— А ты вообще кто? — спросил Дилан.

Абсолютно ничего.

— Отвали по-хорошему, — предупреждающе произнесла Блисс.

Я видел огонь, в мгновение ока пожравший траву под моими ногами, но сами сапоги, зеленые от аспидовой кровищи, были целы. Как и штаны, и кольчуга, и то, что под ними находилось, – то есть я.

— Не ходи. Это опасно, — сказала Джордан, в упор взглянув на Дилана.

В первое мгновение я, естественно, изрядно обалдел, ибо как-то оно все больно волшебно выглядело, как в сказке: в тебя лупят из самого мощного на свете огнемета, а ты даже жара не чувствуешь.

— Пойдем. Она просто дурит, — откликнулась Блисс, хмуро взглянув на сестру.

Но во второе мгновение меня посетило озарение.

Та, во всем белом, выглядела так, словно собралась к первому причастию.

Кровь аспида!

— Я маме расскажу! — пригрозила Джордан.

Если б тело огнедышащей твари было подвержено действию огня, то как бы она им плевалась? То есть ее зубы, пасть, язык, глотка не могли гореть по определению.

— Да рассказывай кому хочешь! — огрызнулась в ответ Блисс.

Получается, что и кровь – тоже.

Дилан ухмыльнулся, и Блисс, не говоря более ни слова, последовала за ним через черный ход, вниз по лестнице, на первый этаж.

Зашибись!

Из выходящей на заднюю лестницу комнаты с копировальным аппаратом выглянула одна из школьных техничек.

Только надолго ли хватит этой зеленой термостойкой пленки? Может, когда она покидает тело твари, ее свойства резко начинают уменьшаться, как отрубленная нога, например, какое-то время еще дергается рефлекторно, но потом замирает навеки.

— Вы что это тут делаете? — подбоченившись, поинтересовалась она.

Похоже, я был прав в своей догадке, так как мне вдруг стало жарко, словно я в кольчуге решил под палящим солнцем прогуляться. Не критично, но неприятно – спина тут же взмокла, по лицу пот потек, наверняка смывая с моей морды спасительную зелень…

— Адриана, ну будь лапочкой, — улыбнулся Дилан.

Ждать больше было нельзя, и я ринулся в атаку. Офигеть сцена, конечно: герой бежит сквозь струи пламени навстречу смертельной опасности. Надеюсь, благодарные потомки где-нибудь барельефчик забацают в память о великом подвиге – если узнают о нем, разумеется…

Та покачала головой, но улыбнулась в ответ.

Мечтать – оно, типа, не вредно. В мирной обстановке. А в бою не только вредно, но и опасно. Я выбежал из горящего леса, эффектно перепрыгнул через отрубленную голову аспида… вот только не учел силы струи пламени, что лупила прямо мне в лицо. Конечно, кровь, которой я был залит по уши, гасила термоэффект, но силу давления горючей жидкости никто не отменял.

Блисс понравилось, как по-дружески Дилан обращается с персоналом. Он просто вежливо разговаривал — но все равно это было здорово. Мими относилась к обслуге с уничижительной снисходительностью.

Дилан провел Блисс через боковую дверь, мимо мусорных контейнеров, и через служебный вход. Вскоре они выбрались на волю и зашагали по Девяносто первой улице.

В общем, зря я понадеялся, что аспиду нужно время на перезарядку слюней. Этому ничего не нужно было, хреначил так, будто к цистерне подключен. В результате я пяткой зацепился за отрубленную голову, и вместо того, чтобы эффектно в прыжке снести еще одну башку, совершенно не героически грохнулся на землю.

Хорошо еще, что рефлексы сработали: сгруппировался, катнулся по земле, вскочил на ноги…

— Тебе чем хочется заняться? — спросил Дилан.

И тут же понял, что мне точно хана, так как я оказался в пелене того самого плотного красного тумана, которым поляна была залита, словно густым киселем. Наверняка аспиду прекрасно видно, где я, он тут живет, в этой красной взвеси. Сейчас лапой даст один раз – и никакая зеленая кровь не поможет.

По ходу, мне можно было собой гордиться – прям пророк, видящий будущее на пару трендюлей вперед. Гигантская лапа ударила в то место, где я стоял мгновение назад. Хорошо, что успел скакнуть в сторону, что в кольчуге да с вещмешком совершенно не просто. И хоть вроде далеко отпрыгнул, а оказалось, не особо – лапа ударила в полуметре от меня, аж земля под ногами содрогнулась.

Блисс пожала плечами и вдохнула бодрящий осенний воздух. Вот сейчас ей действительно начало что-то нравиться в Нью-Йорке. Эта прозрачная, свежая осенняя погода. У них в Хьюстоне ничего подобного не бывало. Там осень колебалась от сырой и теплой к дождливой и обратно. Блисс сунула руки в карманы своего лайкового плаща «Хлое».

Бежать было бесполезно. Тварь меня видит и вторым ударом точно накроет. Или третьим, что, впрочем, уже не важно. Потому мне ничего не оставалось, кроме как прыгнуть на ту лапу, одной рукой обнять ее, толстую, шершавую и холодную, как ствол старого, давно умершего дерева, и, рванувшись вверх, рубануть мечом так, словно я хотел одним длинным разрезом располовинить небо.

— Это Нью-Йорк, мы можем здесь заняться чем угодно, — поддразнивающе произнес Дилан. — Перед нами целый город. Можем сходить посмотреть стриптиз или дурацкую комедию. Или вот в университете сегодня лекция Дерриды. Можем в «Пирсе» поиграть в шары. А как насчет того бара в Ист-Виллидже, где за официантов настоящие бельгийские монахи? Или покатаемся в Центральном парке на лодке?

