Йона стал проталкиваться к складу. Кристаллики соли хрустели под тяжелыми ботинками.

До него донесся оголтелый лай и рычание.

Затрещал динамик, и голос объявил, что следующий бой начнется через пятнадцать минут.

Среди публики, принимая ставки, ходил букмекер.

Йона оглядел длинную стену ангара. В дальнем конце помещения мелькнула красная куртка.

Йона стал протискиваться вперед. Его ударили по руке — шумная группа пробиралась к арене.

Пахло застарелым пивом и потом.

В одной из клеток беспокойно метался мускулистый питбультерьер.

Какой-то парень хотел влезть на соляной склон, но съехал вниз.

Надо обойти арену до того, как начнется следующий бой.

Йона перешагнул соляной сугроб, и тут кто-то схватил его за руку.

На него смотрели вытаращенные глаза того здоровяка, Хвоста. Обе ноздри Хвоста почернели от запекшейся крови.

— Ты механик? — спросил Хвост.

— Нет, ты подумай…

Волна зрителей отнесла обоих в сторону. Поодаль кто-то агрессивно закричал.

— Черт. Я так просто не отцеплюсь. — Хвост продолжал сверлить Йону взглядом.

— Всех не упомнишь.

Йона вдруг увидел по ту сторону арены Примуса. Тот разговаривал с человеком, который нервно постукивал ногой по ограждению.

— Я знаю, что скоро все вспомню.

— Если только не перепутаешь меня с…

— Не перепутаю, — сказал Хвост, пристально глядя на Йону.

Инструктор в камуфляже вывел на арену черного пса; собака рвалась с поводка и полузадушенно лаяла.

Примус между тем закончил разговор и теперь направлялся к выходу.

— Мне пора.

Йона повернулся, ощутил удар в бок и обжигающую боль. Он опустил глаза. Хвост воткнул нож ему в бок, сзади.

— Я тебя видел в Кумле… ты легавый, который…

Огромный Хвост выдернул нож и изготовился ударить снова, но Йоне удалось отвести его руку. Толпа напирала, обоих толкнули назад. Хвост вцепился Йоне в футболку и сделал выпад ножом.

— Сдохни, падла…

Йона скрутился и ударил его в горло. Хвост резко замолчал и завалился назад; его подхватили двое мужчин. Хвост, кашляя, указывал на Йону.

Люди расступились, Йона и Хвост оказались в центре круга.

В ране пульсировала боль. Йона чувствовал, как теплая кровь стекает по ноге.

Он огляделся в поисках оружия и шагнул вперед. Правая нога подогнулась, и он с размаху сел на бок, выбросив перед собой руки.

Хвост стряхнул кровь с ножа и, хрипя, пошел на Йону.

Взгляд у него застыл, Хвост был готов на любую боль, лишь бы улучить момент и снова пырнуть врага ножом.

Йона встал сначала на колено, потом распрямился, проехав спиной по звеньям ограды.

Хвост пошел на него. Поднятая левая рука заслоняла правую, готовую нанести удар.

Йона скрутился — лезвие пролетело мимо — и, не прерывая движения, локтем врезал Хвосту по шее. Он вложил в удар всю инерцию тела, и удар вышел невероятно мощным. Оба, опрокинув заграждение, обрушились на арену, где проходили собачьи бои.

Йона откатился в сторону и снова встал.

Правая штанина потемнела от крови.

Поле зрения сильно сузилось.

Примуса больше не было видно.

Зрители напирали на ограждение, орали и швыряли на арену стаканы с пивом.

Хвост, кашляя и держась за горло, поднялся и посмотрел на нож.

Черный пес лаял и так рванул поводок, что инструктора дернуло вперед.

Йона понимал, что он стремительно теряет силы.

В ботинке при каждом шаге хлюпала кровь.

Ему надо в больницу, и побыстрее.

