражению лица было понятно, что этого он никогда не забудет.

Он поглядел на мою изувеченную руку, на два пальца меньше, чем должно быть, итог схватки с человеком — с мальчишкой, — который убил Рерика, моего, как я думал, отца.

— Око за око, зуб за зуб, палец… — Мартин умолк, перехватив мой взгляд, и правильно сделал, иначе я не сдержался и прикончил бы его прямо там, вспомнив, что это он послал того мальчишку и его брата по нашему следу, а закончилось все гибелью Рерика и его собственных племянников и исчезновением двух моих пальцев. Память о том, каким образом я лишился пальцев, настигла Мартина, и он побледнел, стиснул губы, казалось, готовый яростно зашипеть.

— Присмотри за ним, — велел я Ботольву. — Чтоб остался целым и невредимым, но не удрал.

Мартин улыбнулся и наклонил голову, как бы милостиво принимая дар.

— За добро добром, — проронил он. — Поспеши к своим людям, Убийца Медведя. Я бежал, когда выдался случай, ибо знал, что бывает, когда попадаешь в копи; пусть я отринул плоть во имя Господа, я до сих пор предпочитаю мочиться не через соломинку.

Я выскочил наружу, где по-прежнему творилось насилие и бесчинство, и страх накатывал на меня, как утренний туман накатывает на фьорд, заодно с яростью. Треклятый монах! Я хотел убить его, но он был мне нужен: Старкад придет за ним, а мы будем ждать.

Люди, которые вроде бы повиновались мне, раз я носил руническую гривну на шее, цапались, как голодные коты за кусок мяса. Никто не захочет слушать, что Косоглазый затрахал до смерти принцессу Хамданидов, что Квасир поотрубал пальцы полутора десятку мужчин и женщин, чтобы забрать кольца, или что Финн запускал руки в распоротые утробы мертвецов, разыскивая проглоченные богатства.

Вместо этого все будут повторять, что случившееся в тот день учинило Обетное Братство Орма Убийцы Медведя, — ведь мое имя — это нынче их имя, и наоборот.

Уже рассвело, когда побратимы наконец угомонились: они щурились на встающее солнце, некоторые явно стыдились того, что натворили, но остальные сожалели разве что о неповиновении, и все так порезвились, что унести с собой смогли только малую часть награбленного — рассовали по сапогам и за пазуху. Раздраженные, насупленные, они с тоской в глазах наблюдали, как приходят другие и забирают то, что не влезло.

Я повел их обратно к нашему войску, по усеянному трупами полю, где шныряли змеи и пировали вороны и где тучами вились мухи. От выпущенных кишок земля сделалась скользкой, раны зияли, точно провалы слепых глазниц, казалось, взывая о помощи. Мы долго искали, но так и не смогли найти тело Амунда. Он стал нашей единственной потерей, а мы не смогли его отыскать.

Мы победили, как выяснилось, — так уверял Красные Сапоги, хотя ему не слишком-то и верили. Безумный натиск северян увлек за ними большую часть скутатов, вопреки всей их хваленой дисциплине. Едва они перестали крушить дайлами, остановились, переводя дух и расставаясь с содержимым чрева, вражеские конники-гулямы в своих сетчатых доспехах и с булавами врезались в наши ряды и принялись топтать и забивать бегущих.

Лишь когда Носящие духовки подоспели на выручку, Красные Сапоги удостоверился в победе — но велел отступать обратно к Антиохии. Мы поплелись к Оронту, а воздух был пронизан скорбью, дымом погребальных костров и женским плачем.

Люди Бранда угрюмо зализывали раны, но по крайней мере им удалось забрать всех своих убитых и раненых. Люди же Скарпхеддина бежали, а те, кто уцелел, вынужденно возвращались на страшное поле и разгоняли стервятников под несущиеся им в спины проклятия женщин, которые искали своих мужчин. Такая победа хуже поражения, ибо предвещает новую схватку.

Мы пришли в наше становище все пыльные, в крови и изможденные, некоторые даже блевали по пути и загадили себе бороды. Какие-то «зайцы» решили, что могут над нами позубоскалить, и мы восприняли это как избавление. Финн, дуя на саднящие костяшки пальцев и вопя им вслед, в конце концов рухнул навзничь, слишком уставший даже для того, чтобы запалить костер. Ботольв молча отпустил монаха, которого волок за собой на поводке, и плюхнулся наземь.

