— Семь.



— Пусть будет семь.

В Санта-Круз еще тепло, но я знаю, что в Париже в это время года холодно. Я всю неделю думала, что надеть. Сэм обожает мое желтое летнее платье с маками на оборке, но оно не подойдет для французской зимы. Вместо него надеваю прямую бежевую юбку и кремовую блузку, прихватив с собой шерстяной кардиган и куртку.

— Могу я спросить, семь чего?

Я стою на кухне, с нетерпением ожидая такси. Оглядывая белые стены, я гадаю, вернусь ли когда-нибудь в эту квартиру. Надеюсь, нет. Здесь очень одиноко. Ровно в семь утра звенит дверной звонок. Я беру чемодан и легкий кашемировый шарф с вешалки.

— Еще семь копов убить. Пока.

– Аэропорт? – Водитель такси вопросительно смотрит на меня в зеркало заднего вида.

Клик.

– Да, пожалуйста.

Данфи вынул кассету с пленкой и бросился к офису главного редактора. Ему хотелось — впервые за много лет — крикнуть: «Оставь мне первую полосу!»

– Куда летите?



– В Нью-Йорк, а потом в Париж.



– У вас там семья?

Барри вышел из телефонной будки, чувствуя, как сила гуляет по всему организму. Просто невероятно. Крикнул:

– Да.

— Твою мать!

– Мне показалось, я расслышал акцент. Вы француженка?

Он заставил журналиста унижаться, просто вынудил лизать себе задницу, и это только начало. Сейчас необходимо показать, что он говорил серьезно. Пистолет был спрятан за ремнем джинсов, холодил позвоночник. Как в кино. Ну, это его кино, и он покажет им «Апокалипсис сегодня». Уродливая полицейская машина была припаркована в начале Кемберуэлл-нью-роуд. Всего один человек, водитель. Барри подождал, не покажется ли напарник.

– Да.

Никого.

Он смотрит на меня в зеркало, будто пытаясь понять, кто я такая.

– Не слишком разбомбили они Париж во время войны, да?

Стекло со стороны водителя было опущено, полицейский слушал радио. Барри еще раз оглянулся. В Кемберуэлле это обязательно. Если стоит полицейская машина, надо держаться подальше, это почти закон. Барри хотелось поиграть. Он сказал:

– Нет, не слишком.

— Здорово, полицейский.

Я не хочу показаться грубой, но и разговаривать тоже не хочу.

Тот повернулся, взглянул на него и спросил:

– Не то что Лондон. Они и правда разнесли его, да?

— Чё надо?

– Да. – Я решаю отвечать односложно. – Зато Париж был в оккупации.

Барри набычился, сказал:

– Точно. Им даже не пришлось бомбить его, чтобы подчинить себе.

— Чего!

— А?

Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Надеюсь, ему понятно, что продолжать разговор я не намерена. Водитель стучит пальцами по рулю, будто бы в такт какой-то песне у него в голове. Я рассматриваю остающиеся позади улицы: дома с длинными лужайками, почтовые ящики на деревянной ножке, ожидающие утреннюю почту. Все так отличается от Парижа, но уже такое родное. Я начала чувствовать себя здесь как дома и теперь думаю, не покажется ли Париж мне чужим.

— Ты сказал чё. Научись хоть разговаривать правильно.

– Они просто вошли в Париж, и все, да?

Полицейский размышлял, не выйти ли ему из машины, даже взялся за ручку двери, потом сказал:

Вот бы он просто замолчал. Я громко вздыхаю и надеюсь, что он понял намек.

— Отвали.

Выходя из машины, я протягиваю водителю доллар чаевых, чтобы отблагодарить за молчание.

Барри сделал вид, что ужасно испугался, и сказал:

Как я рада наконец-то сесть в самолет и вернуться во Францию. Я впервые полечу на самолете и немного переживаю, когда мы так сильно разгоняемся для взлета. Схватившись руками за край сиденья, я гадаю, как Сэм перенес перелет. Боялся ли он? Держал ли его кто-нибудь за руку во время посадки? Мысль о том, что мой сын пережил это в одиночестве, без меня или Жан-Люка, наполняет мое сердце грустью.

— О, боже мой! Разве так нужно укреплять веру общественности в полицию?

– Желаете что-нибудь выпить?

Полицейский прищурился, предупредил:

Бортпроводница останавливается у моего сиденья с тележкой, уставленной миниатюрными бутылочками.

— Второй раз повторять не буду. Мотай отсюда.