Я не видел, куда бил: задранная кверху рука с мечом утонула в тумане. Но вполне ощутил последствия удара.

— А может, просто сходим в музей? — спросила Блисс.

— О, любительница прекрасного, — улыбнулся Дилан. — Ладно. В какой?

И услышал одновременно.

— В «Метрополитен», — решила Блисс.

Над моей головой раздался оглушительный рев. Нога, за которую я держался, рванулась, я не удержался и отлетел в сторону, при этом чудом не выронив меч: старая привычка держаться за оружие до последнего.

Она была там всего однажды, и только в магазине подарков, где мачеха несколько часов выбирала гравюры с изображениями цветов на сувениры.

А потом прямо на меня обрушилось что-то тяжелое, мерзкое, осклизлое и настолько вонючее, что я, по-моему, от той вони вырубился на несколько секунд. А может, не от вони, может, это были последствия оглушающего удара по шлему, который тот выдержал с честью.

Они направились к Пятой авеню и вскоре добрались до «Метрополитена». На лестнице у входа было полно народу: кто-то торопливо жевал ланч, кто-то фотографировал, кто-то просто грелся на солнышке. Здесь царила атмосфера как во время массовых народных гуляний: с одной стороны доносилось ритмичное выстукивание на бонго, небольшом сдвоенном барабане, с другой из переносного магнитофона звучало регги. Блисс с Диланом поднялись по лестнице и вошли в музей.

Осознание, что я сейчас тупо сдохну, задохнувшись в миазмах, придало мне сил. Я дернулся, сбрасывая с плеч, как мне показалось, толстых червей, несколько раз ударил мечом, расчищая путь – и понял, откуда я так резво пытаюсь выбраться.

В вестибюле бурлила жизнь: школьники, явившиеся на экскурсию, толпились вокруг преподавателей; быстрым шагом проходили молодые художники с этюдниками под мышкой; множество переговаривающихся туристов обеспечивали натуральное вавилонское смешение языков.

Это были кишки аспида. И помимо них еще куча всякой требухи, вывалившейся из живота твари, который я столь удачно распорол. Сейчас тварь, испытавшая все прелести харакири, валялась неподалеку и неистово молотила огромными крыльями, разгоняя красный туман, который, словно потревоженное живое существо, алыми рваными клочьями уползал в лес.

Дилан сунул в окошко кассы десятицентовик.

Завораживающее зрелище, кстати: разорванные плотные лохмотья тумана и вправду казались живыми существами, пытающимися скрыться в темной чаще, причем принимающими при этом знакомые очертания. Вон ктулху, косясь на меня провалами глазниц, величественно скрывается за деревьями. А вон два туманных снарка с противогазами на мордах неторопливой трусцой чешут к зарослям шипастого кустарника… Хотя, конечно, это все могло быть плодом моего разыгравшегося воображения. Но, так или иначе, мне как-то по фигу было, что или кто пытается свалить в лес, так как гораздо интереснее было другое.

— Два билета, пожалуйста, — с невинной улыбкой произнес он.

Из кучи аспидовой требухи пробивалось свечение.

Алое.

Блисс несколько смутилась. Она посмотрела на объявление: «Рекомендуемое пожертвование — 15 долларов». Ну, по-своему он прав. Рекомендуемое, а не обязательное. Кассир молча выдал им круглые метрополитеновские значки. Судя по всему, ему было не привыкать.

Пульсирующее…

— Ты когда-нибудь бывала в храме Дендур? — поинтересовался Дилан, увлекая Блисс в северное крыло музея.

Я подошел, сунул руку в осклизлые ошметки. Не до брезгливости, когда покрыт уже вторым слоем крови, смешанным с дерьмом, вывалившимся из распоротых кишок монстра. По ходу, это только в детских книжках и фильмах доблестные рыцари красиво побеждают злых драконов, а после чистенькие, в сверкающих доспехах целуют ручки освобожденным прекрасным принцессам. В жизни драка с драконом дело грязное и ни разу не романтичное – впрочем, как и любая другая драка.

Девушка покачала головой.

Пошарив рукой в скользкой гадости, я нащупал там что-то твердое и пульсирующее. Схватил, рванул, рубанул мечом пару раз, отсекая артерии, вытащил…

— Нет. А что это такое?

— Стой, — скомандовал Дилан. Он осторожно прикоснулся к ее лицу. — Закрой глаза.

Это было сердце аспида. Какой еще о́рган может пульсировать, выплевывая кровь из обрубков свешивающихся с него артерий? Правильно, только мотор летающего монстра, издыхающего неподалеку. У рептилий вообще с живучестью хорошо, они и без сердца могут довольно долго агонизировать, не умирая.

Блисс хихикнула.

Добытый трофей был не сильно большим, с два моих кулака. Даже удивительно, что такой небольшой о́рган обслуживал столь габаритную тушу. А еще было интересно, что он сиял изнутри красным светом, будто в нем пульсировало нечто, дающее энергию самому сердцу, способному работать даже без тела.

— Зачем?

Больше всего на свете хотелось смыть с себя кровь, слизь и дерьмо аспида – тем более что где-то неподалеку слышалось журчание ручья.

— Просто закрой, и все, — сказал он. — Поверь мне.

Но любопытство пересилило.

Блисс зажмурила глаза и прикрыла их ладонью, Дилан взял ее за руку и повел за собой. Блисс шла, спотыкаясь, ей показалось, будто впереди какой-то лабиринт, пока Дилан быстро вел ее вперед, несколько раз резко повернув. Наконец, даже не открывая глаз, Блисс почувствовала, что вокруг нее большое замкнутое пространство.

