Мы с Мэри хлопотали на кухне. Точнее, это Мэри хлопотала, а я стояла и смотрела. Казалось, ее что-то беспокоит. Обычно у себя на кухне она управляется ловко, а сейчас суетилась, доставала из холодильника то одно, то другое и тут же прятала обратно. На кухонной стойке красовались десятка два десертов, все на разных стадиях готовности, а Мэри никак не могла решить, с какого из них начать. То ли она нервничала перед приходом гостей, то ли из-за меня. Знаю, ее всегда тяготит мое присутствие. Я бы с радостью вышла и оставила ее в покое, но это было бы совсем уж бесцеремонно.

Я спросила уже в третий раз:

– Ну хоть чем-то я могу помочь, Мэри? Давай сливки взобью.

– Ох, – вздохнула она, – ну… ладно, раз уж тебе так хочется. Спасибо. – Она достала из холодильника кувшин сливок. – Погоди-ка, сейчас взбивалку дам.

– Да вот она.

– Ах да. Хорошо, давай миску достану.

Мэри поставила кувшин, шагнула к буфету и достала большую миску да так и застыла с нею в руках, спиной ко мне. И ни с того ни с сего спросила, не оборачиваясь:

– Как тебе трактор?

– Трактор? – Я даже вздрогнула от неожиданности.

– Да.

– Отличный. В тракторах я ничего не смыслю, но впечатляет!

Мэри кивнула, так и не обернувшись. И продолжала:

– Мэтт и Саймон вместе выбирали. Неделями думали, какой они хотят. Вдвоем. Весь кухонный стол завалили журналами, брошюрами. Это их гордость.

Я засмеялась:

– Еще бы!

Мэри развернулась, выставив перед собой миску. На губах ее застыла странная улыбка. Она спросила:

– Что скажешь о Саймоне?

Я уставилась на нее. И ответила:

– Мне он очень нравится. Очень. Славный паренек. Замечательный.

Кровь бросилась мне в лицо – и вопрос она задала странный, и ответ мой прозвучал чопорно и даже будто свысока. Тут меня осенило, что Саймону уже восемнадцать – как и Мэтту в то роковое лето. Может быть, Мэри за него неспокойно? Конечно, отцовских ошибок он не повторит, слишком уж он рассудительный, и все равно Мэри, наверное, волнуется.

Я продолжала:

– И голова у него на плечах есть. Он намного взрослее большинства моих студентов. Думаю, на будущий год экзамены он сдаст блестяще.

Мэри кивнула, поставила миску и обхватила себя руками – знакомый жест, но на этот раз он чем-то неуловимо отличался. Щеки у нее пылали, но не от смущения, а от гнева. Это было ей до того несвойственно, что я даже испугалась.

Она спросила:

– Как тебе Мэтт? Пышет здоровьем?

– По-моему, выглядит он отлично. Прямо-таки цветет.

– Как тебе кажется, счастлив он?

Я всерьез забеспокоилась. В нашей семье такие вопросы задавать не принято.

– Думаю, счастлив, Мэри. А что? В чем дело?

– Да ничего. – Мэри дернула плечом. – Просто интересно, видишь ли ты, вот и все. Видишь ли, что он здоров и счастлив, что у него замечательный, любимый сын и им интересно вместе. Просто хотела, чтобы ты убедилась, раз и навсегда.

В тишине слышно было, как двигают мебель. Вот что-то застряло в дверях. Мэтт ругался, а Саймон давился от смеха. Донесся голос Дэниэла: «Если чуть сдать назад…»

Мэри не унималась:

– Если бы ты только знала, как он к тебе прислушивается, Кейт. Видела бы ты, как он ждет твоего приезда… сначала он сам не свой от радости… но ближе к делу теряет сон. Люк его сто лет как простил, а Бо даже не знает, что есть за что прощать. Но то, что ты в нем разочаровалась, – ты ведь думаешь, что у него жизнь не сложилась и он сам все пустил под откос, и тебе его жаль – вот что для него тяжелей всего. Тяжелей всего. А все остальное, что ему выпало, в сравнении с этим мелочи.

Я остолбенела, слова ее не укладывались в голове. Она так разошлась, а я не улавливала сути ее обвинений. У Мэтта все мечты пошли прахом – чего стоит рядом с этим мое разочарование?