Хвост ножом указывал на Йону, но не мог произнести ни слова. Он стал приближаться, рисуя блестящим лезвием знак бесконечности.

Надо обойти его, подумал Йона, задрать ему майку к горлу и скрутить ее жгутом, чтобы пережать кровеносные сосуды.

Хвост сделал ложный выпад, Йона отступил в сторону, понимая, что двигается слишком медленно. Лезвие сменило направление. Йоне пришлось блокировать его рукой, и острый металл оставил на внутренней стороне предплечья глубокий порез.

Собака рванулась.

Заорав от боли, Йона нырнул под нож, дернул Хвоста за обе ноги и опрокинул на спину.

Собака, волоча поводок, кинулась к ним, вцепилась Хвосту в руку и поволокла за собой, тряся головой и не разжимая челюстей.

Йона упал, схватился за ограду, чтобы подняться, поднял голову и увидел, как к нему проталкивается Лаура.

Хвост перекатился на спину и бил собаку ножом в шею, пока та не расцепила зубов.

Йона хотел подняться, но снова упал. От потери крови он почти обессилел. Сердце билось, охваченное паникой.

— Йона, Йона!

Лаура опустилась на пол и через звенья ограды протянула Йоне маленький кинжал на кожаном ремне.

Йона взял кинжал и выпрямился; от слабости он едва держался на ногах. Вцепившись одной рукой в ограду, он другой хотел перехватить кинжал, но уронил его. Лезвие звякнуло о металлические звенья ограды.

На него, шатаясь, шел Хвост. Одна рука у него была изорвана, и кровь стекала по пальцам.

— Сволочь, — прошипел Хвост и окровавленной рукой схватил Йону за горло.

Йона пытался отстранить его, но Хвост приставил к нему нож; оба дрожали от напряжения. Острие ножа медленно вошло между двумя ребрами.

Боль показалась еле заметной.

Кинжал поблескивал под ногами. Йона понял, что все еще держит ремешок в руках.

Публика взревела, несколько секций ограды полетели на пол.

Кровь лилась по лезвию ножа и дальше, по руке Хвоста.

Йона дернул ремешок к себе; кинжал взлетел вверх, описав сверкающую дугу. Йона перехватил его.

Зрители возбужденно вопили.

Пытаясь оторвать от себя Хвоста, Йона из последних сил воткнул кинжал ему в лоб.

По толпе зрителей прошел гул, а потом вокруг арены настала мертвая тишина.

Хвост шагнул назад раз, другой.

Рот сжался, шея в татуировках напряглась.

Кинжал крепко засел во лбу.

Кожаный ремешок свисал на лицо.

Хвост конвульсивно заморгал, вскинул руку и завалился назад.

Тяжелое тело рухнуло на пол, подняв облако соляной пыли.

Зрители орали, били ладошами по ограде, размахивали квитанциями.

Йона поковылял прочь, держась за бок.

Дыхание стало быстрым, прерывистым.

Кровь выхлестывала между пальцами.

Красная куртка Примуса мелькнула где-то за портовым краном. Красное пятно двоилось в глазах, росло, раскалывалось.

Йона прошел мимо погрузчика. Сердце усиленно пыталось компенсировать резко упавшее кровяное давление.

Лаура догнала Йону, и он оперся о ее плечо. Оба двинулись на выход из соляного склада.

— Свяжись с группой эвакуации, — задыхаясь проговорил Йона. — Пусть заберут меня, я буду возле этого немецкого ролкера.

— Если врачи не помогут тебе немедленно, ты умрешь.

— Ничего, не умру… Найди Эдгара, и убирайтесь отсюда побыстрее.

— Уверен?

Оба остановились, и Йона постарался покрепче зажать рану в боку.

— Он ждет в баре у выхода. — Он сделал шаг. — Эдгар что-то принял, ему, чтобы выбраться отсюда, нужна помощь.

Жара так и не спала, но небо затянуло облаками. В сером полумраке вырисовывались краны и баржи.