– Нет, спасибо.

— Но я хочу задать вопрос.

Мужчина сбоку от меня отрывается от газеты.

— Какой вопрос?

– Одно пиво, пожалуйста.

— Что ты будешь делать, если я назову тебя мудаком?

Он наливает напиток в пластиковый стакан.

Прежде чем полицейский успел выйти из машины, Барри со вздохом произнес:

– Куда летите? – спрашивает он.

— Все как я и думал.

– Нью-Йорк. Потом Париж.

И дважды выстрелил ему в лицо.

Мне совсем не хочется говорить, все слишком сложно, поэтому я закрываю глаза, притворяясь, что уснула. Но я слишком взволнована, чтобы спать, слишком нервничаю. Сэм, Сэм. А вдруг он злится на меня? Думает, что я его бросила? Изменился ли он за эти месяцы? Четыре месяца. Так мало? Кажется, будто четыре года.

Быстро повернулся, перешел через дорогу, вскочил в автобус номер «36» и через пять минут был уже в центре Пэкхема. Пересел в другой автобус, идущий в обратном направлении, и почувствовал, как кровь бросилась в лицо, когда увидел полицейскую машину. Возле нее уже собралась толпа, и, когда он посмотрел вниз, он увидел лежавшую на земле фуражку полицейского. Черт, вот был бы клевый трофей.

Во всех детективах обязательно писали о трофеях.

После пересадки в Нью-Йорке мы наконец-то приземляемся в Париже и проходим таможню. Я понимаю, что не привезла ничего в подарок. На секунду задумываюсь, не стоит ли мне купить что-нибудь, но любой подарок будет казаться лишним и неуместным, будто я приехала с официальным визитом. Поэтому я встаю в очередь на такси.

– Rue des Rosiers, s’il vous plaît, dans Le Marais.

_

Французские слова буквально слетают с моего языка. Так приятно снова говорить на родном языке. Я дома.

Разглядывая в окно улицы и дома, я размышляю, что действительно значит слово «дом». Какое-то место? Твой родной язык? Или это там, где твоя семья? Наверное, все сразу. Но для Сэма это не дом. Как жаль, что мы не говорили с ним на французском, когда он был маленьким. Мы не имели права лишать его собственной идентичности. Интересно, будет ли он винить нас, когда вырастет, когда поймет, что мы у него отняли. Но теперь все, чего мне хочется – это крепко прижать к себе его маленькое тело и сказать, что все будет хорошо. Подумаю об остальном позже.

Я выяснил, что доброе слово, произнесенное с пистолетом в руке, куда эффективнее просто доброго слова. Джон Диллинджер
Такси оставляет меня около их дома. Мимо проходят два мужчины в черных шляпах и с длинными бородами, напоминая мне, что я в еврейском квартале. Меня начинает трясти, и внезапно осознаю, как холодно на улице. Поставив чемодан на землю, я натягиваю кардиган и куртку, но дрожь не утихает. Я обхватываю себя руками, мой живот стягивает узлом. Я всего в нескольких метрах от Сэма. Смотрю наверх, представляю, как он сидит там внутри, возможно, ожидая меня.

Газеты посходили с ума:

Сделав глубокий вдох и еле сдерживая волнение, я толкаю тяжелые деревянные двери и вхожу в небольшой двор. Их квартира расположена на четвертом этаже, так что я хватаю свою сумку и тащу ее вверх по узкой лестнице. Мое сердце бешено стучит в груди. Прежде чем постучать в дверь, я приглаживаю волосы и поправляю шарф, стараясь справиться с дрожью.


«УБИЙЦА ПОЛИЦЕЙСКИХ ТЕРРОРИЗИРУЕТ ГОРОД»
«БЕЗУМЕЦ УГРОЖАЕТ ПОЛИЦИИ»
«ВТОРАЯ КАЗНЬ ПОЛИЦЕЙСКОГО»


Затем поднимаю руку. Но она открывается раньше, чем я успеваю коснуться ее, и на меня выпрыгивает Сэм, практически сбивая с ног. Обхватив меня руками и ногами, он изо всех сил прижимается ко мне. Я его обнимаю. Вдыхаю его сладкий мускусный запах. Слова не нужны. Я чувствую, как сильно Сэм меня любит. И он тоже чувствует мою любовь.