Я ответила:

– Я не считаю, что жизнь у него не сложилась, Мэри. По-моему, вам обоим многое удалось, а Саймон – вам награда…

– Нет, ты считаешь, что у него жизнь не сложилась. – Мэри изо всех сил обхватила себя руками, аж пальцы побелели. Я была потрясена: мало того что она меня обвиняет, так еще и время выбрала самое неудачное – день рождения, гости на подходе. – Ты думаешь, с ним случилась трагедия, до сих пор его жалеешь и не можешь простить. Столько лет прошло, а ты до сих пор глаза на него поднять не можешь, Кейт.

Не знаю, что бы я на это ответила, но тут, на мое счастье, зашел Саймон. Обвел взглядом десерты, влез в один пальцем и спросил:

– Что это?

Мэри взвилась:

– Не трожь!

Саймон аж подпрыгнул от неожиданности и попятился из кухни, приговаривая «ладно, ладно» и непонимающе глядя на Мэри. И тут же до нас донеслись его слова: «Не входите, мама на взводе».

Мэри протянула мне миску. Я молча взяла ее, поставила на кухонную стойку, вылила туда сливки и начала взбивать. И перестаралась – сливки расслоились, пошли комками.

– Перевзбила, – сказала я. – Прости. – И не узнала своего голоса. Протянула миску Мэри, та сказала:

– Ничего. Украсишь пироги? – А сама продолжала возиться с чизкейками. Голос ее смягчился, будто она уже высказалась и теперь моя очередь. Только вот что ей ответить? Если она за столько лет не поняла, чего лишился Мэтт, о чем вообще тогда с ней разговаривать?

Управившись с пирогами, я спросила:

– Что-нибудь еще? – а Мэри сказала:

– Пока все. Отнесешь мужчинам кофе?

Я наполнила три кружки из кофейника, который у Мэри всегда наготове, и поставила на поднос. Отыскала в буфете кувшинчик, плеснула в него сливок, достала из ящика три чайные ложки – все без единого слова. И вышла с подносом во двор, к мужчинам. Столы уже расставили под деревьями, как велела Мэри. Мэтт и Саймон обсуждали, сколько стульев поставить и где.

– А ты как думаешь? – спросил Мэтт, завидев меня. – Сколько человек захотят сесть? И где, в тени или на солнышке?

– Только женщины, – ответила я, держа поднос, пока Мэтт и Саймон размешивали в кружках сахар. – В тени.

– Согласен, – одобрил Мэтт. И глянул на Саймона: – Сколько будет женщин?

– Миссис Станович, – стал считать Саймон, – миссис Лукас, миссис Тэдворт, миссис Митчел, мисс Каррингтон…

Я огляделась в поисках Дэниэла. Он стоял за углом дома, с интересом разглядывая технику во дворе. Я подошла к нему. Голова кружилась, будто я перегрелась на солнце. Дэниэл взял кофе и спросил:

– Хотела бы ты жить на ферме? Я серьезно. Заниматься земледелием. Работать по-настоящему, каждый день видеть плоды своего труда.

– Нет, – ответила я.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, потом вгляделся в меня пристальнее. И спросил:

– Что случилось?

– Ничего.

– А вот и неправда. Что с тобой?

Я пожала плечами:

– Да так, Мэри кое-что сказала.

Слова ее до сих пор эхом отдавались в голове, больно было от ее обвинений. Я перебирала их в памяти, безмолвно оправдывалась, силясь понять, откуда у нее такие мысли. Может быть, это естественно, с ее-то узеньким кругозором. Она не представляет, как могла бы сложиться жизнь Мэтта, если бы не обстоятельства. И даже если бы представляла, ни за что бы не призналась. В конце концов, это она ему жизнь сломала.

– О чем? – спросил Дэниэл.

– Прости, что?

– Ты говоришь, Мэри тебе что-то сказала. О чем?

– О… обо мне. О нас с Мэттом.

– Что же она такое сказала?

Раз остальное я уже выложила, значит, дело за малым.

– Да так… Ей кажется, что для меня жизнь Мэтта – трагедия.

Дэниэл смотрел на меня, помешивая кофе.

Я продолжала:

– И она права. Послушать ее, так я считаю, будто у Мэтта жизнь не задалась, – это, конечно, неправда, а про трагедию правда.

