Что ж, подобный фанатизм меня вполне устраивал. Иногда лишь благодаря фанатизму можно чего-то добиться.

Силясь восстановить речь, я продвигался со скоростью крейсера: прошло всего две недели, а я уже произносил фразы из трех слов, перестал смущаться, когда приходилось говорить со знакомыми и незнакомыми людьми. Пусть думают что хотят, мне нет до этого дела; на карте — моя собственная жизнь, а это в шкале моих ценностей значительно превышало чужое мнение и сочувствующие взгляды.

Я решил последовать категорическим настояниям Матусалема и купить еще один мобильный телефон, а Милан поможет мне в мутноватом деле получения номера, не привязанного к удостоверению личности.

Был зенит короткой рабочей недели с целой чередой праздников, поэтому я надел рейтузы и куртку с капюшоном и побежал по площади в направлении парка Флорида.

Мы с Альбой вернулись на наши старые беговые маршруты; темные улицы города обеспечивали анонимность и близость, которых так недоставало в полицейском участке.

Я нашел ее в Эль-Батане. Она бежала сосредоточенно, стараясь не терять ритм: чуть более расплывшаяся талия, чуть меньшая скорость, осторожность в движениях. Что-то в ней меня обеспокоило; тревога возникла на подсознательном уровне, да так и осталась где-то в дальних отделах мозга, чтобы ничем не омрачить нашу встречу.

Я был подготовлен аналогово, как сказал бы Матусалем, вооружившись записной книжкой и ручкой. Сделал ей знак рукой, и мы побежали бок о бок в направлении проспекта Сан-Пруденсио.

— Ты бежишь… — набравшись храбрости, начал я.

— Да, продолжай.

— … в сто… рону?..

— Арментии, — закончила она.

— Я х… хочу кое-что тебе сказать.

«Это важно», — добавил я взглядом.

— Конечно, Унаи. Хочешь, остановимся?

— Да, так лучше, — ответил я и достал из кармана записную книжку. Альба покосилась на нее, не понимая.

«Присядем на скамейку», — написал я.

Слева от нас виднелись шале; огни сообщали о том, что их жители просыпаются. Туман на набережной был настолько густым и низким, что мне пришлось отыскать скамейку под уличным фонарем, чтобы видеть хоть что-нибудь. Мы подошли к каменной арке, в которой стоял святой Пруденций, покровитель нашего города. Пожилой епископ смотрел на нас с беспокойством.

Было промозгло, на рейтузах оседали капельки влаги, день обещал быть холодным.

«Боюсь, у меня взломали телефон. Две недели назад дед бросил его в воду, и я отдал аппарат одному специалисту, не имеющему отношения к полиции, чтобы он восстановил информацию: контакты, фотографии и прочее… Его ник — Голден Герл. Она была — да и продолжает быть — человеком, которому я полностью доверяю. Но другой мой специалист, Матусалем, тот самый хакер, который помогал Тасио Ортису де Сарате, следит за мной по просьбе того же Тасио. Он предупредил, что с тех пор, как я отдал Голден Герл в починку свой телефон, она посещает «Дип веб», интересуется шокерами «Тейзер» и прочими вещами, связанными с расследованием».

Альба прочитала абзац и кивнула.

Я перевернул страницу и продолжил:

«Надо проследить за Голден Герл. Она — очень опытный хакер, и придется выработать особую стратегию, хотя в первую очередь я заведу новую симку с новым номером, где будут только Эстибалис, Милан, Пенья и ты. Для личной переписки добавлю брата и дедушку. На всякий случай. Нужно решить, чем именно мы продолжим делиться на моем старом мобильном телефоне и что перенесем в новый, чтобы Голден ничего не заподозрила. В любом случае я больше не могу делать на экране записи, касающиеся работы, или совершать звонки, связанные с расследованием. Оказывается, за всем этим шпионят».

— Два вопроса: как ты думаешь, какое отношение имеет эта Голден к водным ритуалам?

— Понятия не имею, — ответил я вслух. — Еще… вопрос?

— Почему, черт возьми, инспектор Айяла, вы не передали свою карту памяти нашим компьютерщикам или Милан?

Я воспользовался моментом и присмотрелся к ней повнимательнее. Альба набрала пару килограммов, ее продолговатое лицо округлилось. Тонкие руки чуточку опухли. Она явно устала, под глазами залегли тени, и мне захотелось предложить ей пойти ко мне и немного поспать, как в то летнее утро.

«Потому что на карте памяти сохранились сообщения в «Ватсапе», которыми мы обменивались в августе. Прости, Альба, я их не удалил. Иногда мне нужно было их перечитать, они давали мне силы. И я не хотел, чтобы о нас все знали. А они узнали бы. Я не мог тебя подставить».

Прочитав мою запись, Альба покраснела. Она взяла меня за руку, нежно ее пожала и поблагодарила взглядом. А потом снова стала помощником комиссара.

— Ты ее подозреваешь? — спросила она, указывая на строчки в блокноте.

— Голден? Конечно, нет, — произнес я вслух.

«Какого черта мне ее подозревать», — подумал я.

«Пожилая женщина, недавно перенесшая операцию на бедре, она просто не может совершить такие убийства», — записал я в блокноте.

Некоторое время Альба молчала, размышляя над моими словами, затем расстегнула теплую жилетку и машинально, словно меня рядом не было, погладила живот. Я с трудом удержался, такую нежность вызвало у меня это движение, но, видимо, мне это не удалось, потому что в уголках ее губ мелькнула едва заметная улыбка.

«Скоро живот станет заметным. Расскажешь про это на работе?» — написал я.

— Да, надо бы поговорить с комиссаром Мединой до того, как поползут слухи. Никогда не думала, что мне будет так сложно обсуждать личные вопросы на работе, тем более на такой, как наша.

«Я никогда не спрашивал тебя, почему ты ее выбрала…»

— Ты действительно хочешь, чтобы мы сейчас говорили о моей жизни?

«Я почти ничего о тебе не знаю. И хотел бы кое-что узнать. Многое. Все».

Альба склонилась слишком близко к блокноту; это движение мне не понравилось.

— Ты в порядке?

— Да… Нет… Не знаю, в глазах все как-то поплыло… Думаю, это из-за тумана.