Обернув клинок рукавом, я острием меча взрезал пульсирующую мышечную оболочку – и мне на ладонь выпал камень цвета пламени, по форме напоминающий маленькое сердце. Он светился изнутри и ритмично сокращался, тыкаясь в ладонь слегка заостренным концом, словно хотел пробить кожу и влезть мне в руку.

— Открой глаза, — прошептал Дилан. Блисс повиновалась.

– Неплохо, хорошая добыча, – проговорил кто-то рядом.

Они стояли перед руинами египетского храма, здание было величественным и в то же время примитивным, контрастирующим со строгими современными пропорциями музея. Оно ошеломляло. Зал был пуст, лишь длинный канал огибал платформу с установленным храмом. Это было потрясающее произведение искусства, а от стоящей за ним истории и от того, что музей так педантично перевез и воссоздал его и теперь храм смотрелся здесь, на Манхэттене, как в родном ландшафте, у Блисс голова пошла кругом.

Я оторвал взгляд от необычного артефакта и поднял голову.

— О господи.

Передо мной стоял древний седой высокий старик с удивительно молодыми, проницательными глазами цвета чистого неба. Редко такие глаза увидишь у пожилых людей – с годами радужная оболочка теряет цвет. А тут будто на восемнадцатилетнего юношу натянули дряблую старческую кожу. И волосы седые сверху приклеили – густые, длинные, по пояс.

— Ага! — сказал Дилан с озорным блеском в глазах.

Одет старик был в некое подобие ослепительно-белого балахона, перехваченного в талии обычной веревкой. Интересно, где тут в лесу прачечная, в которой шмотки не только отстирывают, но еще и отбеливают? В руке у деда был двухметровый посох – прямая неструганая узловатая палка с корявым массивным навершием, которым если умеючи по черепу долбануть, то мало не покажется.

Блисс едва сдержала слезы. Никто и никогда не делал для нее ничего столь же романтичного…

Но сейчас не колоритный старик приковал мое внимание…

Дилан посмотрел ей в глаза и потянулся к ее губам.

Мощные удары крыльев умирающего аспида полностью разогнали кровавый туман, и я увидел то, что находилось в глубине поляны.

Это были порталы.

Блисс моргнула, сердце ее лихорадочно забилось от восторга. Она потянулась навстречу Дилану, подняв лицо для поцелуя. Он казался нежным и преисполненным надежды и отчего-то очень уязвимым из-за того, что не решался посмотреть ей в глаза.

Такие же я прорубал своей «Бритвой», только эти были прямоугольные, словно большие открытые двери в иные миры и измерения.

Их губы встретились.

Тут-то оно и произошло.

Я сразу узнал ближайший мир по хаотичному расположению линий и непонятных геометрических фигур за трехметровой «дверью». Вселенная «мусорщиков», откуда существа, стоящие на несколько ступеней выше людей по техническому развитию, вываливали в наш мир отходы своего производства – которые люди моего времени называли артефактами и аномалиями.

Мир сделался серым. Блисс была в своем теле, но не в своем. Помещение вокруг нее сжалось. Весь мир съежился. Стены храма стали целыми. Она очутилась в пустыне. Она чувствовала на губах едкий привкус песка и ощущала спиной жар солнца. Несметное множество скарабеев, черных и белых, с жужжанием вылетело из двери храма. И Блисс закричала.

Да и другие миры были знакомы…



Вон «дверь» в Центральный мир Розы Миров – вид со скалы на город ведьм Вичтан ни с чем не спутаешь.


Дневник Кэтрин Карьер
10 ноября 1620 года
Плимут, Массачусетс
Сегодня Майлз Стендиш отправил отряд вниз по побережью, в Роанок, чтоб доставить туда лекарства, еду и другие припасы. Их не будет довольно долго, плавание займет две недели. У меня все сердце изболелось из-за того, что Джон уплывает с ними. До сих пор мы были в безопасности, но кто знает, надолго ли это? Никто не ведает. Дети растут быстро и радуют всех. Родилось множество двоен. У Эллертонов недавно появилась тройня. Ко мне приходила в гости Сюзанна Уайт, ее муж, Вильям, тоже отправился в Роанок. Мы сошлись во мнении о том, что это было благоприятное время. Благословение с нами
К. К


Рядом с этим порталом еще один, в котором за стеной ливня виднеется полуразрушенная башня Кремля, а на стене со сбитыми зубцами бегают люди – не иначе, нео вот-вот пойдут на очередной штурм красных стен.

В глубине следующего портала видны башни делового центра «Москва-Сити», а на переднем плане маячит рекламный плакат с надписью: «Нейрофон – это твое будущее».

ГЛАВА 11

В глубине еще одного портала была видна одинокая цветущая сакура на фоне деревянных остроконечных крыш, напоминающих шляпы странствующих японских монахов. Думаю, при желании можно было бы прямо отсюда шагнуть в секретную школу ниндзя, где когда-то обучался мой хороший друг Виктор Савельев.

К тому моменту, как Шайлер добралась до белоснежного офиса доктора Пата на Пятой авеню, в башне из стекла и хрома, она все еще продолжала размышлять о словах Джека, сказанных после похорон Эгги. Он спросил, почему она проигнорировала его записку, а она объяснила, что приняла ее за шутку. «По-твоему, смерть Эгги — это смешно?» — спросил Джек с уязвленным видом. Шайлер попыталась возразить, но тут ее позвала бабушка, и пришлось уйти. Ей не удалось стереть с лица Джека это выражение, как будто она его жестоко разочаровала. Шайлер выдула пузырь жвачки, и он громко лопнул. Отчего Джек так на нее действует? Сидевшая в другом конце комнаты тощая тетка в жакете, отделанном лисьим мехом, сердито уставилась на девушку. Шайлер ответила вызывающим взглядом.