Йона нетвердыми шагами двинулся за красной курткой.

Фонарь, висевший на ролкере, отбрасывал неровный свет на две фигуры на пристани.

Примус разговаривал с молодым человеком, который держал в руках спортивную сумку из искусственной кожи.

Йона постоял, чтобы унять дыхание, и пошел к Примусу.

— Отличный бой, — сказал Примус, заметив Йону.

Йона обеими руками молча толкнул его в грудь. Примус перевалился через край пристани и полетел в темную воду, подняв белые брызги.

Парень с сумкой в замешательстве отступил.

Йона сделал шаг и прыгнул с пристани в воду. Он успел заметить, как его собственное отражение вспухает и разлетается от удара, и исчез в холодной воде. Опускаясь, Йона извернулся, заметил Примуса в облаке крови и пузырьков и схватил его за волосы.

Стук двух лодочных моторов казался под водой гулом. Йона оттолкнулся ногами и поплыл вверх.

67

Майка прилипла к спине, пот стекал между грудями и капал с носа. Мия, поглядывая на дверь, медленно жевала хлеб. Ким оторвала кусочек вяленого мяса, а остальное положила назад, в кормушку.

— Доедай, — в третий раз сказала Бленда.

Бленда старалась заботиться о них. Следила, чтобы они чистили зубы сеном, причесывались пальцами, читала им наизусть длинные отрывки из Послания к Коринфянам.

Иногда Бленде приходилось помогать бабушке не только с устройством бункера. Она вытаскивала во двор и выбивала персидские ковры.

Бленда даже пробовала водить грузовик.

Ким была напугана больше всех. Она рассказывала, как одну девушку убили за то, что та захотела пить, а другую удушили газом в камере смерти.

Во время вчерашней прогулки Мия и Ким дошли до фуры, стоящей на лесной опушке. Все это время бабушка не спускала с них глаз. Старая проржавевшая кровля лежала поодаль, на посыпанной гравием площадке. Сырые листья наметало на нее не один год, и жесть пошла трещинами.

Мия успела заметить, что из кровли можно выломать кусочки жести и сделать из них отличные пластины-заточки.

Сегодня она снова потянула Ким с собой, к грузовику.

Бабушка с Блендой во дворе между бараками развешивали на веревках белье.

Мия слышала злой голос бабушки, отдававший приказы, и доброжелательные ответы Бленды. Камешки похрустывали под ботинками.

— Пошли назад, — сказала Ким.

— Я только кое-что проверю.

Они зашли в тень под деревьями и остановились; от грузовика пахло машинным маслом. Мия сильно топнула по листу жести и оглянулась на барак. Надулась под ветерком белая простыня.

— Что ты делаешь? — Ким занервничала.

Мия опустилась на колени, подобрала обломок металла и сунула его себе в высокий ботинок, после чего попыталась отломать от листа жести еще кусок.

Ким испугалась; она хотела поднять Мию на ноги, но та продолжала упорно сгибать и разгибать жесть.

В щель сыпались чешуйки ржавчины.

Во дворе повесили очередную простыню; скрипнуло крепление бельевой веревки.

Добытый обломок Мия сунула к первому, в ботинок, распрямилась и отряхнула колени. Девочки, гуляя, пошли прочь.

Мия не могла сидеть и ждать, когда ее спасут. Она знала: никто из тех, кто остался в большом мире, не станет скучать по ней.

Мия доела свою порцию до конца, подобрала с пола и сунула в рот кукурузное зернышко и продолжила работу.

Она медленно и методично затачивала обломок жести о бетонный пол, накрыв руки паркой.

Мия уже пыталась обсудить возможность побега с другими девочками, но Ким была слишком напугана, а Бленда, похоже, верила, что все изменится к лучшему. Она твердила, что скоро они вернутся в господский дом, им снова дадут чистую одежду и золотые украшения.