Дэниэл положил ложку на поднос. И все молчал. Я продолжала:

– Главное, она сама никакой трагедии в упор не видит. Мэри-то простительно, ей не понять. Но ведь и это тоже трагедия: Мэтт женат на женщине, которая не представляет, что он за человек.

Дэниэл потягивал кофе, не спуская с меня глаз. За полями, на проселке, пыль поднималась столбом. Машина – Люк и Бо спешат нам на помощь. Автомобиль приближался с бешеной скоростью, я не сразу сообразила: урок вождения! Дэниэл сказал:

– Что ж, в одном с тобой соглашусь, Кейт. Я тоже здесь вижу трагедию. Но не в том, в чем ты думаешь.

На руку ему опустился комар – предвестник грядущих полчищ. Дэниэл прищурился, протянул мне свою кружку и прихлопнул его. Вытер ладонь о рубашку, взял кофе и продолжал:

– Ты можешь возразить, что я тоже не понимаю, как Мэри, но я, кажется, понимаю. Хотя бы отчасти. Несколько поколений твоей семьи стремились к большой цели, боролись. А Мэтт одаренный человек, это же очевидно. Понимаю, тут есть о чем сожалеть. Упустить такую возможность – обидно до слез.

На губах его мелькнула улыбка – мимолетная, почти виноватая.

– Но это всего лишь разочарование, не более. А трагедии никакой тут нет. Мэтт не стал от этого другим человеком, неужели не видишь? Он был и остался собой. Трагедия в том, что для тебя это так серьезно. Настолько серьезно, что ты позволяешь этому сожалению разъедать вашу близость…

Дэниэл осекся, вгляделся в меня с тревогой – видимо, почуял мое недоверие. И продолжал:

– Я не пытаюсь сказать, что для него это пустяк, Кейт, – что Мэтт каким-то чудом проникся любовью к сельскому хозяйству, что все в итоге обернулось к лучшему и тому подобный бред. Ничего я такого не говорю. Я говорю, что и по твоим рассказам, и по моим впечатлениям, Мэтт с этим давным-давно примирился. А вот ты никак примириться не можешь, в том-то вся и штука. Вот между вами и сломалось что-то. Вот где настоящая трагедия.

* * *

Просто удивительно, как одни участки мозга продолжают работать, когда другие отключаются. Я различала голоса Мэтта и Саймона, слышала, как подъезжает машина, как галдят вдалеке вороны, все это мозг распознал безошибочно. Но внутри наступило полное затишье. Паралич сознания. А потом потихоньку заработала мысль, и сразу же меня захлестнуло недоверие, растерянность, негодование. Как же он мог, Дэниэл, – чужак, гость, который силой вытянул у меня историю, а с Мэттом знаком со вчерашнего вечера, – как мог он, ничего о нашей жизни не зная, судить о нас так поверхностно, так беспечно и прийти к такому выводу? Как только у него язык повернулся?

Я следила, как приближается машина Люка. Вот она скрылась за домом и вновь показалась – Бо на полной скорости въехала во двор, взметнув тучу пыли, и затормозила шагах в десяти от нас. Выбралась из машины, тараторя на ходу.

– Видал? – крикнула она с вызовом.

Махнула нам с Дэниэлом, но обращалась она к Люку, сидевшему впереди, – нагнулась, сунула голову в окно, чтобы он точно услышал:

– Видал?

Я смотрела на нее, отмечая про себя происходящее. Вот подошли поздороваться Мэтт и Саймон. Оба улыбались мне, улыбались Люку и Бо, а у меня на улыбку не было сил. Я смотрела на Мэтта, а в голове вертелись слова Дэниэла, слова Мэри. Видела бы ты, как он ждет твоего приезда, Кейт… сначала он сам не свой от радости… но ближе к делу теряет сон.

Бо хлопнула дверцей, зашла с другой стороны, выпустить Люка. На коленях у него стоял торт, а в ногах – исполинская миска зеленого желе. Я слышала, как Саймон сказал Мэтту: «Вид у него… обреченный», и Мэтт кивнул: «Вот что, наверное, бывает, когда изо дня в день встречаешься лицом к лицу со смертью. В конце концов привыкаешь».