Был и еще один портал, где на переднем плане застыл большой шар из желтого металла, со всех сторон окруженный стенами старого котлована, заросшими мхом и покрытыми свешивающимися вниз черными витыми жгутами. Шар сиял, словно от него отражалась тысяча солнц. Шагни – и вот она перед тобой, доверху наполненная энергией легендарная аномалия, исполняющая любые желания…

Корделия устроила суматоху вокруг визита внучки к доктору Пату. Доктор был вроде как дерматологом, очень именитым. Внутри его офис больше напоминал отель в Майами — «Береговой клуб» или «Делано», чем нормальную приемную. Он был весь белый: белые, невероятно пушистые ковры флокати из Греции, белые лакированные столы, белые кожаные диваны, белые фибергласовые раскладные кушетки. Судя по всему, доктор Пат был из тех врачей, кому доверяют свое драгоценное лицо светские львицы, модные кутюрье и знаменитости. На стенах красовались несколько фотографий фотомоделей и актрис с автографами.

Но взгляд мой, мазнув по порталам, остановился на одном, стоящем в центре поляны. Ибо там, за краями дыры, прорезанной в пространстве, величественно застыл Саркофаг, накрывший собой аварийный Четвертый энергоблок Чернобыльской атомной электростанции, с взметнувшейся кверху суставчатой трубой Третьего, похожей на гигантский палец, проткнувший свинцовое небо Зоны.

Шайлер выбросила Джека из головы и принялась проглядывать статьи в глянцевых журналах, превозносящие таланты доктора Пата. Тут дверь кабинета распахнулась и оттуда вышла Мими Форс.

Однако было и еще кое-что на поляне, достойное внимания, – сверкающий кристалл высотой около четырех метров, излучающий сияние цвета чистого весеннего неба. На кристалле были начертаны какие-то непонятные письмена, частично стертые временем или же просто разрушившиеся из-за того, что со сверкающей поверхности время от времени сами собой откалывались и падали на траву небольшие кусочки, похожие на необработанные драгоценные камни. Видал я похожий кристалл, и не раз, только без надписей. Которые то ли стерлись от времени, то ли стер их кто…

— А ты что здесь делаешь? — со злостью бросила Мими.

– Хорошая добыча, – повторил старик. – Сердце Горюна многое может, ежели знать, что с ним делать. Сила в нем великая. Свет тысячи солнц, ярость тысячи молний…

Она сменила свой костюм от Диора на более непринужденный наряд: обтягивающие джинсы «Ало» стоимостью в четыре тысячи баксов, с платиновыми заклепками и бриллиантовой пуговицей, пушистый свитер от Мартина Стибона и узкие туфли на шпильке Джимми Чу.

– Согласен, неплохой хабар, – сказал я. – И я даже знаю, куда его определить.

— Сижу, а что? — отозвалась Шайлер, хотя и было очевидно, что вопрос Мими носит чисто риторический характер. — А что стряслось с твоим лицом?

С этими словами я поднес «сердце Горюна» к своему мечу – и усмехнулся, увидев обалдевшее лицо старца, когда огненный артефакт в мгновение ока всосался в круглое навершие рукояти.

Мими сердито сверкнула глазами. Все ее лицо было покрыто крохотными красными точками: она только что прошла лазерную чистку кожи, это помогало замаскировать голубые жилки, которые начали распространяться вокруг глаз.

– Многое я видывал на свете, но такое вижу впервые, – выдохнул наконец дед.

– Я тоже только недавно привык, – сказал я. – Ты кто такой, старик?

— Не твое дело!

– Волхв я, служитель Перуна и старых богов, от которых отказались люди, – произнес дед. – После того, как идолов сбросили в Днепр, старые боги покинули русичей, а вместе с ними и мы, волхвы, в леса ушли.

Шайлер пожала плечами. Мими вышла, хлопнув дверью.

– Сочувствую, – сказал я. – Чем обязан?

– Чегось? – слегка опешил волхв. Понятно, до оборотов, которые у меня порой проскакивают, еще столетий десять примерно. Хотя думаю, что если и многим моим современникам завернуть «чем обязан?», посмотрят как на дебила. А совсем недавно было признаком хорошего тона, м-да…

Через несколько минут медсестра назвала имя Шайлер, и ее провели в процедурный кабинет. Медсестра взвесила ее, измерила давление и попросила девушку переодеться в больничный халат с открытой спиной. Шайлер натянула халат, подождала еще несколько минут, и в кабинет наконец-то вошел доктор.

– Ну, зачем я тебе, что от меня надо?

Доктор Пат оказался строгой седовласой женщиной. Она посмотрела на Шайлер и вместо приветствия произнесла:

– Весть принес, – слегка набычился старец – похоже, обиделся. – Я, не смотри, что в лесу сижу, все вокруг вижу. Задание Ягишны ты выполнил, нежить болотную уничтожил. Лешего обманул, тоже не помиловал. Птиц вещих сумел обхитрить да обратно в Ирий отправить, чего никому доселе не удавалось. И Горюна вот убил, добыв его сердце заговоренное. В общем, прошел ты свое испытание, перехожий, пора тебе домой возвращаться, пока еще в Черной Боли живность осталась, которую ты извести не успел.

— Ты очень худая.