— Вернемся? — обеспокоенно предложил я.

— Нет, все в порядке, — возразила она. Я был рад, что мы разговариваем сидя; было заметно, что она плохо себя чувствует. — Ты спрашиваешь, почему я выбрала такую работу… Это случилось в старших классах, мне тогда было семнадцать. Я уже говорила, что была застенчивой девушкой, толстой и закомплексованной из-за обстоятельств моей жизни и скандала в Мадриде, связанного с финансовыми неурядицами маминого импресарио. Мы поселились в Лагуардии, пытаясь вести нормальную жизнь. В соседнем классе учился парень, его звали Альваро. Я была от него без ума, хотя в него были влюблены и другие девочки.

Я не был ревнив, к тому же не имел права ревновать к ее прошлому, но в горле застрял комок: «Как жаль, что это был не я».

— С нами училась девушка по имени Марта. Она была самая настоящая альфа, любила доминировать. Марта тоже за ним бегала, но, как ни странно, Альваро больше нравилась я. Думаю, он играл с нами обеими, чтобы заставить ревновать, хотя я этого не понимаю. Однажды Альваро предложил мне остаться у него на ночь. Самое настоящее свидание. Первое в моей жизни. В тот вечер мы договорились встретиться в парке неподалеку от маминого отеля, в садах Кольядо, рядом со статуей баснописца Саманьего. Я надела туфли на каблуках, юбку, накрасила губы маминой помадой. Не представляю, как Марта об этом узнала. Может быть, он сам ей сказал, чтобы она приревновала и в конце концов тоже согласилась с ним переспать… Так вот, вместо Альваро появилась компания девчонок, тусовка Марты, к тому же с ней во главе.

Альба грустно улыбнулась, словно набираясь сил для того, что должна была рассказать дальше. Я сжал ее руку; мне хотелось ободрить ее, сказать: «Все в порядке, успокойся».

— Они шли за мной по парку, оскорбляя меня. Я прибавила шагу, но они не отставали. Я вела малоподвижный образ жизни, весила сто двенадцать килограммов, и это при росте метр семьдесят четыре… И вот я побежала. Я понимала их намерения, к тому же их было пятеро. Я бежала с трудом, задыхаясь; вскоре началась тахикардия, сердце не справлялось с весом. Девчонки набросились на меня, я получила удар ногой в живот от Марты, и меня вырвало. Нельзя было вести себя так наивно и разгуливать по пустынному парку среди ночи, как бы хорошо я его ни знала…

Я так нервничала из-за предстоящего свидания с Альваро, что почти не смотрела вокруг себя и не увидела девчонок вовремя, пока они не подошли ко мне сзади. Мой добрейший папа слишком опекал меня всю жизнь, повсюду меня сопровождал, но в тот день защитная скорлупа наконец треснула.

В то лето я в одиночку отправилась по Камино-де-Сантьяго; родителям соврала, что иду с друзьями. Почти восемьсот километров пути я прошла за двадцать дней, то есть в день проходила по сорок километров. Дойдя до площади Обрадойро[35], я потеряла двадцать два килограмма и больше их не набирала, потому что не прекращала заниматься спортом ни на один день. Я прошла курсы самообороны в Логроньо, а потом поняла, что хочу чувствовать себя полезной, а заодно разыскать импресарио моей матери, посадить за решетку и вернуть ей деньги, чтобы избежать новых штрафов за отель. Я пошла учиться, решила стать эртцайна[36]. Я отследила все перемещения деда после того, как тот сбежал. Но затем след его затерялся в Чили. Думаю, он уже мертв, но до сих пор не знаю, куда он девал деньги. Мама не в курсе моего расследования.

Альба умолкла. Выглядела она неважно; может быть, виной тому были тяжелые воспоминания, но я беспокоился, потому что она хваталась за живот всякий раз, когда умолкала.

— Что касается Марты, то она стала фигурантом одного из первых моих вызовов, когда спустя годы я уже работала в полиции. Он поступил от одного из жителей Лагуардии; мы явились по указанному адресу, и я обнаружила их обоих. Марта была замужем за Альваро; она постарела, на лице ее темнели синяки. Мне самой пришлось надеть наручники на Альваро, того парня, которому я без колебаний сказала бы «да». Лишь взбучка, которую задала мне Марта, удержала меня в то лето от свидания с ним. У Марты была дочь, с ней он тоже плохо обращался. Я позаботилась о том, чтобы их обеих поместили в центр для женщин — жертв гендерного насилия. Сейчас Альваро запрещено к ним приближаться. Марта время от времени звонит мне; мы встречаемся, пьем кофе, притворяемся подругами. Я выслушиваю ее истории о попытках переделать жизнь, но ей приходится трудно. Окончив школу, учиться дальше она не стала, засела дома. Альваро уверял ее, что его зарплаты будет достаточно. Замуж она вышла рано и никогда не работала. Он держал ее взаперти. Не представляю, какое будущее ее ждет.

«Зачем ты с ней общаешься? Ведь когда-то она подняла на тебя руку», — с трудом написал я.

— Потому что Марте нужен якорь, нужны подруги. Это что-то вроде общественной жизни. Чтобы Альваро снова ее не соблазнил и она к нему не вернулась. Не знаю, для кого я это делаю — для нее или, может быть, для ее дочери, — но мне невыносима мысль, что я могла бы оказаться на ее месте, и я не хочу, чтобы он победил.

— Ты выбираешь… смертельно опасных мужчин, — прокомментировал я вслух. Хотя стоило ли бросать камни в собственный огород?

— Это ты и про себя тоже?

«В какой-то степени, — написал я в блокноте. — Я слишком потрясен событиями последних трех лет, чтобы быть нормальным человеком, к тому же у меня есть зависимость от работы. В расследовании серийных убийств нет ничего хорошего, сплошная одержимость, а я и так склонен к одержимости по своей природе. Мне недостает качеств, чтобы быть хорошим психологом-криминалистом, я не умею вовремя переключаться, я слишком быстро теряю объективность. Жить со мной — значит жить в постоянном напряжении: выследить одного преступника, дождаться появления следующей серии убийств… Тебе нравится такая жизнь? Так ты хочешь жить? Разве ты не предпочла бы нечто более спокойное?»