Бо говорила с Люком и не услышала. Забрала торт, а Люк нагнулся, поднял тазик с желе и с трудом выбрался на свет божий.

– Как успехи, Люк? – спросил Мэтт с невинным видом.

Люк свирепо глянул на него и сунул ему желе:

– Засунь это себе в…

– Все целиком?

– С днем рождения, малыш! – Бо, не обращая на них внимания, протянула Саймону торт – гигантский, в шоколадной глазури, похожий на готический замок. – Выглядишь лет на двенадцать. Подарки уже смотрел? Привет, голубки! – Это она мне и Дэниэлу.

Тут Дэниэл легонько подтолкнул меня в спину – мол, иди.

– Доброе утро! – сказал он. – Ну и торт!

– Ну так есть повод, – ответила Бо. – Думали, он никогда не вырастет.

Мы зашагали к дому. Дэниэл опять подтолкнул меня в спину. От его прикосновения я поежилась. Оставил бы он меня в покое. А заодно и все остальные. Уйдите отсюда, дайте мне подумать. Вышла Мэри с кухонным полотенцем в руках.

– Найди нам работу, Мэри, – попросил Люк. – Мы приехали помогать.

– Ох, – вздохнула Мэри. – Ох… ну хорошо. Думаю, можно уже выносить. Тарелки и остальное.

Земля не сошла с орбиты. Мэри нас кое-как организовала. Мне поручили мыть стаканы. Они и так блестели, но я с радостью взялась за дело – значит, можно стоять у раковины, спиной ко всем. Я вымыла стаканы тщательно, по одному, вытерла насухо, поставила на подносы, чтобы мужчины отнесли их на стол. За моим плечом вырос Дэниэл, спросил: «Хочешь, буду вытирать?» – но я мотнула головой, и он, постояв немного, исчез. Покончив со стаканами, я принялась за миски, в которых готовила Мэри, вымыла и ножи, и вилки, и формы из-под кексов, и противни. За спиной у меня Бо и Мэри заканчивали стряпню, а мужчины путались под ногами, разговаривали, смеялись. Дэниэл терся рядом, я чувствовала его взгляд. И взгляд Мэри. Она успела меня поблагодарить несколько раз и предложить кофе, сказав, что я сделала больше, чем от меня требовалось, но я улыбнулась, не глядя ей в глаза, и вежливо отказалась. Что ж, хотя бы ко мне вернулся дар речи и голос не выдает моих чувств.

Простоять бы здесь весь день – мыть посуду, пока не разойдутся гости, а потом лечь пораньше, сославшись на головную боль. Нет, не получится. Есть торжества, которые пропускать нельзя, единственная уважительная причина – смерть, и нынешний день не исключение. При этом я не представляла, как продержусь до конца. В голове царил хаос. Гнев на Дэниэла еще не утих, вдобавок память подсовывала картинки из прошлого, будто прокручивала киноленту: вот Мэтт сидит со мной рядом на диване в гостиной после того, как тетя Энни объявила, что придется нас разлучить, показывает на карте Нью-Ричмонд и уверяет, что мы все равно сможем видеться. А я сижу рядом, и внутри меня бушует смерч.

Еще кадр: Мэтт, узнав результаты экзаменов, отводит меня в родительскую спальню, усаживает перед портретом прабабушки Моррисон и объясняет, почему он должен уехать. Рассказывает об истории семьи и о том, какая роль нам в ней отведена. Я чувствовала, как это важно, страшно важно, иначе он ни за что бы меня не покинул. А потом он изложил мне план. Наш блестящий план.

Следующий кадр, двенадцать лет спустя, накануне моего отъезда в университет. Мэтт приехал тогда с фермы попрощаться. Мне удалось на много лет изгнать тот вечер из памяти, и вот он вспомнился снова, живо и ярко, со всеми подробностями, будто это было вчера. Мы пошли тогда к озеру. Сидя на песке, смотрели, как над водой сгущаются сумерки, и вели вымученный разговор – про завтрашний поезд, про общежитие, будут ли там на каждом этаже телефоны. Как чужие. К тому времени мы и стали почти чужими. За двенадцать лет столько скопилось между нами невысказанного, нерешенного, вот мы и отдалились друг от друга.