Суперинтендент Браун отыгрался на своих подчиненных. На него сегодня с утра не орал только ленивый, даже министр внутренних дел звонил. Он намеревался компенсировать все за счет своих подчиненных. Брант во время брифинга сидел в задних рядах и пил кофе из «Старбакс». Портер Нэш взглянул на него, Брант ему подмигнул. Браун уже начал выдыхаться и сказал напоследок.

Раздается кашель. Все еще сжимая сына в руках, я вхожу в квартиру. Постепенно он разжимает объятия и встает ногами на землю. Взяв его лицо в руки, я всматриваюсь в его карие глаза. Он обнимает меня за талию, утыкается лицом мне в грудь. Я глажу его по волосам.

— Старший инспектор Робертс сейчас в длительном отпуске по семейным обстоятельствам — в связи со смертью жены. Как вам отлично известно, мы сейчас испытываем недостаток в старших офицерах из-за всемирного кризиса. В связи с этим сержант Портер Нэш временно назначается инспектором и руководителем расследования.

– Все хорошо, Сэм. Все будет хорошо.

Все были в шоке, даже Брант внимательно посмотрел на Брауна. Поднялась рука.

Кашель повторяется, и я поднимаю взгляд. Мистер и Миссис Лаффитт стоят передо мной, бледные как призраки, и наблюдают за нами со слезами на глазах. Мистер Лаффитт тянется к жене, и она прячет лицо у него на плече. Другой рукой мужчина указывает на дверь в конце коридора. Все еще обнимая Сэма, я следую за ними в гостиную.

— Да? — сказал Браун.

Мистер Лаффитт помогает жене сесть в кресло и встает за ней, положив руку ей на плечо.

— Разве мы не должны выдвинуть кого-нибудь из своих?

– S’il vous plaît.

Супер всмотрелся в полицейского, задавшего вопрос, и мысленно внес его в черный список. Затем сказал:

Он указывает нам на диван.

— Власть имущие решили, что здесь нам требуется перспективный товарищ. Мы и так уже привлекли внимание всей прессы. Как действующий инспектор Нэш прибыл из престижного…

Сэм забирается мне на колени, хотя он уже слишком большой для этого.

Он сделал паузу, чтобы присутствующие успели переварить сказанное, затем продолжил:

– Мамочка, теперь мы можем поехать домой?

— Из престижного отделения нашей славной полиции в Западном Лондоне. И он обладает всеми необходимыми качествами профессиональных полицейских, которых в нашем примитивном юго-западном подразделении, похоже, не наблюдается.

Я целую его.

Внезапные аплодисменты.

– Прошу тебя, пожалуйста. Я обещаю, что буду хорошо себя вести. Я просто хочу домой.

Только Брант не хлопал — он открыто таращился на Портера. Они оба сразу сообразили, что это значит. Портер стал начальником Бранта. Брант подумал: «Супер все же исхитрился меня достать, перегнул и выпорол».

– Я знаю, малыш.

Он даже слегка восхитился мерзостью этой махинации. К тому же из гомика-начальника получится превосходный козел отпущения.

Мистер Лаффитт снова кашляет.

Западный Лондон, как же.

– C’est très difficile pour nous[47].

В буфете Брант сел в углу и закурил «Уэйт». Никто не подходил, пока не появился Портер и не спросил:

Я смотрю ему в глаза:

— Тебе что-нибудь взять?

– Je suis désolée. Pardonnez nous[48].

Брант глубоко вздохнул и ответил:

– Мама! – кричит Сэм, сжимая мое лицо руками. – Не говори по-французски!

— Чай с сахаром и пару печений «Клаб милк». Мне кажется, у меня сахар в крови понизился.

Он начинает плакать.

Глэдис, как всегда, была рада обслужить педераста и даже сказала:

– Мама! Пожалуйста!

— Могу я поздравить тебя с… повышением?

– Сэм, все хорошо. Это я. Больше я тебя не оставлю.

— Спасибо, Глэдис, но это временная должность. Я уверен, старший инспектор Робертс скоро выйдет на работу.

Он не вел себя так с тех пор, как ему было пять.

Она уперла руки в бока и сказала:

Мистер Лаффитт берет жену за руку, они встают.

— Этот тип давно с голубыми феями… О, господи, я ничего такого не имела в виду. Не обижайся.

– Nous allons vous laisser[49].

Портер улыбнулся, и она залюбовалась его зубами. Вот если бы нормальные мужчины уделяли столько внимания своей внешности.

Они дадут нам побыть вдвоем. Я киваю в знак согласия. Прежде чем мы сможем как следует поговорить, я должна побыть с Сэмом.