— Я уже вышла замуж за более спокойного. Это был король спокойствия, воплощение безмятежного сосуществования…

«От этого ты бежишь? Боишься, что снова обманут?»

Наверное, я не должен был этого говорить. Представляю, как прозвучал для нее этот вопрос. Лицо ее изменилось, она вспыхнула. Посмотрела на меня сердито, гневно вскочила, не переставая держаться за живот.

— Твои чувства ко мне, — сказала она наконец, — те эмоции, которые я в тебе вызываю, подлинны, непроизвольны. У тебя все тело напрягается, когда я появляюсь. Весь твой невербальный язык кричит о том, как сильно на тебя действует мое присутствие. Чувства твои реальны, это не уловка, чтобы лишить девственности неуверенную в себе подружку, как в случае с Альваро, и не способ поучаствовать в расследовании, как у Нанчо. Я не нужна тебе, тебе не нужен никто, кроме деда и брата, — и все-таки ты здесь, несмотря на все проблемы.

«Ты хочешь быть со мной только из-за моих чувств? — написал я дрогнувшей рукой. — Я тоже не хочу быть для тебя необходимостью, мне тоже нужно, чтобы отношения со мной не были стратегией, убежищем, лейкопластырем».

— Лейкопластырь… Надо же такое выдумать… — прошептала она. — Иногда ты ведешь себя со мной, как с дочерью. И называешь себя «лейкопластырем»…

Но закончить фразу Альба не успела. Ее лицо исказилось от боли, пригвоздившей меня к скамейке. Она рухнула на землю, прежде чем я успел ее удержать.

А над обледеневшим газоном теплилась заря.

27. Больница Чагорричу

7 декабря 2016 года, среда

Я даже не смог позвонить по номеру 112 и вызвать «Скорую». Точнее, цифры-то я набрал, но пролепетал лишь «Сан… Пруденсио» и нажал отбой, бессильно сжимая руку потерявшей сознание Альбы. Отправил отчаянное сообщение по «Ватсапу» Эстибалис, умоляя небеса, чтобы в это время у нее был включен телефон: «Вызови «Скорую» на бульвар Сан-Пруденсио. У беременной 40-летней женщины судороги, сознание спутано».

Я увидел смайлик с поднятым большим пальцем и понял, что помощь уже в пути.

* * *

Это был долгий, мучительно долгий день. Альбу увезли в больницу Чагорричу; обследование проходило ужасающе медленно. Я не знал, потеряла ли она ребенка, бьется ли ее сердце. Ответом мне было молчание и снисходительные взгляды персонала.

Я позвонил ее матери в отель в Лагуардию и максимально терпеливо, с помощью множества бессвязных слов кое-как объяснил, что произошло. Она прибыла через час; теперь мы оба были рядом с Альбой.

Я с ума сходил от беспокойства за Альбу. Однако новый поворот событий совершенно выбил меня из колеи: она ожидала девочку. Я сразу почувствовал, что девочка — моя дочь, еще с того момента, как Альба заговорила со мной об этом, еще в Арментии. У меня будет дочь. Мне было безразлично, что ее биологический отец — Нанчо. Его не было рядом, чтобы воспитывать девочку. Рядом был я.

Да, я был рядом.

Диагноз сообщили поздно, было уже почти темно: эклампсия, осложнение преэклампсии беременных. Альба знала про это, у нее бывало высокое давление, ее наблюдали. Но мне она ничего не сказала, не поделилась со мной. Молчала все это время. Я такого отношения не заслужил.

После введения антигипертензивных препаратов обе, мать и дочь, были вне опасности. Да, мы могли их навестить. Нет, мы не должны утомлять мать. Да, Ньевес останется ночевать. Нет, мне не нужно оставаться. Пусть вернется домой, сказала Альба голоском колибри, пусть отдохнет. Как будто кто-то способен сомкнуть глаза, когда ему заявляют, что у него будет дочь.

Эсти отправилась к Альбе в больницу, как только в Лакуа закончился рабочий день. Она привезла коробочку трюфелей «Гойя», я так и не понял, для Альбы или для меня. Я не удержался и сунул несколько конфет в карман — так или иначе, меня ожидала бессонная ночь. Они улыбались, пожимали друг другу руки, о чем-то шушукались. Альба отключила режим строгой начальницы — теперь она была всего лишь улыбчивой и усталой женщиной с непростой беременностью, которая неизвестно чем кончится. Любого человеческого участия было мало, чтобы поддержать ее. Я готов был поцеловать Эстибалис в лоб и заключить ее в крепчайшие объятия Кракена.

Я сдержал себя — этого не стоило делать.

Я уже возвращался домой, когда в одном из навощеных коридоров больницы столкнулся с комиссаром Мединой.

— Я только что узнал, — скорбно произнес он своим низким голосом. — Могу я навестить ее?

Я отрицательно покачал головой и указал на часы, чтобы аргументировать свой отказ. Было уже поздно, время посещений давно закончилось, и, когда я закрыл дверь в палату, Альба спала.

— Хорошо, тогда приду завтра. Хотел нанести ей личный визит… Но меня привели сюда также и профессиональные дела. Вы руководили расследованием дела ее мужа…

Я кивнул, немного насторожившись. Я не понимал, куда он клонит.

— Видите ли, полицейский участок — это рассадник всяческих слухов и сплетен, и я должен заранее знать, что именно отвечать на вопросы сослуживцев и как заместитель комиссара хотел бы представить эту ситуацию. Вы, наверное, в курсе… Видите ли, если у нее девятнадцать недель беременности, значит, она забеременела в августе, и ее сын…

«Дочка», — написал я на мобильном и показал Медине.

В этот момент у меня начисто вылетело из головы предостережение Матусалема: моя жизнь не должна отражаться на экране мобильного и прочих гаджетов. Мне было не до того; я начисто забыл, что надо действовать осторожно, защищать себя, мыслить ясно и быть стратегом. Я впервые чувствовал себя отцом, всецело заботившимся о женщине, которая сводила меня с ума, и нашей с ней общей дочери.

— Хорошо, ее дочь, — поправился он. — Я лишь хотел сказать, что если отец ее дочери — наш серийный убийца…

— Я отец ее дочери, — перебил я Медину. Я произнес это вслух, и ответ прозвучал как удар хлыста — четкий и громкий, в нем слышались ярость и решимость. — Я отец, — подтвердил я.