Когда пришла ему пора уходить – возвращаться на ферму, к Мэри и сыну, – мы до самого дома не сказали друг другу ни слова. К тому времени уже стемнело. Деревья во мраке будто ближе подступили к дому, взяли его в кольцо, так всегда кажется по вечерам. В дверях я обернулась, хотела с ним проститься. Он стоял чуть поодаль, руки в карманах. Улыбнулся и сказал: «Пиши мне обо всем, ладно? Хочу знать, чем ты занимаешься».

Он стоял в прямоугольнике света, лившегося из дверей, и лицо выражало такую муку, что смотреть на него было невыносимо больно. Я представила, как пишу ему, рассказываю обо всем, чем занимаюсь, – чем должен был заниматься он. Представила, как он прочтет письмо и пойдет доить коров. Это же немыслимо, это значит растравлять его раны, постоянно напоминать о том, что он упустил. Я не верила, что он и вправду этого хочет, и знала, что не смогу себя заставить.

И я писала ему очень редко, а о работе своей почти не рассказывала. Щадила его – а заодно нас обоих. А теперь вдруг слышу от Дэниэла, что Мэтта не нужно было щадить, что неизбывная боль в его глазах оттого, что он, как ни старался, не может вернуть нашу близость. И что Мэтт всегда хотел, чтобы я ему писала, неважно о чем, и при этом он понимал, что ни строчки от меня не дождется.

Я не могла, хоть убей, поверить, что все можно вот так истолковать. Дэниэл считает, что он всегда прав, но это не так. Совсем не так. При мне ему не раз случалось ошибаться.

Но сейчас, когда я пыталась забыть то, что он сказал, и лихорадочно искала глазами, что бы еще помыть – да что угодно, взбивалку, нож, ложку, лишь бы руки занять, – его слова так и лезли в голову, просачивались, словно вода в щелку под дверью.

* * *

Гости стали стекаться сразу после полудня, и к тому времени все чувства мои притупились. Голова кружилась. Все казалось сном. Было, пожалуй, даже приятно. Первой приехала миссис Станович, и когда Мэри, завидев на проселке ее грузовичок, попросила меня ее встретить, я спокойно вышла. Мужчин, в том числе и Дэниэла, послали с каким-то поручением. Я вздохнула свободно – значит, не придется его с ней знакомить. Я не знала, как себя с ним вести. С самого утра я чувствовала его нарастающее беспокойство и, сказать по правде, даже радовалась про себя. И не спешила его прощать. Лишь спустя время, когда ко мне вернулся здравый рассудок, я поняла, с каким трудом дались ему те слова. На нашу поездку он возлагал большие надежды – и сознательно рисковал ее испортить, да и не только ее. При всей уверенности в своей правоте он, скорее всего, тут же пожалел, как только высказался.

Беспокоился Дэниэл недаром. Мои чувства к нему… хм, если бы меня спросили тогда, останемся ли мы вместе, я бы ответила: нет. Наверное, из тех же соображений казнят гонца, принесшего дурные вести. Несправедливо, но что поделаешь.

Встречать миссис Станович я вышла одна. Она как раз вылезла из кабины и, завидев меня, ахнула от радости. К моему удовольствию, она ничуть не изменилась, разве что отрастила еще пару подбородков.

– Кэтрин, радость моя! Солнышко, ты такая красивая, вылитая мама, с каждым днем все больше на нее похожа! – И ну душить меня в объятиях по старой привычке, которой никогда не изменит.

Судите сами, что со мной творилось: впервые в жизни мне захотелось воспользоваться ее объятиями по прямому назначению – выплакаться, уткнувшись ей в грудь, как в подушку. Как в большую, мягкую, теплую подушку, поведать ей все горести, печали, сожаления, в полной уверенности, что миссис Станович передаст их напрямую самому Господу Богу. Но что с меня взять, я так не умею, и все же в ее объятиях я задержалась непривычно долго.

– Детка моя, – она выудила из-за пазухи свой вечный носовой платок (Мэтт уверял, что у нее их там сотни в запасе), – полюбуйся, что за денек нам Господь подарил! Ни облачка! И ты тут как тут, приехала издалека, вместе с нами порадоваться. Саймон просто чудо, другого такого мальчика на белом свете не сыщешь, правда? Где-то там у меня торт. – Отдуваясь и утирая пот, она обошла грузовик и с грохотом откинула задний борт. – Впереди не уместился бы, Балабол коробку передач на сиденье поставил. Надеюсь, дорогу он выдержал – вот, взгляни, на вид все отлично. Главное – довериться Господу, детка. Он обо всем позаботится. А что за молодой человек рядом с Мэттом?