Он сказал:

Они выходят из комнаты, и я слышу, как закрывается входная дверь.

— Два чая с сахаром и два печенья «Клаб милк».

– Они ушли!

Глэдис со злобой посмотрела на Бранта и сказала:

Сэм обхватывает меня руками за шею.

— Не забудь получить деньги с этого дьявола.

– Можем мы уехать? Можем? Поехали домой!

— Обязательно, — кивнул Портер.

– Сэм, прошу тебя, подожди.

Когда он уходил, она прошептала:

Его глаза округляются и темнеют.

— Следи за своей спиной.

– Когда? Когда?

И тут же прикусила кончик языка, сообразив, что это неподходящее предостережение для гомосексуалиста.

– Сперва мне надо поговорить с… – Как мне называть их теперь? – С месье и мадам Лаффитт.

Брант съел оба печенья, скатал обертки в шарик и швырнул его в голову новичка. Затем повернулся к Портеру и сказал:

Он убирает руки.

— Извини, может, ты хотел одно?

– Но потом мы поедем домой, да? Пообещай мне.

— Я сладкое не пользую.

– Я постараюсь.

Бранту понравилось выражение, и он сказал:

– Нет! Пообещай мне!

— Надо будет записать. Ты этого наверняка в Найтбридже набрался.

Он снова начинает плакать.

— В Кенсингтоне.

Я глажу руками его мокрые от слез щеки.

Брант втянул чай с таким шумом, как будто ему десны мешали, и сказал:

– Обещаю.

— Что?

Теперь я должна сделать так, чтобы это случилось.

— Я работал в Кенсингтоне, не Найтбридже, — уточнил Портер.



— Какая, твою мать, разница.

Когда мистер и миссис Лаффитт возвращаются несколько часов спустя, Сэм уже спит у меня на коленях, утомленный пережитыми эмоциями. Мистер Лаффитт аккуратно поднимает его и несет в спальню, я следую за ними. Он кладет его на кровать и укрывает одеялом с такой нежностью, что мое сердце дрогнуло. Какое-то время он просто смотрит на мальчика. Мне бы хотелось обнять его и как-то утешить. Он наклоняется и целует Сэма в лоб.

— Большая, если ты владелец «Хэрродс».

– Мамочка, – бормочет Сэм во сне.

Портер достал длинную ментоловую сигарету и, зная, какое действие она оказывает на Бранта, спросил:

Мистер Лаффитт отступает, и я сажусь на колени у изголовья, глажу Сэма по голове.

— Есть зажигалка?

– Все хорошо. Я здесь.

Зажигалка нашлась.

Он снова засыпает.

Брант не заглотил наживку, и Портер ничего не узнал. Он был осведомлен, какой репутацией пользовался Брант. Ходили слухи, что он берет взятки. Портер также слышал, что Брант ставил прослушку в офис суперинтендента, флиртовал с женой Робертса, упустил подозреваемого в Хитроу, едва не умер от ножевого ранения в спину. Портер спросил:

Когда я встаю, то вижу, что мистер Лаффитт уже ушел. Мое сердце наполняет чувство вины, и я бреду в гостиную. Сев в кресло, я утыкаюсь глазами в пол. Не могу видеть их печальные глаза. Миссис Лаффитт передает мне чашку кофе, и я смотрю ей в глаза, когда говорю спасибо. У нее невероятные зеленые глаза, почти как у Сэма, только еще ярче. Глаза Сэма становятся зелеными при особом освящении или когда меняется его настроение. Кошачьи глаза – так однажды назвал их наш друг.

— Вы действительно такой дурной человек, каким вас изображают?

– Мы хотим, чтобы вы отвезли Самюэля обратно в Америку, – произносит мистер Лаффитт.

Ему показалось, что Брант его не услышал. Портер собрался повторить вопрос, но в этот момент Брант посмотрел на него в упор и спросил:

Такого я не ожидала. Так прямо, так четко.

— А ты действительно педик, как все говорят?

– Но…

Портер докурил и сказал:

– Нам всем слишком трудно. Особенно ему.

— Touché.[24] Похоже, у нас будет проблема?

– Уже слишком поздно, – миссис Лаффитт говорит так тихо, что я едва улавливаю ее слова. – Он больше не наш.

Теперь Брант широко ему улыбнулся, но в его улыбке не было и намека на теплоту. Сказал:

Отложив чашу кофе, я поднимаюсь на ноги. Не раздумывая, подхожу к ней. Она двигается на диване, чтобы освободить мне место. Я сажусь рядом и кладу руку ей на колено.