— Если мы будем сидеть сложа руки, то помрем, — вполголоса сказала Мия.

— Ты ничего не понимаешь, — вздохнула Бленда.

— Я одно понимаю: нас караулит какая-то старуха. Еще я знаю, что если мы объединимся, то она против нас ничего не сможет.

— Никто не будет объединяться с тобой, — тихо сказала Ким.

— Но мы ее одолеем как нечего делать. Хватит и нас троих… я точно знаю, как действовать.

— Даже слушать не буду.

Мия замолчала. Когда жестяные заточки будут готовы, она сможет добиться помощи от Бленды и Ким.

Она научит девочек втыкать «кинжалы» в живот или в шею, в самые мягкие участки тела.

Надо нанести не меньше девяти ударов и считать вслух, чтобы было слышно.

Мия поплевала на пол, пристроила куртку поверх жестяного ножа и снова принялась за работу. В бараке раздался тягучий скрежет.

— Прекрати, — попросила Бленда.

— Ты это мне? — спросила Мия.

— Прекрати скрежетать, или чем ты там занимаешься.

Затачивать надо еще несколько дней. Когда обломки станут достаточно острыми, Мия порвет тряпку на узкие лоскуты, намочит их и накрепко обмотает рукояти.

Они с Ким спрячут свои кинжалы в карманах или складках одежды. Когда их в следующий раз выведут на прогулку, они перережут ремень-стяжку, но продолжат держаться за руки, а оружие спрячут. Бленда пусть улучит момент и рванет бабушкину палку к себе. Мия и Ким немедленно разделятся и нападут на бабушку спереди и сзади.

Девять глубоких ран — и все кончено.

Когда бабушка умрет, они помоются, отопрут все клетки, возьмут с собой воды и собаку и все вместе пойдут вдоль дороги.

Никто не сможет их остановить.

Руки у Мии дрожали от напряжения. Она пососала стертые в кровь пальцы, получше спрятала заточки, подползла к Ким и положила руку ей на плечо.

— Я знаю, что тебе страшно, — зашептала она. — Но я покажу, что надо делать. Я тебя не брошу, честное слово. Поедешь домой, к родителям, будешь дальше играть в гандбол…

Мия замолчала: во дворе остановилась машина.

Возбужденно залаяла собака, и Мия подумала — их нашли, вот и полиция, но, услышав, как Бленда умывается остатками воды и приводит в порядок волосы, поняла: прибыл Цезарь.

Засов подняли, дверь открылась, и бабушка втащила в барак матрас. Во дворе было темно, но свет все же падал на петли и металлические детали двери.

— Не хочу, не хочу, — тихо заплакала Ким, прижав к глазам кулаки.

Мия старалась успокоить ее, одновременно наблюдая за бабушкой. На той были клетчатая фланелевая рубаха и мешковатые джинсы. Лицо изрезано глубокими морщинами, острый нос придает лицу хмурый вид.

Бабушка хромала, и на груди у нее раскачивался большой амулет.

Она раздраженно отпихнула стоявшее на полу цинковое ведро, чтобы освободить место для матраса.

Ким отползла от Мии и забилась в дальний угол клетки.

Бабушка подошла к другой клетке и указала на Ралуку; та сразу выползла через дверцу. В длинную косу девушки набилась солома, под нечистым подолом грязной юбки белели голые ступни. Ралука легла на матрас лицом вверх; бабушка чем-то смочила тряпку и прижимала ее ко рту и носу девушки, пока та не потеряла сознание.

Дверь медленно приоткрылась от сквозняка, и в барак проник свет со двора.

Лицо у бабушки было грубым и морщинистым. Мускулистые плечи и шея, мощные предплечья, большие руки.

Бабушка взяла Ралуку за подбородок, недовольно рассмотрела ее и поднялась, опираясь на палку.

— Выходи, — велела она Ким.

— Не хочу. Я себя плохо чувствую.