Так мы и сидели, кто на корточках, кто на заднице, понурив головы и стараясь справиться с болью в душе и тучами мух вокруг. Такими нас и нашел Гизур. Оказалось, Один никак не может успокоиться.

— Козленок пропал, и Радослав с ним, — сказал Гизур. — Скальд Скарпхеддина, Харек, говорит, что чародейка держит их в каком-то потаенном месте, вроде бы в шумерском дворце, к северу от города.

10

Начинало светать. Мы затаились в узкой расселине между скалами, где торчали изъеденные ветрами обломки, напоминавшие очертаниями высокие и тощие грибы. Меня со всех сторон окружали люди, но мнилось, будто я остался один-одинешенек в некоем огромном чертоге с колоннами, а песок тускло серебрился в свете луны. Заря Фрейи, ночь, светлая, как день.

Серебряные лучи отбрасывали длинные тени на зазубренные скалы, вонзались во мрак, проскальзывали в трещины, словно обволакивали нас, превращая в подобия жутких синих призраков, и гладили поверхность ручья. Ворон беззвучно спорхнул с плеча Сигвата и полетел прочь, будто играя в прятки с луной.

Ловушка, конечно, но мы об этом догадывались. Главное — знать, как из нее выбраться, верно подметил Хедин Шкуродер. Уж ему ли, опытному охотнику на волков, не знать, каковы ловушки? Потому мы вежливо прислушивались к его словам, пускай самым полезным из сказанного им были сетования на происки врагов.

— Слишком большая, — хмуро признал он. — Как если бы медвежий капкан на волка поставили, ежели плевать на шкуру.

Мы закивали, каждый из нас понял, что он имеет в виду. На волка охотятся с мясом и гибкой деревяшкой не длиннее пальца, заостренной с обоих концов. Стянутую кишкой в петлю, эту деревяшку заталкивают в мясо, волк ее проглатывает, кишку у него в брюхе разъедает, и деревяшка распрямляется, разрывая серому чрево. Такого волка очень просто выследить по кровавой рвоте, а умрет он скоро, и его драгоценная шкура не пострадает.

Да, меткое наблюдение, вот только не слишком ли мы льстим чародейке?

— Разыскивай они дорогу к кладу Аттилы, — проворчал Финн, — почему не воспользовались сейд? Разве не проще вызнать все колдовством?

— Может, и пробовали, но у них ничего не вышло, негодные из них колдуны, — отозвался Сигват.

Мне припомнилось, как Свала рассказывала, что видела Хильд, и тут я сообразил, что они и вправду колдовали и наткнулись на Хильд, стерегущую этот путь, столь же свирепую, как и при жизни. Я озвучил свои мысли, и те побратимы, кто помнил ее, согласились со мной.

Свала и мать Скарпхеддина — этого уже достаточно, пусть сила сейд поддается обузданию, да и не дурная она сама по себе. Но были еще Скарпхеддин и его дренг, те люди, что состояли при нем, ведомые клятвой и подаренными кольцами. Его людей посекли в сражении, женщины до сих пор омывали и хоронили тела, а три десятка или около того уцелевших сплотились вокруг ярла, с отчаянием тех, кто видит, как их удача тает на глазах.

Я пошел к ярлу Бранду и вывалил на него все подробности, не стал скрывать даже того, на что именно зарился Скарпхеддин. Бранд, худой и будто прозрачный в неровном мерцании факелов, погладил вислые усы и настороженно оглядел меня с головы до ног, а блики пламени дробились в серебре на его руках.

— И ты поведаешь ему, где сокровище? — спросил он негромко.

— Нет, господин, — ответил я, ощущая струйку пота на хребте, — конечно, нет. — Это не была ложь, ведь рунный меч далеко. — Однажды мы шли этой дорогой, но она вела к гибели в Травяном море.