И на ходу сочинил благочестивую ложь, чтобы защитить их обеих. Написал на мобильном и повернул экран так, чтобы он оказался прямо перед изумленной физиономией Медины.

«Заместитель комиссара находилась в процессе развода с мужем, несмотря на то, что юридические процедуры еще не начались. У нас с ней были отношения, и ребенок мой. Мы держали это в секрете, так сложились обстоятельства. Заместитель комиссара собиралась в ближайшее время поставить вас в известность. Я знаю, что вы ее поймете, хотя это непросто. Прошу вас не распространять эту новость до тех пор, пока заместитель комиссара не будет в состоянии поговорить с вами лично; но, разумеется, вы можете и должны пресечь все намеки на то, что отец нашей с ней дочери — Нанчо».

Я не хотел, чтобы Альба страдала от позорного клейма — родить ребенка от серийного убийцы. Я лгал ради нее самой и ради девочки: было бы несправедливо взвалить на малышку такой груз.

Предстояло выяснить, позволит ли мне Альба остаться в ее жизни и в жизни ее дочери, уточнить свою роль в этой трагикомедии. Возможно, я с самого начала вел себя неправильно. Но теперь мне предстояло защитить обеих от памяти, которую Нанчо оставил по себе в Витории. Это был единственный способ развеять досужие слухи.

Какая ирония! Только теперь я понимаю, что в тот момент подписывал свой смертный приговор…

28. Больничные сады

8 декабря 2016 года, четверг

Был выходной, но, несмотря на раннее утро, когда пациентов будят, чтобы взять у них первые анализы мочи и крови, я уже был в больнице Чагорричу. Мать Альбы спала на зеленом кожаном диване; эта женщина и во сне выглядела элегантно. Даже на больничном диване она сохраняла свою стать.

Я осторожно разбудил ее, стараясь, чтобы Альба не проснулась. По моему умоляющему взгляду Ньевес поняла мои намерения и оставила меня с дочерью наедине, в неудобном кресле, которое я придвинул к кровати.

Я не спешил будить Альбу — был слишком растерян, глядя на ее чуть выпирающий живот, укрытый одеялом. Хотел протянуть руку и сказать ему: «Не тревожься, малышка, папа рядом, он не даст тебя в обиду», — но не решился.

Похоже, эта необыкновенная девочка умела читать мои мысли и разбудила мать, потому что в этот момент Альба открыла глаза. Медленно, словно возвращаясь из небытия.

— Доброе утро, Альба. Как себя чувствуешь? — Признаюсь, эту фразу я долго репетировал.

— Шесть слов. Ты сказал шесть слов. — Она улыбнулась, несмотря на усталость, написанную на лице, и мешки под глазами.

— Дай мне еще месяц, и я… произнесу целую речь.

Альба засмеялась, но я не хотел, чтобы она смеялась. К этому я пока не был готов. Теперь предстояло самое трудное. Я хотел поговорить с ней устно, без блокнота. Всю ночь я готовил нужные фразы. Короткие, емкие, самые важные, которые остаются в памяти до глубокой старости.

— Комиссар знает, — сообщил я.

— Что знает?

— Он приходил вчера вечером.

— И что он знает? — настаивала она.

— Что вы с Нанчо уже практически разошлись, и мы с тобой были вместе.

Альба задумалась. Фраза получилась не очень, я и сам это понимал, но на большее я пока был не способен.

— Зачем? Зачем ты ему сказал?

— Я сказал, что ребенок мой, что у меня нет никаких сомнений.

Альба посмотрела на свой живот, словно разговаривала не со мной, а с девочкой, а меня исключили из этого телепатического диалога.

— Ты сделал это для нее, — сказала она наконец.

— На работе сомневаются, Альба. Никто не должен думать, что…

— Что это дочь Нанчо.

— Это очень тяжелое бремя, ребенок такого не заслуживает.

— Надо же, ты ее защищаешь… Не знаешь, твоя ли она дочь, и все равно защищаешь…

— Позволь мне это сделать. Ты и я… Ты сама должна решить, существуем ли мы вместе — ты и я. И позволь мне взять на себя остальное.

— Итак, мы всем расскажем, что я уже рассталась с Нанчо, что мы с тобой в августе были вместе и ребенок может быть только от тебя.

— Да, и это будет единственная версия. Всегда. Без колебаний. — Я повторял эти слова как мантру. Мы должны держаться за эту версию вместе всю жизнь. Две жизни. Ее и мою.

— А что, если девочка похожа на Нанчо?

— Пусть. Он был славным парнем, когда не убивал, — вырвалось у меня.

Альба посмотрела на меня так, словно собиралась вонзить в меня иголку, соединенную с капельницей. А потом рассмеялась. Рассмеялась от души.

— Ты прав, он действительно был славным парнем. Особенно после всего того, что сделал.

Я тоже засмеялся, но мысленно попросил у Мартины прощения за это кощунство. И все же мы обязаны были посмеяться над этим, смириться с ситуацией, быть сильнее обстоятельств, которые вот-вот должны были на нас обрушиться.

Хотя эфемерного единодушия было недостаточно. Я потянулся к Альбе, словно желая придать ей силы, но она убрала руку.

— Унаи, что касается нас с тобой… Я пока не могу дать тебе ответ. Сейчас для меня важнее другое. Я должна набраться сил к тому времени, когда попрошу выписку и вернусь к работе. Хочу самостоятельно справиться с тем, что ждет меня в участке. А потом я приму решение про нас с тобой, хорошо?

«Что ж, звучит оптимистично», — подумал я.

— Конечно. Можно я зайду к тебе днем? — спросил я перед уходом.

— Ты можешь видеть свою дочь в любое время, Унаи. Приходи, когда захочешь.

Одной этой фразы было достаточно, чтобы во вселенной стало светлее.

Я вышел в коридор и увидел Ньевес, которая ждала меня, прислонившись к стене.

— Идем, Унаи. Я провожу тебя до дверей.

— Конечно, — ответил я.

Какой-то пациент в металлических ходунках на колесиках искоса поглядывал на нас. Непонятно, кого из нас двоих он узнал — Кракена или бывшую актрису.