Это был Дэниэл. Мэтт вел его к нам, познакомить с гостьей. Шли они не спеша, опустив головы. Мэтт размахивал руками, что-то объяснял, а Дэниэл кивал. Когда они приблизились, я услышала голос Мэтта:

– …Только шесть месяцев в году, когда температура ниже минус пятнадцати не опускается, это предел. Значит, надо за дело браться, как только снег сойдет и земля просохнет настолько, чтобы бурить.

А Дэниэл спросил:

– А растяжками ты какими пользуешься? Ну, какие самые морозостойкие?

Почему-то именно тогда я все поняла. Может быть, благодаря их интересу, глубокой сосредоточенности. Два незаурядных человека, прохаживаясь по пыльному двору, увлеченно беседуют – трагедией тут и не пахнет. Определенно нет.

Наверное, важнее спросить себя, не почему я тогда все поняла, а как же я до сих пор не понимала. В основном вина тут моя, но отчасти и твоя, прабабушка Моррисон. Это ты, со своей тягой к знаниям, задала планку, по которой я всю жизнь мерила окружающих. Я упорно шла к твоей мечте, теперь мне знакомы книги и идеи, которые тебе и не снились, но, приобретая все эти знания, я умудрилась остаться круглой невеждой.

* * *

Когда я знакомила Дэниэла с миссис Станович, приехала мисс Каррингтон, за ней Тэдворты, а следом целая вереница легковушек и обшарпанных фермерских грузовичков, и началось веселье. Праздник удался. По словам миссис Станович, погода была на нашей стороне, и сборище быстро превратилось в шумный и довольно сумбурный пикник, гости сидели кучками на траве или топтались вокруг столов, разговаривали, смеялись, пытались поесть – а попробуй поешь, когда в одной руке тарелка, а в другой бокал фруктового пунша.

Я и рада бы сказать, что беззаботно веселилась, но на самом деле мне было не по себе. Я наблюдала за всем будто со стороны. Наверное, мне нужно время. Если ты столько лет мыслил определенным образом и твоя картина мира вдруг оказалась ущербной, то, ясное дело, сразу не перестроишься. И пока привыкаешь к новому, волей-неволей чувствуешь… растерянность. Так было и со мной, и до сих пор аукается. Хотелось посидеть тихонько где-нибудь, лучше под деревом, приглядываясь ко всем издали. Ко всем, а в первую очередь к Мэтту. Привыкать к новому взгляду на него и на нашу жизнь.

Вот что я в тот день предпочла бы роли помощницы хозяев. И все же приятно было со всеми увидеться – не то слово! Все были в сборе, кроме мисс Вернон, она прислала записку, что уже старовата для праздников, а Саймону желает всего самого доброго. Дэниэла я успела представить почти всем. Он тоже ходил притихший, не совсем понимал, что со мной. Однако держался он отлично – все в профессорской семье Крейнов умеют произвести впечатление. С мисс Каррингтон мы долго беседовали. Она теперь директор школы, с недавних пор там целых три комнаты, и у нее под началом еще двое учителей. Выглядит она замечательно, от нее веет спокойствием. Наверное, такой она была всегда, но я только сейчас обратила внимание. Так или иначе, рядом с ней очень уютно.

Саймон, по-моему, веселился от души – ради этого все и затевалось.

* * *

Особенно удался вечер. Этот вечер я буду помнить всю жизнь. После ужина, когда убрали со столов, а Саймон куда-то ушел с друзьями, мы с Мэттом обрызгали Дэниэла с ног до головы репеллентом и повели на пруды. Тот, где нашли тело Лори, Мэтт засыпал и на его месте высадил березы. Они недавно покрылись молодой листвой – мирная картина.

На остальных прудах, в том числе и на нашем, все по-прежнему.

Об авторе

Мэри Лоусон родилась и выросла в фермерской общине в провинции Онтарио. В 1968 году переехала в Англию, живет в графстве Саррей с мужем-англичанином, у нее два взрослых сына.