— Мы должны исполнять свой долг.

Бабушка вставила бледно-желтый шип в щель на конце палки.

Шип был похож на маленький клык.

Изучив его, бабушка снова посмотрела на Ким узкими глазками.

— Пожалуйста, не колите меня, не надо… Я выйду и вознесу хвалу Господу, и тряпку приму, и буду лежать не шевелясь, — умоляла Ким, прижавшись к стенке клетки.

Бабушка просунула палку сквозь прутья и острием ткнула Ким в плечо.

— Ай…

Ким потерла плечо, запачкав пальцы кровью.

— Ну вылезай, — проговорила бабушка, вынимая острие из палки.

Ким выползла из клетки и, нетвердо ступая, пошла к матрасу. Она пыталась подавить плач, и звук был, будто она икает. Дверь барака со скрипом затворилась, и снова сгустилась темнота.

— Ложись.

Мия едва дышала; в полутьме она неотрывно смотрела, как сильно ослабевшая Ким, держась рукой за прутья, опускается на матрасе на колени, ложится на бок рядом с Ралукой и расслабленно затихает.

Бабушка, раздраженно вздыхая, стянула с той и другой юбку, шорты и белье и уложила девушек ровно, после чего поднялась и вышла.

Дверь распахнулась, и на лежащих рядом девушек упал свет. Голое тело ниже пояса у обеих было грязным и истощенным.

Залаяла собака, во дворе послышались шаги, что-то с грохотом бросили в тачку.

Мужской голос зло прокричал бабушке:

— Чем я провинился? Я даю им всё, я не уклоняюсь от своего долга…

— Дело не в тебе, — заговорила бабушка, — дело в…

— Если так пойдет и дальше, я их всех перережу, — оборвал ее Цезарь.

Его шаги приближались, бабушка хромала следом.

— Они здесь только для тебя и только тебе принадлежат, честное слово. Они благодарны тебе и полны гордости…

Дверь рывком отворили. Цезарь бросил мачете на пол и подошел к матрасу, на котором лежали усыпленные девушки.

— Если бы вы знали, как вы прекрасны, — хрипло проговорил он.

Дверные петли взвизгнули, и Цезарь повернул голову. В свете, проникшем со двора, Мия мельком увидела вздернутый подбородок и бледные губы.

Цезарь снова отвернулся, и на темном лице блеснули очки.

Мия тихонько отползла в сторону, чтобы свет не попал на нее, когда дверь откроется в следующий раз, и сжалась. Заточка еще недостаточно острая, она не поможет.

Цезарь опустился за колени и сбросил Ким с матраса, не глядя на нее.

Дверь приоткрылась, свет пролился на бетонный пол. Цезарь раздвинул Ралуке ноги.

Увидев липкую от крови промежность, он оттолкнул девушку и выпрямился.

— Ладно, понимаю. Но пострадаю не только я. — Он говорил, часто дыша. — Я смогу нести свой крест, смогу омыться, очиститься…

Цезарь плюнул на Ралуку и утерся тыльной стороной ладони.

— Я знаю, вы считаете себя умными, думаете, что можете лишить меня душевного равновесия. Но у вас ничего не выйдет, на этот раз — не выйдет.

Мия не решалась сказать, что у Ралуки сегодня болит живот, но что никто не знал, что у нее начались месячные.

— Как бы мне хотелось, чтобы мы снова жили в доме все вместе, — мрачно проговорил Цезарь.

Мия успела увидеть, что он поднимает с пола мачете, и дверь захлопнулась.

Стало трудно понять, что происходит.

— Но если я вас прощу, вы решите, что законы можно не уважать.

Снова протянулся луч света. Мия увидела, что Цезарь схватил Ралуку за волосы и задрал ей голову.

— Вам хочется именно этого. — И он приставил лезвие ей к горлу. — Кто-нибудь желает занять место Ралуки?