Ньевес делала вид, что ничего не замечает, я ей подыгрывал.

Мы шагали вдвоем, обходя больных и санитаров в белых бахилах, до самых входных дверей. Вышли на улицу и пересекли парковку. Мимо проезжали машины; их водители, защищенные кабиной от промозглого утреннего холода, сосредоточенно размышляли о делах, которые сулил предстоящий рабочий день.

Я наблюдал за ними без зависти: скоро я тоже стану одним из них.

— Я восхищаюсь ею, — не удержалась Ньевес.

— Что?

— Восхищаюсь Альбой.

«Вы даже не представляете, как восхищаюсь Альбой я…» — хотелось сказать мне, но я удержался.

— Меня всегда поражала ее зрелость, ее сила. Можешь себе представить, каково это — иметь дочь, которая никогда ни на что не жаловалась?

Я улыбнулся. Это было очень похоже на Альбу: не жаловаться никогда и ни на что.

— Из всего, что я когда-либо делала в жизни, она — мой лучший результат, лучшее мое произведение. Она не сломается. Эта беременность, какой бы тяжелой она ни была, ее не сломает. Она знает, что такое потери. Куда страшнее обнимать мертвого ребенка. Она приняла решение. Ты кажешься мне хорошим человеком, и я не собираюсь просить тебя, чтобы ты не обижал мою дочь. Это ваши дела. Альба сама позаботится о том, чтобы ты ее не ранил.

— Я знаю.

— Об одном прошу: не обижай мою внучку. Если ты будешь с ними рядом, если Альба тебе позволит, будь настоящим отцом. Всегда. Если она, или ты, или оба решите, что ты не будешь отцом, оставь их в покое, не вмешивайся, не влезай в жизнь моей внучки; ты можешь все испортить. Я пока не знаю, будет ли она сильной, как Альба, или слабой, как ее дед, или жадной, как прадед. Может, окажется психопаткой, если ее отец все-таки Нанчо. Этого я не знаю, но точно знаю, что с отцом, который то появляется, то исчезает, девочка будет страдать так же, как страдали все мы. Я всего лишь хочу сказать, что вы с Альбой должны четко осознавать роль, которую намерены играть в жизни моей внучки еще до того дня, как она появится на свет. Подтверждение отцовства — это не просто бумажка, Унаи. Не заблуждайся, как многие отцы и матери. Именно сейчас ты должен решить, кем будешь в жизни ребенка. С этого момента вы с Альбой не просто пара, не двое независимых взрослых. Теперь речь идет о семье, и на карту поставлена жизнь моей внучки.

— Надеюсь, Альба будет не против, Нье… Ньевес. Я хочу, чтобы у моей дочери был настоящий отец.

Казалось, мой ответ удовлетворил Ньевес, а может, ее убедила решимость моего взгляда. Я был без маски, я был перед ней безоружен, и меня не волновало, что она видит меня таким, каков я есть. Мою нервозность, мои убогие речевые способности. Да, я не был идеалом, но, несмотря ни на что, чувствовал, что могу быть хорошим отцом.

Мы попрощались, дважды чмокнув друг друга в щеку. Ньевес поднялась по лестнице, чтобы исчезнуть в больничном вестибюле.

— Я вернусь днем. Предупреди меня, если… если что-то понадобится, — сказал я ей, прежде чем мы попрощались.

Ньевес махнула рукой, что означало «ничего не нужно, не беспокойся».

— Унаи… еще кое-что, между нами лично, — сказала она, прежде чем уйти.

— Что?

— Я была бы очень рада, если б ты был отцом моей внучки.

— Спа… спа… спасибо, Ньевес, — обрадовался я.

Теперь я знал, откуда в Альбе взялись такие редкие человеческие качества.

29. Жертвенник Матр

9 декабря 2016 года, пятница

Было семь часов вечера, и лило как из ведра. Спасаясь от дождя, я в два прыжка достиг подъезда, где принимала мой логопед, и поднялся на нужный этаж. Волосы и плечи у меня были мокрыми. Ничего страшного, скоро все высохнет, подумал я, хотя кабинет Беатрис Коррес еще не отапливался и вообще не был приспособлен для зимы, которая обещала быть суровой: обильные снегопады, утренние морозы…

Мы повторили фразы из восьми слов. Беатрис еще раз напомнила, чтобы я как можно чаще использовал приложение, чтобы выражать мысли более складно и уверенно. Но, думаю, я продвигался быстрее, чем она ожидала. Никаких секретов у меня не было, кроме бешеного желания как можно скорее вернуться к нормальной жизни, что в среднем предполагало четыре-пять ежедневных часов самостоятельной работы.

Моя квартира стала моим личным боксерским рингом. Лень, перемены настроения и умственная усталость были моими обычными соперниками. С каждым днем я узнавал их все лучше, с каждым днем мои мышцы получали все больше нагрузки, с каждым днем я отбивал очередной удар, выигрывая скромную битву. Ключевыми словами здесь были «каждый день».

К Беатрис я пришел в восемь. Вскоре стемнело; капли дождя летели по диагонали и яростно ударялись в приоткрытое окно. Иногда начиналась настоящая буря, как будто небеса вот-вот рухнут на Виторию; но, к счастью, это длилось недолго, и вскоре тьма прояснилась.

— Время вышло, Унаи. Хватит на сегодня. Если так будет продолжаться, в ближайшее время я останусь без пациента, — улыбалась Беатрис.

Она надела свою шубку цвета индиго, взяла зонтик, отлично сочетавшийся с синими туфлями, и мы спустились на улицу.

Я не ожидал увидеть то, что увидел, и почувствовал такую нежность, что снова обрел веру в человечество.

На улице Сан-Антонио прямо перед подъездом нас ждал мой бедный брат Герман. Промокнув насквозь, он все-таки защитил то, что осталось от букета цветов, который еще недавно наверняка был нарядным и дорогим.

Я заметил, что из соседнего мусорного бака выглядывает знакомый зонтик. Прутья были сломаны: буря не пожалела ни романтических чаяний моего брата, ни его робкого ухаживания.

— Что ты тут делаешь? — спросил я вслух.

Это был один из дежурных вопросов, которые я отрабатывал с Беатрис до посинения, поэтому получилось неплохо.