И старик махнул рукой в сторону самого крайнего портала, внутри которого курился знакомый красный туман затона. Тот самый, из которого я не пойми как попал в Древнюю Русь.

Шайлер кивнула. Что бы ни ела, она могла сколько угодно сидеть на шоколадных пирожных и картофеле фри, она никогда не прибавляла в весе ни унции. Она была такой с самого детства. Оливер всегда восхищался этой ее способностью. «Ты ешь так, что уже должна быть размером со слона», — говорил он.

В принципе, было непохоже, что старик врет, да и какой ему смысл? Неспроста я сюда попал, а с конкретной целью, которую для меня определили непонятные мне силы. И вот цель достигнута, можно возвращаться обратно…

Доктор Пат изучила отметины на руке девушки, молча провела пальцем по образующему их узору.

– Не, не пойдет, – покачал я головой. – Испытание испытанием, но я людям обещал живиц принести. Как я понимаю, вон они, под Монументом валяются.

— У тебя бывают головокружения?

– Под чем? – удивленно приподнял старик густые брови снежного цвета.

Шайлер кивнула.

– Под Алатырь-камнем, если это он, – поправился я. – В моем мире он называется Монументом, только с него уже шамирит не сыплется… кхм, то есть живицы.

— Иногда.

– Он самый, Алатырь-камень и есть, – кивнул дед. – Точно не хочешь вернуться? Те люди, о которых ты говоришь, кажись, тебя на стене повесить хотели. И как знать, может, не передумали.

— А бывает ли, что ты не можешь вспомнить, где ты сейчас или где была?

– Я слово дал, – сказал я. – Так что с возвращением подожду. Живиц набрать можно?

— Ну…

Старик усмехнулся.

– А ты и правда удачлив, перехожий. Пойди ты сейчас в дальние ворота, вечно до самой смерти блуждал бы в кровавом тумане. Что ж, набери живиц, коль надобно. И три желания своих скажи заодно, заработал.

— Бывало ли у тебя ощущение, будто ты спишь, хотя на самом деле бодрствуешь?

– Вон оно как, – хмыкнул я. – Значит, раньше было не одно, а три. Получается, схема и тут работает?

– Что работает? – снова не вкурил дремучий дед.

Шайлер нахмурилась.

– Ну, тема начет того, что если дошел до Мону… в смысле, до вашего Алатыря, то можно желания загадывать, которые исполнятся.

– Можно, – кивнул старик. – Только правильно загадывай. Камень сей своенравный, порой просьбы исполняет очень по-своему.

– Я в курсе, – сказал я, задумчиво глядя на порталы, окружавшие Монумент. – Слышь, дед, а ведь это из них сюда, на Русь, нечисть всякая лезет, из дверей этих?

— Я вас не вполне понимаю.

– Ну как нечисть? – пожал плечами старик. – Всяко живое существо, ежели народилось на свет, то свой путь имеет. Может, кому тот же Горюн погибель и разорение, а древним богам русским, что в лесу схоронились, лучший защитник. Ты его сейчас убил, но Перун уже нового Горюна призвал из соседнего мира, и других существ тоже. Так что скоро в Черной Боли вновь будет восстановлено Равновесие.

— Сколько тебе лет?

– Так что ж, по-твоему, если чудовища лесные людей убивают, это и есть Равновесие? – поинтересовался я.

— Пятнадцать.

– Кто бы говорил, – отрезал дед. – Ты, Меченосец, на Мироздание работаешь не хуже самых страшных чудовищ, убивая тех, кто Равновесие нарушает. Тебе только кажется, что ты добро творишь, а на самом деле не особо отличаешься от того же Горюна или болотной нежити.

— Самое время, — пробормотала доктор Пат. — И никаких ретроспекций. Хм…

Краем глаза я заметил, как в портале, ведущем в Центральный мир, вдали, в небе над Вичтаном, наметилась медленно приближающаяся точка, которая в считаные мгновения превратилась в крылатую тварь, летевшую к воротам с существенной скоростью.

— Простите?

Аспид.

Внезапно Шайлер вспомнила тот вечер в «Банке». Оливер пошел за выпивкой, а она, извинившись, отправилась в уборную. Но стоило ей завернуть за угол, как она налетела на какого-то странного типа. Она видела его всего мгновение: высокий, широкоплечий мужчина в темном костюме, ярко-серые глаза, пристальный взгляд из темноты. А потом он исчез, хотя там, где он стоял, была лишь глухая стена. В этом человеке чувствовалось нечто древнее и чуждое, и Шайлер не могла толком определить это ощущение, но человек показался ей знакомым.

Огнедышащая тварь, по сути дракон, которого в этом мире называют Горюном. Думаю, пройдет совсем немного времени, и из порталов вновь поналезут лешие, живые мертвецы-псионики, плотоядные вещие птицы и прочая пакость.

Поскольку Шайлер не поняла, имеет ли это какое-то отношение к вопросам доктора Пат, то и упоминать об этом происшествии не стала.

– Три желания, говоришь? – сказал я. – Ладно, будь по-твоему. Желаю, чтоб все стационарные порталы в другие миры на Руси навсегда закрылись. А еще хочу, чтоб Алатырь-камень в землю ушел.

Доктор взяла блокнот с бланками рецептов и принялась писать.

– Стацио… чего? – переспросил старик, явно впечатленный незнакомым словом.

— Пока что пользуйся кремом, который поможет замаскировать вены, но беспокоиться на самом деле не о чем. Жду тебя весной.

И тут до него дошло.

— Зачем? Весной что-то должно случиться?

– Ты чего наделал, окаянный?! – заорал он.