— Да, ты говорил. — Бранд помолчал, потом усмехнулся. — Я тоже слыхал о кладе Эйнара. Отличная сага. Мне он виделся безумцем, неистовым, как свора разъяренных псов, и похоже, что я был прав, ведь ходят слухи, что он и большинство его людей погибли.

Я тоже улыбнулся, прямо-таки обмякнув от облегчения. Один, пусть и дальше так думает. Ну попусти нам, ты, одноглазый ворон предательства…

— Я помогу вам, — продолжил Бранд, — но вы должны помочь мне.

Торгуется. Что ж, торговаться — это по мне.

— Я помогу вам одолеть Скарпхеддина, ради его людей, если уж на то пошло, — пояснил он. — Вскоре мне предстоит отбивать мои земли, и я заберу его людей, когда он умрет.

Я моргнул. Бранд произнес эти слова так небрежно, словно ставил в известность, что притязает на старый рог Скарпхеддина. По правде говоря, Скарпхеддин сам себя прикончил в бою, а теперь ярл Бранд готов забрать все, чем владел старик, в том числе и уважение Великого Города.

— Еще я позволю твоим людям забрать броню павших, она вам понадобится в поисках Старкада и его товарищей, — добавил Бранд, а затем мрачно кивнул. — Вашу затею я одобряю, но чудится мне, что рано или поздно ты подпалишь себе задницу. Впрочем, дело твое.

— Именно так, — откликнулся я, слегка напуганный этим. Будь речь только о розыске пропавших побратимов, я бы крепко подумал, прежде чем ввязываться в такое, — но, конечно, я не мог открыть Бранду, что ищу меч и тайный путь к сокровищу Аттилы.

— От вас мне нужно, чтобы вы прикончили Старкада. Убейте его. И принесите мне его голову в доказательство — надеюсь, к тому времени она не слишком провоняет. Или гривну ярла. Он оскорбил меня, а я никому этого не спускаю.

— Он человек Харальда Синезубого, — сказал я, прикинув, что будет нечестно умолчать, но Бранд только пожал плечами.

— Синезубый знает, чем можно пожертвовать. Два драккара и горстка воинов со снаряжением — невелика цена, а ему нынче не до нас. Я слышал, он глубоко увяз в распрях с саксами. Поверь, он и думать забыл о человеке, что сгинул с глаз уже два года как.

Я ушел, проглотив собственные страхи, понимая, что Бранду суждено обрести величие, ибо он едва ли ощущал тяжесть золотой рунической змеи на шее. Люди называли его Офегом, некоторые греки приноровились так говорить следом за северянами, решили, что это его имя, означающее «долгожитель». Но на самом деле это слово значит «тот, кто не отмечен судьбой», и ярлу Бранду это имя подходило как нельзя лучше.

Он послал за своим командиром, Льотом, со столь же темным волосами, сколь сам ярл был сед, и тот привел шесть десятков бойцов, слишком много, как выяснилось, когда мы пытались забраться в ту расщелину у ручья.

В дальнем конце этой расщелины между скал стоял дворец, который вовсе не дворец, а гробница какого-то древнего правителя, из народа шумеров, давным-давно канувшего в небытие. Однако их наследие внушало трепет в блеклом свете луны: громадные камни с очертаниями львиных голов, сглаженные и выщербленные, и столетия превратили их в подобия троллей, так что мы все зафыркали и крепче ухватились за рукояти мечей.

Эти камни громоздились вокруг каменных ступеней, уводящих вниз, во тьму. Финн покосился на меня и облизал губы, а Квасир, прищурившись, опустился на одно колено, как бы готовясь открыть вече. Но Ботольв с рыком шагнул прямо к зеву пещеры, и Сигват последовал за ним. Ворон вновь восседал на его плече и каркал: «Один, Один».

— Милая птаха, — сказал Харек, скальд Скарпхеддина, — но лучше бы она помалкивала.

Прозвище скальда было Гьялланди, Громогласный, и забавно, что человек с таким прозвищем намекает на тишину. Я все еще гадал, кому он верен; да, он доставил нам весть по распоряжению своего господина, но будто не спешил возвращаться к Скарпхеддину. Я попросил брата Иоанна последить за ним.

Льот протолкался вперед, оглядел всех и коротко спросил:

— Ну?