— У нас уже есть проблема: чокнутый ублюдок убивает полицейских, и он только начал.

– Прошу, простите нас.

— Я имею в виду, между нами.

Ее ладонь ложится на мою.

Брант встал, стряхнул крошки с пиджака и сказал:

– Мы прощаем вас. Вы спасли нашего сына.

— Я понял, что ты имел в виду. Я тебе не толстый Пэдди,[25] во всяком случае, не всегда. Проблема? Нет, если ты не потащишься за мной в общественный туалет. Не пора ли нам пошевелиться? По крайней мере, сделаем вид, что ты знаешь, что делаешь.

Слезы падают на наши руки. Наклонившись к ней, я обнимаю ее, желая забрать всю ее боль.

Портер встал, понимая, что напортачил с принципом «обсуждать все открыто». Но он понял: что бы ни случилось, «открыто» не та территория, на которой действует Брант.

– Я научу его говорить по-французски. Он будет вам писать. Мы будем говорить про вас. Это еще не конец, прошу вас, не думайте так.

Миссис Лаффитт кладет руку мне на плечо.

_

– Мы знаем. Вы были ему отличной матерью. А Жан-Люк отличным отцом. Сэму повезло, что его спас такой хороший человек.

Теперь и я не могу сдержать слез. Сара и Давид любят Сэма больше самих себя, они ставят его счастье превыше всего. Осознание этого бьет меня ножом по сердцу. Они его настоящие родители. И всегда были. Мне становится невыносимо стыдно, и я обещаю себе, что Сэм поймет, что они для него сделали.

Танцуя            с               Джеком                    Д.


Есть великолепная книга про смерть, написанная Бертом Кайзером;[26] она называется «Танцуя с мистером С».[27]

Бумаги готовы в течение недели, и пока самолет летит через Атлантический океан, возвращая нас домой, я наблюдаю, как Сэм спит. Длинные ресницы щекочут бледные щеки, он сжимает мою руку, будто бы опасаясь проснуться и не обнаружить меня рядом.

Прямо мозги прошибает.

Я рассматриваю облака и снова думаю о Лаффиттах и их жертве. Думаю о муже – самом храбром человеке в моей жизни, который скоро вернется к нам. И о Самюэле.

Когда Роузи покончила с собой, Фоллз пыталась найти какой-то смысл в этом поступке подруги. Пробираясь через литературу печали (и обнаружив, что это весьма процветающая отрасль), она нашла только одну книгу, которая ей помогла.

В благодарность за второй шанс я произношу про себя молитву.

Эта книга и «Джек Дэниэлс».

Залей этим виски кубики льда, и никаких книг не нужно. После выхода в свет с Портером Фоллз решила остаться дома. Долгое сидение в ванне с добавлением «Рэдокса», старый драный халат, пицца на дом — и кому от этого плохо? Она приняла ванну, надела халат, и тут зазвонил дверной звонок.

Эпилог

— Черт.

Год спустя, когда они готовятся ко сну, Сара берет руку Давида и и кладет ее себе на живот.

Она открыла дверь… мальчишке из гитлер-югенда.

– Мне нужно что-то тебе сказать.

Несколько лет назад она поймала возле своего дома скинхеда, который писал «нацистский» на стене. Он даже ошибку сделал в слове. Она дала ему денег на чашку чая, хотя он без конца повторял: «Черная сука, черная сука». Так началась эта странная дружба. В течение нескольких следующих месяцев она давала ему книги, диски, деньги. Он не рассказывал своим дружкам об этих странных отношениях. Прошло много времени, прежде чем он назвал ей свое имя, вернее, прозвище. Как-то он зашел к ней в субботу вечером; они никогда заранее не договаривались об его приходе, он заходил, когда хотел. Он спросил:

Она делает паузу и смотрит ему в глаза.

— Телик можно посмотреть?

– У нас будет ребенок.

— Конечно.

Глаза Давида наполняются слезами.

— Я ничего не припер.



— Ты пиво пьешь?

Через шесть месяцев Сара родила мальчика, они назвали его Жереми.

— Ясен пень! Ты на чё намекаешь? Я те не гребаный педрила.

Когда Сэму исполняется тринадцать, Давид, Сара и Жереми приезжают его навестить. Но, честно говоря, это был странный визит. Сэм стеснялся говорить по-французски, им было сложно общаться. В тот раз Давид сказал Саре: «Ему всего тринадцать, это непростой возраст. Он все еще ничего не понимает и чувствует себя неловко. Однажды он примет нас, вот увидишь».