Герман кашлянул и выпрямился; для него было важно выглядеть достойно, я прочитал это в его умоляющих глазах.

— Я хотел поблагодарить нашего доктора за то, что он сделал для моего брата. Беатрис, завтра я принесу букет в более приличном состоянии, и…

— Надо было позвонить и подняться, Герман, — перебила она, подавшись вперед и взяв промокший букет. — Спасибо за подарок.

— Я не хотел мешать занятиям. Это самое важное и… короче, самое важное.

Беатрис смотрела на Германа с бесконечной признательностью; думаю, она была очень тронута. Герман промок насквозь, до бумажника, и его короткие толстые пальцы, сморщенные и влажные, как у старика, побелели от холода.

Краем глаза я наблюдал за своим логопедом. Она молчала и, кажется, была немного смущена, даже растеряна. Не знаю, но я бы сказал, что именно в этот момент Беатрис в него влюбилась. Что-то сломало ее непрошибаемую стену профессионализма, и она позволила себе уступить.

Беатрис впустила Германа внутрь. Отныне она была с ним сама нежность.

— Ты замерз, Герман. Пойдемте в какое-нибудь кафе, закажем что-нибудь горячее, бульон, кофе… мне это не нужно, я не замерзла, но я тебя провожу.

И мы побежали на улицу Дато. К моей большой радости, Беатрис не выпускала из рук мокрый букет, несмотря на то, что он плохо сочетался с ее дорогой шубой и фирменной сумкой.

— Тебе правда не холодно? — забеспокоился Герман.

Беатрис улыбнулась.

— У меня всегда имелись лишние килограммы: я была полненькой девочкой и очень пухлым подростком. Думаю, лишний вес дает определенные преимущества; во всяком случае, я не мерзлячка, — заметила она и снова улыбнулась.

Я наблюдал за ними молча. Как мило… Прямо передо мной робко рождалась взаимная симпатия. Сомнения и неуверенность Германа, маска профессионализма моего логопеда — все это осталось в мусорном ведре вместе с зонтиком, сломанным бурей. Зато были феромоны, способные пробудить либидо даже у серого волка, самого верного животного, способного прожить всю свою взрослую жизнь с одним и тем же партнером.

Такое у меня складывалось впечатление, когда я смотрел на Германа и Беатрис. Брат не закрывал рта ни на секунду — он превратился в настоящий словесный вулкан, Беатрис слушала его с улыбкой и смотрела на него так, как будто само небо послало ей Германа.

Я проводил их до входа в «Усокари» и простился, приведя в качестве извинения какой-то предлог, который не мог бы опровергнуть ни один из них двоих. Несмотря на то что он попахивал благонамеренной ложью, они попрощались со мной с обещаниями «в другой день посидеть где-нибудь втроем», после чего я их оставил в маленьком раю. Они его заслужили, они оба были этого достойны. Всего лишь потому, что были хорошими людьми.

Я шел по улице Дато — пустой, мокрой, без единой человеческой души. Только бронзовый Путник приветствовал меня со своей трехметровой высоты. Из-за дождя температура упала еще сильнее, и люди предпочитали сидеть дома, делать уроки с детьми, тупить перед телевизором, готовить ужин… иначе говоря, заниматься своей жизнью.

Я переходил улицу перед памятником Битвы при Витории, направляясь к своему дому, как вдруг вспомнил, что так и не позвонил Гектору дель Кастильо, и достал из кармана новый телефон с номером, который дала мне Милан. Чтобы отличить его от старого мобильного, я установил в него мелодию с «Love me again» Джона Ньюмана. Знаю, подсознание иногда принимает решения вместо меня.

Я просмотрел телефонную книгу и набрал номер Гектора. Не хотелось, чтобы Голден отследила этот звонок.

— Гектор, это Унаи Лопес де Айяла. У меня новый мобильный.

— Инспектор, как я рад быть свидетелем ваших речевых успехов, — откликнулся приветливый спокойный голос.

— Знаю, — я улыбнулся. — Могу я задать вам вопрос?

— Да, конечно.

Я рассказал ему коротко, с грамматикой маленького ребенка, о пруде Барбакана. Я понимал, что следовало бы рассказать Гектору о появлении нового трупа, однако не стоило сообщать столько подробностей.

— Только один вопрос: нет ли там еще одного алтаря? — спросил я.

— Вы совершенно правы: алтарь действительно есть, и посвящен он трем Матрам. Был обнаружен в стене в одном из огородов за пределами Лагуардии. Я лишь хочу сказать, что это еще одно место, связанное с культом воды как оплодотворяющего начала, а также с обрядами и жертвами Матрам. Вы не рассказали мне об обстоятельствах вашей последней находки, но, опережая вас, замечу, что это идеальное место для совершения обряда, подобного кельтской Тройной Смерти. Это как-то связано с вашим расследованием, инспектор Айяла?

Я вздохнул; мне не хотелось, чтобы это было связано с моим расследованием. Не хотелось новых водных обрядов. Я предпочел бы личный мотив, одно-единственное убийство, а не цепочку убийств, только что наметившуюся и далекую от завершения.

— Да… связано, — сказал я наконец, открывая дверь дома свободной рукой. — Большое спасибо, Гектор.

— Все, что пожелаете, инспектор Айяла. Меня это беспокоит так же сильно, как и вас. Я уверен, что смогу помочь, хотя надеюсь, что в будущем подобная помощь не понадобится. Берегите себя, инспектор. — И историк повесил трубку.

Я поднялся к себе и приступил к новой серии упражнений, заданных мне логопедом. Это были карты Нардила со все более длинными фразами: «Девочка спускается по лестнице, мальчики играют с девочкой, девочка рисует большую белую Луну…»

Именно в этот момент на мой новый телефонный номер позвонила Эстибалис.

— У меня несколько новостей насчет нашего расследования, Унаи. И новости эти прямиком из Кантабрии. Сядь, если стоишь, — выпалила напарница с немыслимой скоростью.

— Хорошо… говори, — ответил я. Снял влажноватый свитер, надел домашнюю толстовку, подошел к окну и прильнул лбом к стеклу, не сводя глаз с белых балконов напротив.