Но доктор ответить не потрудилась.

Но было поздно.

Так что от врача Шайлер ушла с кучей вопросов, на которые не имелось ответов.

Порталы задрожали. Их поверхность покрылась рябью, став похожей на воду, в которую бросили камень, – и они стали схлопываться один за другим со звуком, похожим на выстрел из пистолета с глушителем.

Когда Мими было не по себе, она отправлялась за покупками. Это была ее естественная реакция на любые пережитые сильные эмоции. Счастлива она была или печальна, угнетена или полна ликования, найти ее можно было в одном и том же месте. Мими вылетела из приемной, спустилась на лифте на первый этаж и прошла через Мэдисон-авеню в свое убежище, «Барниз». Мими любила «Барниз», этот универмаг был для нее тем же, чем для Холли Голайтли[8] — «Тиффани», то есть местом, где никогда не может произойти ничего ужасного. Она любила аккуратные силуэты прилавков, стенды из светлого дерева, стеклянные витрины, в которых красовались изысканные драгоценности заоблачной стоимости или небольшая коллекция итальянских сумочек, — и вообще наслаждалась тем, что все там такое чистое, современное и безукоризненное.

Волхв махнул своим посохом, причем весьма быстро, метя мне в лицо. Но я был готов к чему-то подобному и сработал на опережение, одним ударом меча срубив набалдашник с дедова посоха. В результате у старика в руках осталась одна лишь узловатая палка. Которой он вновь замахнулся на меня.

Это было великолепным противоядием от всего произошедшего, потому что, конечно же, Эгги таки была мертва. Это пугало Мими больше всего. Смерть Эгги означала, что Комитет что-то утаивает от них. Что они чего-то не знают. Или стражи им чего-то не говорят.

– Не надо, – сказал я, приставляя острие клинка к морщинистой шее. – Не доводи до греха. Твое время закончилось, старик, как и время твоих богов. Ни ты, ни твои чудовища больше не будут держать людей в страхе. Просто уйди.

– Ладно, перехожий, твоя взяла, – признал волхв, недобро сверкнув глазами цвета Монумента. – Но надолго ли?

А тут еще эта девчонка ван Ален, у которой бабка похожа на привидение, торчит в приемной у доктора Пат. Мими не нравилась ван Ален, и не только потому, что Джек, похоже, ею интересовался. Мими мутило от отвращения всякий раз, как она видела этих двоих вместе, и ей хотелось изгнать остающееся паршивое ощущение, как после рвоты. Ей хотелось, чтобы ее брат перестал ошиваться рядом с какой-то тощей второкурсницей. Что это на него нашло?

– Время покажет, – задумчиво произнес я.

— Мисс Форс, не желаете ли взглянуть на то, что я для вас отложила? — почтительно поинтересовалась у Мими женщина в элегантном брючном костюме.

Старик зыркнул на меня еще раз с нескрываемой ненавистью, развернулся и ушел в лес, с нестариковской силой тыкая в землю обрубленным посохом.

Мими кивнула. Она двинулась следом за своим личным консультантом в отдельную примерочную для особых клиентов и знаменитостей. Это была круглая комната с замшевыми диванами, небольшим баром и буфетной стойкой — угощение предлагалось бесплатно. Посреди комнаты стояла вешалка с одеждой, отобранной для Мими консультантом.

Я же подошел к месту, где минуту назад стояла древнерусская версия Монумента. Теперь здесь не было ничего, лишь проплешина голой земли, окруженная травой, на которой лежали кристаллы шамирита. Или живицы, если по-местному.

Мими взяла с серебряного подноса ягоду клубники в шоколадной глазури и принялась медленно жевать ее, разглядывая вещи. Она закупила осенний гардероб еще в августе, но никогда не помешает взглянуть, вдруг пропустила какую-то модную тенденцию? Мими ласково провела рукой по золотому бальному платью от Ланвин, короткому жакету «Прада» и цветочному платью для коктейля от Дерека Лэма.

Я их собрал, сколько в котомку влезло. Потом подумал, нашел ручей, что журчал неподалеку, отмыл, насколько это возможно, от слизи и крови кольчугу с одеждой, вернулся, съел то, что на поле мертвецов прихватил, опустошил половину бурдюка с водой, а что не доел и не допил – выбросил. И на освободившееся место еще шамирита напихал – пусть у защитников крепости не будет недостатка в целительных кристаллах. После чего закинул котомку на плечи и сказал:

— Это я беру, — сказала Мими. — А тут у нас что? — проворковала она, обнаружив на мягких плечиках нечто из струящегося шифона.

– Так. У меня ж вроде третье желание в запасе есть. Неохота мне обратно через эти леса переться, так что хочу оказаться на том самом месте, откуда я в Черную Боль зашел, возле камня с надписями…

Она забрала находку с собой в примерочную и несколько минут спустя вышла оттуда в потрясающем шелковом платье леопардовой расцветки от Роберто Кавалли. Мими взглянула на себя в зеркало. Разрез от шеи до пупка выставлял напоказ ее бледную кожу цвета слоновой кости и завершался дымкой перьев, что, трепеща, ниспадали до самых икр.

Не успел я договорить, как перед глазами сверкнула алая вспышка. И в следующее мгновение я увидел, что и правда стою около той каменюки, где написано, что, куда ни пойди, везде смерть ждет.

— Беллиссима!

И на этот раз надписи точно не врали.

Мими подняла голову. На нее смотрел какой-то красивый итальянец, взгляд его был прикован к разрезу на платье.

Потому что все поле между мной и крепостью заполонили печенеги.