Капли брызнули на край цинкового ведра с таким звуком, словно пошел частый дождь. Из глубокого разреза полилась кровь.

Чтобы не закричать, Мия зажала себе рот; она крепко зажмурилась, сердце стучало, как бешеное. Ралука пребывала в наркотическом сне, а Цезарь перерезал ей горло за то, что у нее месячные.

Мия не верила собственным глазам.

Мачете со звоном упало на пол.

Пульс грохотал в ушах.

Когда Мия снова открыла глаза, Цезарь лежал на Ким.

Матрас пропитался кровью Ралуки и с одной стороны потемнел.

Ким не сознавала, что ее насилуют, но знала, что это должно произойти. Когда она очнется, в промежности будет больно.

68

О том, что произошло после прыжка в воду, у Йоны остались только обрывочные воспоминания. Когда служащие группы особого назначения втащили их с Примусом в резиновую лодку, он был почти без сознания — как будто балансировал на краю бездны. Йону быстро перевезли к другому берегу бухты, к теплоэлектростанции, где уже садился вертолет скорой помощи.

В Каролинской больнице ждала команда хирургов и анестезиологов. Жизненно важные органы не пострадали, но жизни Йоны угрожало сильное кровотечение, у него была четвертая — самая опасная — стадия гипогликемического шока. За время операции ткани насытили кислородом, поврежденные сосуды лигировали, из брюшной полости откачали жидкость, произвели массивное переливание крови, ввели кристаллоиды и фактор-препараты.

На следующий же день Йона встал и прошелся по коридору, но всего через полчаса ему пришлось вернуться в кровать.

Накануне вечером позвонила из Рио-де-Жанейро Валерия. Ночью у ее сына родилась дочь. Йона ни о чем не упомянул, но Валерия поняла, что он ранен, и спросила, не нужно ли ей прилететь.

— Нет, но если тебе нужна помощь с малышом, я могу прилететь в Бразилию.

Йона как раз успел пообедать, когда в дверь постучали. На ногах у Марго и Вернера синели целлофановые бахилы.

— Цветы в отделение приносить не разрешают, — пожаловался Вернер.

— Лаура и Эдгар уволились. А у тебя такой вид, как будто ты получил от меня нагоняй, — сказала Марго.

— Но мы нашли Примуса. — Йона поднял на нее глаза.

— Молодцы.

— И я привел его с собой.

— Невероятно, — пробормотал Вернер.

— Так что я говорил, Марго? — Йона так и не спускал взгляд с начальницы.

— В смысле?

— Ты не верила, что…

— Верила, верила. Я же сама дала добро…

— Марго, — спокойно перебил Вернер.

— Ну что вы от меня хотите? — улыбнулась Марго.

— Кто был прав? — спросил Йона.

— Ты, — признала Марго и тяжело села на стул для посетителей.



Пришедшая из Европы жара задержалась в Швеции надолго. По всей стране было запрещено разводить костры; уровень воды опасно понизился. Говорили о температурном рекорде и экстремальных погодных условиях, но шведы все равно радовались жаркому лету.

Йона, опираясь на Нолена, вышел из больницы.

Белые сиденья «ягуара» почти обжигали, кондиционер на жестяной крыше гремел, как дождь.

Нолен помог Йоне застегнуть ремень безопасности, завел машину и прямо через островок безопасности выехал на нужную полосу.

— В детстве мне как-то подарили медведя, который умел рычать, — сказал он. — Три дня я держался, а потом вскрыл его и достал рычалку.

— С чего ты об этом вспомнил? — улыбнулся Йона.

— Ни с чего. У тебя самый обычный вид, — заверил Нолен и включил дальний свет.

Когда Люми была маленькой, вспомнилось Йоне, она каждое утро объявляла, что ей приснился плюшевый мишка. Наверное, или он, или Сумма так воодушевились, когда она сказала про медведя в первый раз, что с тех пор крепко держалась этой истории.