— Милан разыскала сестру Сауля Товара; она работает в больнице Вальдесилья, занимает руководящую должность и, видимо, неприкасаема. Я бы хотела, чтобы мы нанесли ей визит без предупреждения, как и Саулю. Понятия не имею, какие у них отношения в настоящее время. Родители умерли, когда оба были еще детьми. Сара Товар на четыре года старше и была опекуном Сауля до его совершеннолетия; они и потом жили вместе, пока он не женился. Одинока, детей нет. Мужчин у нее тоже не было; она вообще похожа на монахиню. Состоит в дюжине религиозных ассоциаций, помогающих странам Третьего мира. Святая душа, так о ней все говорят.

— Почему… почему Сауль?

Эстибалис понимала меня с полуслова: я хотел знать, почему она так упорно расследует линию Сауля, когда подозреваемые имелись и ближе, в Витории; для начала хорошо было бы потрясти Асьера и Голден Герл. Оба должны были многое нам объяснить, и оба выглядели крайне подозрительно. Мы продвинулись бы, занявшись этими двумя.

— Почему Сауль? Так вот, вторая часть: Милан обнаружила факт, который мы упустили… это не тетка, а настоящее сокровище, у нас в команде киборг!

— Эсти…

«Давай же, Эстибалис, говори», — хотел скомандовать я, вне себя от нетерпения.

— Не знаю, помнишь ли ты дело о юных самоубийцах. В этом году у нас три самоубийства при странных обстоятельствах в разных горах Кантабрийского карниза. Так вот, в сентябре девушка двадцати трех лет, жительница Сантандера, покончила с собой на горе До́бра в Кантабрии.

— Как … как она себя убила?

— В том-то и дело. Каждая смерть выглядит загадочно. Подростки или молодые люди, некоторые из них застенчивы и имеют проблемы с социализацией, домоседы, но в прошлом не совершавшие каких-либо насильственных действий и не подсаженные на наркотики. В один прекрасный день уходят из дома в чем были, залезают на ближайшую гору, снимают одежду, ночуют на этой горе и к утру умирают от переохлаждения. Такое впечатление, что так у них и задумано: умереть от холода. Очень необычный акт агрессии по отношению к себе. Предпочитают замерзнуть за несколько часов, чем перерезать вены, наесться таблеток или спрыгнуть в пропасть. С точки зрения виктимологии, все это люди, боящиеся крови, мирные, почти трусливые, несмотря на мужество, которое требуется, чтобы продержаться так много часов на темной горе под открытым небом.

— Так кто эта девушка?

Касательно самоубийств все было ясно, но я не понимал, какое отношение имеют эти жертвы к Саулю.

— Жертва — Химена Товар, Унаи. Молодая девушка, тоже якобы дочь Сауля Товара. Ребекка Товар — не единственная дочь, которую потерял твой препод.

«Неужели?» — подумал я, но не смог выразить вслух свое замешательство.

Неужели у Сауля была еще одна дочь? Я знал только Ребекку. Сауль ни словом не упомянул еще одну погибшую, когда мы беседовали с ним у него в кабинете.

Итак, отец потерял двух дочерей, погибших при столь трагичных обстоятельствах…

А я об этом понятия не имел.

Я не знал, сочувствовать ли Саулю или заподозрить, что вокруг него происходит слишком много драм, которые разрушают статистику о несчастьях, переживаемых человеком в среднем в течение жизни.

Так или иначе, меня снова ждало путешествие в страну кантабров.

30. Крест Горбеа

10 декабря 2016 года, суббота

Рано утром молодая женщина отправилась к горбейскому кресту. Темнота ее не пугала — она отлично знала дорогу. Это ненадолго, она лишь навестит брата. Женщина всегда носила его с собой под одеждой — серебряный эгузкилор согревал ей грудь, — но в ту субботу ей хотелось пообщаться с ним лично. У нее не было другого способа выпустить пар. Альба для этого не годилась. Не для этого разговора. Она с ума сходила от беспокойства с тех пор, как у той впервые случился приступ судорог, и впервые ревновала. А ревность — это такая штука, которую она еще лет сто назад научилась держать под контролем. И гордилась этим. Ей удалось контролировать ее с Паулой, а Альба подходила Кракену больше, чем Паула. Более зрелая, более женственная, более цельная. Она надежнее защитит его от самого себя и его навязчивых идей.

«Почему ты ждешь ребенка именно сейчас, простофиля? Ты еще не поняла, что речь идет о ритуале? Что умирают те, кто не готов стать родителями?» — мысленно упрекала она Альбу.

Как, интересно, циничная Аннабель, эта холодная баба, собиралась воспитывать ребенка? Или Хота… Эсти знала, на что способен алкоголик, когда у него рождаются дети. Чего уж говорить о Ребекке; брат рассказал ей, на что намекал Лучо…

Унаи признал ребенка с ходу. Мол, девочка от него, и нет никаких сомнений… На что он рассчитывает? Обвести вокруг пальца целый город этим вынужденным объяснением?

Эстибалис сказала ей: «Я рада за вас обоих». Сказала в утешение. И она действительно рада. Разумеется! Она хотела семью для Унаи.

Она уже прошла через это, когда они с Паулой, отчаявшись, что полоска так и не окрасилась в синий цвет, записались на прием к гинекологу, занимающемуся бесплодием. И с этим Эстибалис смирилась.

Но только не сейчас, ради бога, не сейчас…

Машину она оставила на парковке в Муруа и через некоторое время, измученная и разгневанная, уже стояла у подножия Креста Горбеа. Там она видела своего брата в последний раз, касалась его пепла, наблюдала, как он летит по воздуху, исчезает, сливается с вершинами гор…

— Я знаю, что Унаи тебе не нравился, и теперь ты скажешь, что он держит меня за мазохистку и идиотку, но ты же сам знаешь, насколько несознательны люди…

Эстибалис выслушала едкий ответ Энеко.

— Слушай, я пришла сюда не для того, чтобы ты меня отчитывал.

Дух ее мертвого брата сегодня был не в духе.

— Если ты продолжишь психовать, останешься здесь один на ледяном ветру.

Энеко сменил тему, но веселее их разговор от этого не стал.

— Папе плохо, как всегда. Хуже некуда. Более взвинченный, более агрессивный, больше таблеток. Не спрашивай меня, ты и сам знаешь.