Я быстро спрятался за камнем, но в мою сторону кочевники даже не смотрели. Не ждали опасности со стороны проклятого леса, о дурной славе которого они наверняка знали.

Мими прикрылась руками и продемонстрировала ему соблазнительную спину. Ее черные трусики-бикини поднимались чуть выше талии.

Самой крепости видно не было за дымом множества костров – кочевники варили себе жратву, готовились к обеду. И, мягко говоря, их было до хренища. Куда ни кинь взгляд – шатры, грубо размалеванные разноцветными красками, конные патрули, довольно беспечно катающиеся туда-сюда, стреноженные лошади, выискивающие травинки, не втоптанные в землю копытами других лошадей.

— Не поможете застегнуться?

По ходу, печенеги пришли ранним утром, наверняка попытались взять богатырскую заставу с ходу, получили очередной отпор и встали лагерем. Решили по-серьезному подготовиться к следующему штурму, судя по стуку топоров, разносящемуся над огромным лагерем.

Итальянец подошел и поддел пальцем полоску трусиков, поигрывая кружевной тканью. От его прикосновения по коже Мими побежали мурашки. Он погладил Мими по ягодицам и улыбнулся ей в зеркало. Мими ответила такой же довольной улыбкой. Итальянцу на вид было чуть за двадцать, самое большее — двадцать три. На запястье у него поблескивали золотые часы «Патек Филип». Мими узнала его: она видела это лицо на страницах, посвященных светским новостям. Знаменитый манхэттенский плейбой, по слухам, разбивший сердца едва ли не половине девушек высшего света.

Ясно. Одни лестницы сколачивают, другие обед готовят. Пожрут – и с новыми силами ударят. Причем, думаю, этого удара израненные защитники хилой крепости точно не выдержат. Еще и потому, что кочевники решили на сей раз пленных не брать – я заметил нескольких печенегов, которые сидели на меховых подстилках, поджав ноги, и сноровисто мотали на стрелы бечевки.

— Это платье выглядит на вас сногсшибательно, — произнес он, медленно застегивая молнию.

Зачем – понятно.

Мими отступила на шаг, склонила голову и изучающе взглянула на платье, едва прикрывающее соски. Определенно весьма впечатляющее декольте.

Потом такие стрелы макаются в масло, поджигаются и сотнями пускаются в сторону деревянного укрепления, внутри которого через непродолжительное время все начинает пылать. Стены, сложенные из толстых бревен, поджечь такими стрелами с ходу вряд ли получится, а вот соломенные крыши внутренних строений – вполне. Тогда можно и на штурм идти, вырезая при этом всех, кого пощадило разгоревшееся пламя.

— Тогда почему бы нам не отправиться куда-нибудь? — поинтересовалась Мими.

Конечно, это все не мое дело, ради которого не имело никакого смысла погибать. Что я сделаю один против тысячи степняков? Да ничего. Возможно, в другое время я бы просто ушел, так как не люблю неразумные решения, а разумных в данной ситуации просто не было.

Глаза ее опасно поблескивали. Она ощущала ток крови под его кожей и почти чувствовала на губах ее великолепный, сладкий, сочный вкус. Неудивительно, что она так раздражена и ослабла: со всей этой нервотрепкой вокруг похорон Эгги у нее не было времени найти себе нового парня.

Если бы не одно «но».

А именно: двое дружинников остались ждать меня возле камня. Похоже, не дождались… Не знаю, как их прихватили степняки, – может, подкрались ночью, скрываясь в высокой траве, а может, издалека меткими стрелами перебили колени, а после прихватили обездвиженных.

Многие наверняка посоветовали бы юной девушке не садиться в «ламборджини» к незнакомцу. Но Мими, устраиваясь поудобнее на пассажирском сиденье — черные пакеты из «Барниз» были аккуратно уложены в багажник, — лишь улыбалась. На ней по-прежнему было то самое платье от Роберто Кавалли.

Так или иначе, сейчас оба парня висели на грубо сколоченных высоких крестах, а с них кровавыми плащами свисала книзу кожа, которую еще с живых дружинников сняли как чулок, одним лоскутом. Один из них и сейчас был еще жив – у него мелко тряслись ноги, отчего кровавый плащ колыхался из стороны в сторону. Второй висел без движения – надеюсь, умер. То, что это именно они, сомнений не возникало, так как обоим на головы степняки издевки ради глубоко надвинули остроконечные русские шлемы.

Итальянец включил зажигание, нажал на педаль акселератора, газанул, и желтый приземистый спортивный автомобиль, взвизгнув покрышками, понесся по Мэдисон-авеню. Водитель хищно взглянул на девушку, закинул правую руку на спинку ее сиденья и по-хозяйски положил ладонь ей на плечо.

И такое меня зло взяло, что аж перед глазами все поплыло! Понятно, что это акция устрашения защитников крепости. И никто не спорит, что на любой войне подобные наглядные демонстрации жестокости крайне полезны для того, чтобы сломить дух противника.

Мими и не подумала возражать. Вместо этого она сдвинула его руку вниз. Итальянец сжал ее грудь сквозь тонкую ткань, и Мими ощутила возбуждение. Второй рукой он умело вел машину, лавируя в потоке транспорта.

Но случается, что действуют они и наоборот, вызывая у обреченных неистовую ярость, удесятеряющую силы.

— Так хорошо? — спросил он с сильным итальянским акцентом.

Как у меня сейчас, например.

— Очень хорошо.