Фоллз получала от общества парнишки огромное удовольствие. Сочетание в нем наглости и хрупкости вызывали у нее чувства, которые она даже не пыталась проанализировать. Она достала из холодильника упаковку с шестью банками пива и сказала:

Они договорились, что Шарлотта и Жан-Люк привезут Сэма в Париж, когда ему исполнится восемнадцать. Но этого так и не произошло. Им пришлось оплачивать колледж, на него ушли все деньги. С деньгами тогда было туго, а образование важнее всего.

— Я почему-то думала, что ты предпочитаешь сидр.

По письмам Давид и Сара узнали, что Сэм встретил кого-то особенного. Как он надеялся, что они порадуются за него!

Как обычно, он присмотрелся к ней, чтобы убедиться, что она над ним не издевается. Он видел привлекательную женщину, и почти забыл о цвете ее кожи.

* * *

Почти.

Одним солнечным субботним утром летом 1968 года Давид и Сара сидят на кухне и макают круассаны в чашки с кофе. Жереми и его младшая сестра, которой исполнилось семь лет, уже в школе. Волосы Сары начали седеть, и морщинки вокруг глаз стали глубже. Давид все еще носит бороду, но она тоже постепенно седеет.

Позднее она услышала его рев, возвещавший об окончании футбольного матча, и спросила:

Вскоре они закончат завтракать и отправятся в синагогу. Давид читает газету.

— Кто выиграл?

– Они и правда запретили студенческие протесты, – говорит он, поднимая взгляд на Сару.

Он подозрительно на нее посмотрел:

Она собирается ответить что-нибудь про то, что де Голлю пора в отставку; в конце концов, ему уже восемьдесят. Пора двигаться дальше. Но звонок в дверь прерывает ее.

— Что ты в этом петришь?

– Кто это может быть? В субботу утром?

— «Лидс» против «Манчестер Юнайтед», верно?

– Пойду открою, – отвечает Давид.

— Ну и что?

Он покидает кухню и спускается к выходу. На пороге стоит растерянный молодой человек. Давид открывает стеклянную дверь.

— Иан Харт играл?

– Bonjour, monsieur.

— Дрочила поганый — вот кто он такой!

Мужчина потерянно смотрит на него. Он высокий и красивый, прядь темных прямых волос падет ему на лоб, у него загорелая кожа. Давид разглядывает его глаза – они шоколадного цвета, но зеленые огоньки сверкают в радужке, когда он говорит:

И Фоллз снова порадовалась. Ей нравилась предсказуемость парня. Это была игра для нее. Если ей удастся обратить его, она сможет обратить любого. Сможет все, что захочет.

– Bonjour.

Мечтай себе, мечтай.

Давид делает шаг навстречу,

Наконец она узнала его прозвище.

– Это я, это…


Металл.


– Самюэль, – тихо произносит Давид. Это имя буквально тает на языке, и Давид произносит его снова: – Самюэль.

Фоллз громко рассмеялась. Расслабившись после выпитого пива, он наконец сказал ей. Увидев его разгневанное лицо, она поняла, что облажалась, и попыталась дать задний ход, сказав:

Молодой мужчина улыбается.

— Я не над тобой смеюсь, я смеюсь вместе с тобой.

– Да, это я. – Он смеется. – Самюэль.

Она понимала, что объяснение слабое. Он вскочил на ноги и с пеной на губах заорал:

Внезапно сильные руки обхватывают Давида. Отдавшись объятиям, он чувствует, что теряет силы. Он дает волю слезам.

— Но я не смеюсь! Ты видишь, чтобы я смеялся?

Молодой мужчина обнимает его еще крепче и повторяет:

Пицца, которую она купила по дороге, с хрустящей корочкой, и пиво вскоре его успокоили. Да еще футболка с надписью «2Рас». Подожди, ты еще узнаешь, что Тупак был черным. Пока ты считаешь, что на футболке просто реклама пива…

– Прости, прости меня.

Она мягко спросила:

Давид не замечает, как Сара спускается вниз по лестнице. Он чувствует, что Сэм опускает руки и поворачивается к матери. Давид видит, как он берет руку Сары и подносит ее к губам.

— Так откуда у тебя такое… необычное имя?

– Самюэль? – мягко произносит она. – Это ты?