Нолен свернул к больнице Святого Йорана, загнал машину одним колесом на тротуар и погудел какому-то пешеходу, чтобы тот посторонился.

Йона сказал: «Спасибо, что подвез» и, тихо охнув от боли, выбрался из машины. Он медленно подошел к подъезду № 1, постоял на лестнице, переводя дух, и на лифте поднялся в психиатрическое отделение.

Когда бойцы группы особого назначения вытащили Примуса из воды, тот заявил, что он — бойцовская собака, и пытался перекусать всех, кто оказался рядом с ним.

Посовещавшись с прокурором, полицейские отправили его в больницу Святого Йорана. У палаты Примуса дежурили двое полицейских в штатском.

Йона вышел из лифта и предъявил в регистратуре служебное удостоверение.

Через несколько минут к нему вышел главный врач отделения, Майк Миллер.

— Вы нашли Примуса, — констатировал он.

— Да. Как его самочувствие?

— Получше, чем ваше.

— Отлично.

— Может, мне лучше присутствовать на допросе?

— Спасибо. Думаю, не нужно, — ответил Йона.

— Примусу очень хочется выглядеть уверенным в себе, но он хрупкий, ранимый человек. Помните об этом.

— Моя главная цель — не дать людям погибнуть.

Они прошли по коридору мимо запертых застекленных дверей, мимо пустого зала дневного пребывания и остановились перед комнатой для посещений.

Йона поздоровался с обоими полицейскими, дежурившими у двери, и предъявил служебное удостоверение.

Майк ввел очередной код, открыл дверь и впустил Йону. В комнате царила полутьма, пахло санитайзером.

У стены стояло пластмассовое ведро со старыми игрушками.

Примус Бенгтсон — волосы собраны в хвост, мягкая джинсовая рубашка навыпуск — сидел на одном из четырех стульев, составленных вокруг покрытого цветастой клеенкой столика.

Морщинистое лицо выглядело сонливым, глаза полузакрыты, рот открыт. Санитар, сидевший в глубине комнаты на подлокотнике дивана, смотрел в телефон.

Йона подошел к столу, вытащил стул и сел напротив Примуса.

Они спокойно смотрели друг другу в глаза.

Йона включил запись, представился, назвал число и время и перечислил присутствующих в комнате.

— Ладно. Но я не хочу, чтобы я ассоциировался с его смешными ручонками. — Примус кивнул на санитара. — Посмотрите на него. Разве кто-нибудь захочет с ним переспать? Биология как она есть… Восемьдесят процентов женщин жаждут внимания двадцати процентов мужчин — лучших, самых красивых, самых успешных… И поскольку решают в нашем мире женщины, большинство мужчин или превращаются в рогоносцев, или вообще оказываются на обочине.

Надо извлечь пользу из нарциссического высокомерия Примуса, подумал Йона. Он сейчас не в том положении, чтобы рассуждать об этике. Предварительное расследование сузилось и превратилось в стрелку, которая, протыкая Примуса насквозь, указывала на Цезаря.

— Вы работаете на Стефана Николича, — начал Йона.

— Работаю? Я живу среди объедков и костей, которые падают на землю.

Примус облизал тонкие губы и спокойно посмотрел на Йону. Светло-зеленые глаза цветом походили на воду в неглубоком озере.

— Крупные выигрыши происходят не без поддержки Стефана… и тут появляюсь я — мальчик на побегушках. Я же все-таки семья, он мне доверяет…

— Несмотря на ваши связи с Цезарем?

— Понятия не имею, о чем вы. Я думал, ваше дело — отслеживать наркотики.

— Мы расследуем убийство Йенни Линд, — спокойно сообщил Йона.

— Да? И какой реакции вы от меня ждете? — Примус почесал лоб.

— Ее убили на детской площадке в парке при Обсерватории.

— Я никогда не имел дел с человеком по имени Цезарь. — Примус выдержал взгляд Йоны, не мигая.