Эстибалис достала бутерброд с вырезкой, приготовленный накануне вечером, села, прислонившись спиной к подножию креста, и откусила кусок.

— Энеко, я хочу помогать другим детям вроде нас с тобой. Чтобы с ними не случилось… ну, ты меня понимаешь. Чтобы с ними не случилось того, что случилось с нами. Альба хочет заняться этим вплотную. Думаю, каждый рождается для чего-то особенного, чего-то, что задевает его за живое, и он просто обязан этим заниматься. Ты вытащил меня из ада благодаря своим снадобьям. Я тоже так хочу — быть человеком, способным вытащить кого-то из ада, но по-другому: давая силы. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Для тебя это наверняка чушь… Эй, не смотри на меня с таким скепсисом, я больше ничего тебе не скажу.

Но все было без толку. Был ли тому виной неудачно выбранный день, или ветер, или отрицательные ионы, но, как ни билась Эстибалис, ей не удавалось, как прежде, пообщаться со своим братом.

Разочарованная, она поцеловала Крест Горбеа и отправилась вниз.

В двадцати пяти километрах к югу, на Алавесской равнине, Витория еще не проснулась.

31. Игра в повешенного

15 декабря 2016 года, четверг

В «Твиттере» слухи поползли тем же утром. Кто-то распустил язык и принялся болтать о повешенных и туннеле Сан-Адриан. Кто-то другой связал этот случай с происшедшим у пруда Барбакана.

К тому времени, когда мы отследили первый твит и подумали о том, не обвинить его владельца в разглашении тайны следствия, тысячи пользователей судачили об одном и том же, и мы не могли требовать закрытия всех аккаунтов. Это была непосильная задача.

Полномасштабный эффект бабочки. Кто был первый? Нерея, Лучо, друг или родственник горцев из Араи, пенсионерка из Лагуардии, которая жила напротив Барбаканы и шпионила за нами из-за занавески?

Может, Нерея разболтала сестре? «Никому не говори» поползло по цепочке. Сестра все рассказала мужу. Тот, чтобы заработать очки в трудовом коллективе, поведал об этом нескольким доверенным коллегам в холле перед кофемашиной «Мерседес». «Никому не говори» повторялось, отменялось и клонировалось бесчисленное количество раз по спальням, барам и тротуарам Витории, пока кто-то особо несдержанный не запустил его по социальным сетям.

Возможно, это был Лучо, который от беспомощности открыл аккаунт в сети «Синей птички» как юзер, внешне не имеющий к нему отношения. Возможно, он всего лишь страстно желал высказаться, встретив решительный отказ директора «Диарио Алавес» публиковать какие-либо сведения. По ночам мне не давал покоя вопрос: был ли заинтересован Лучо в распространении этой новости? Какова его степень вовлеченности? До какой степени он в курсе? Сколько он рассказал мне о смерти Аннабель и Хоты?

Когда были прочитаны и проанализированы все хештеги, нам стало ясно, что никто из пользователей не знал, что жертвы были подвешены за ноги. Говорилось только о двух повешенных. Однако просочилась информация о том, что одна из жертв была беременна.

Другим фактом, который разошелся по интернету, были места преступлений — Сан-Адриан и Барбакана, — поэтому коллективный разум, демонстрируя свою изобретательность, окрестил преступления «Игрой в повешенного».

Для простой души, не любящей усложнять себе жизнь, существовала логическая последовательность двух убийств.

А. Убийство в туннеле Сан-Адриан.

Б. Убийство в Барбакане.

Где подвесят следующую жертву? Каково будет историческое место, начинающееся на C?

Только мы знали, что в Кантабрии имеется еще два места, годные для того, чтобы вписать их в алфавит.

D — гора Добра, и F — Фонтибре.

Но, как бы мы ни бились, на рассвете город проснется в страхе, мечтая, чтобы все это оказалось дурным сном, и новый заголовок упадет на него, как атомная бомба:

«Убийца — безумец, который затеял с нами «Игру в повешенного».

32. Больница Вальдесилья

16 декабря 2016 года, пятница

Открылся новый сезон охоты: люди стали злобно поглядывать на меня на улице.

В пятницу, чтобы добраться до Лакуа, мне пришло в голову сесть на трамвай. Впервые в ту зиму. В трамвае беременные обнимали свои животы, машинально стремясь защитить их. Их спутники поглядывали на меня с угрюмой враждебностью. При виде меня какая-то дама нарочно заняла полтора сиденья, чтобы я не уселся рядом. Я предположил, что бедняжка вот-вот собирается стать бабушкой.

Я снова стал знаковой фигурой всего подразделения, от которой требовали немедленных результатов, — но, не получая почти никакой поддержки со стороны судмедэкспертов, не имея понятия ни о мотивах, ни о личности убийцы и его связи с жертвами, едва ли я мог предупредить его следующий шаг.

Меня взбодрил неожиданный звонок Гектора на старый мобильный, взломанный Голден Герл и Матусалемом. Услышав, что он вспомнил какой-то факт, который якобы может помочь в расследовании, я быстро перебил его:

— Сегодня как раз собирался в Сантандер, заодно загляну к вам… — Эти двенадцать слов я произнес как можно старательнее. — И вы мне все расскажете.

Затем я отправил ему сообщение с нового мобильного телефона, где указал время нашей встречи. Гектор, в свою очередь, прислал мне координаты своего дома в Сантандере. Подобную осмотрительность он объяснил своим беспокойством о том, что в МАК так часто является полиция.

Два часа спустя мы с Эстибалис бродили по коридорам огромной сантандерской больницы Маркиза де Вальдесильи в поисках Сары Товар, сестры Сауля.

Мы расспросили о ней на ресепшене, и, к нашему удивлению, рассеянная курносая девушка отправила нас в больничную часовню.

— Проще найти ее там, чем в кабинете, — пояснила она, пожав плечами.

Пару раз заблудившись в лабиринтах огромной больницы и вновь отыскав правильную дорогу, мы наконец добились успеха и вошли в пустую часовню со светлым полированным полом. Женщина в белом халате молилась, стоя на коленях у передней скамьи. У нее были длинные волосы, собранные в низкий пучок, и выглядела она немолодой. Я усомнился, что это сестра Сауля.