Я помнил, что на заставе меня приняли враждебно, что чуть не казнили, что отправили фактически на верную смерть. Но все это сейчас казалось совершенно не важным, незначительным, ерундой полной по сравнению с тем, что буквально через несколько часов кочевники будут делать с защитниками заставы и с теми, кто им помогал, – с ни в чем не повинными крестьянами и крестьянками, одна из которых, кстати, излечила меня.

Мими медленно облизнула губы. Этот плейбой понятия не имел, во что он вляпался.

Короче, перемкнуло. Закоротило напрочь, выбив все предохранители здравого смысла, которые сгорели на хрен во вспышке накатившего на меня боевого безумия. И дальше я помню лишь шелест меча, покидающего ножны, и стремительно надвигающееся на меня изумленное лицо кочевника, застывшего со стрелой в руке…

Он даже встать со своего места не успел. Заорать – тем более: наверное, больно жуткой была моя харя, перекошенная от ярости. А потом я как в замедленной съемке увидел сверкнувший клинок своего меча – и следом щекастую голову, летящую в сторону от тела.

ГЛАВА 12

Дальше я словно со стороны наблюдал, как неистовый воин с неимоверной скоростью молча рубит мечом направо и налево, и то ли от той скорости, то ли еще от чего смертоносный клинок начинает все сильнее наливаться холодной лазурью, заливая пространство вокруг мечника сиянием цвета чистого неба…

— Расскажи-ка мне еще раз, что произошло.

Это было похоже, будто я прорубал себе дорогу в поле, густо заросшем аномально высокой пшеницей. Только во все стороны разлетались не срезанные колосья, а руки, тянущиеся к саблям, головы со ртами, разодранными в крике, половинки тел, рассеченных от плеча до пояса. Прокачанный меч кромсал, не встречая сопротивления, все, что попадало под клинок, и, наверно, эта кровавая жатва со стороны выглядела просто ужасно.

Блисс полулежала на белой кожаной кушетке в кабинете доктора Пат. Родители записали ее на прием после того, как прошлой ночью она разбудила их истошными воплями.

Степняки, будучи наверняка людьми суеверными, сперва чесанули кто куда, стремясь поскорее убраться подальше от неистового мечника. Но, все-таки будучи профессиональными воинами, с детства приученными к войне, довольно быстро очухались, осознали, что перед ними всего-навсего один человек, и, раззадоривая себя визгом и воплями, ринулись в атаку.

— Вчера вы были в храме, — подсказала доктор Пат.

И началась настоящая жесть…

— Да, именно. В египетском крыле «Метрополитена», — подтвердила Блисс. — Он просто убрал руку с моих глаз, и я увидела этот храм.

Когда на тебя прут со всех сторон с саблями, копьями, ножами – хорошего мало. Конечно, нападающие друг другу мешают, но какая-нибудь острая железяка по-любому в тебя прилетит…

Блисс толком не была уверена, что же собственно лечит доктор Пат. Кабинет ее походил на кабинет дерматолога, но в смежных кабинетах делали УЗИ нескольким беременным женщинам.

Копье садануло в грудь. Кабы не кольчуга, пропороло б насквозь. Но с заговоренной защитой это оказалось непростым делом. Хоть дыхало и перехватило немного – прям под ложечку острие попало, – я все же схватился за древко копья, рывком отвел его в сторону и, рубанув, снес копейщику верхнюю часть черепа.

— Да, это ты уже сказала.

Но следом лезли другие… Похоже, они решили задавить меня валом потных, вонючих тел, не обращая внимания на то, что эти тела страшно и беспощадно кромсает сверкающий меч. Я пока еще отбивался, вот только силы человеческие не безграничны и имеют свойство заканчиваться.

— А потом… — Блисс покраснела. — Думаю, он хотел меня поцеловать. Наверное, и поцеловал, но точно не уверена, я на какое-то время отключилась. Следующее, что я помню, как иду с ним по американскому крылу и рассматриваю мебель.

Хорошо, что броня пока не подводила. Хоть и приехало в кольчугу немало тычков и ударов острыми железяками, ни одна из них ее не пробила. Само собой, синяки останутся, если выживу, конечно. А в этом уже были сомнения.

— И больше ничего не помнишь?

Так как в шлем ударила стрела.

Может, в рукопашной печенеги и не великие мастера, но в плане пострелять – тут им равных нет. Причем я не увидел, а скорее почувствовал – стрела летела мне точно в глаз. Однако попала в шлем. Так не бывает – если, конечно, у тебя на голове обычный железный колпак, а не Пресс, на который ты только что набрызгал немало чужой крови, что шлему, несомненно, понравилось. Потому и стрелу отклонил.

«Цени!» – прошелестело в голове.

Да непременно, блин, оценю, если только вот прям сейчас меня не похоронит под собой куча живых и мертвых кочевников…

И тут я увидел его!

Того, кто посылал печенегов на убой, кому плевать было на их жизни.

Того, кому нужна была победа любой ценой!

— Я помню крик.

У него были черные доспехи – причем не сажей вымазанные, а начищенная, сверкающая броня цвета воронова крыла. Думаю, реально дорогая снаряга по этим временам – у русских богатырей боевое облачение куда проще.

И конь под воином был знатный – мощный и в то же время грациозный, мастью под цвет брони хозяина.

— Твой крик?

Хоть и издали я видел этого конника, стоя на стене заставы, но коня и козырную снарягу запомнил. Его один дружинник Варягом назвал, а второй презрительно – Варяжкой. Мстил тот Варяг кому-то за кого-то, потому и к печенегам примкнул. Кому и за кого он мстил, я не запомнил, да это и не важно.

— Нет-нет, чей-то чужой. Вдалеке, — ответила Блисс.

Главное, что этот всадник почему-то рулил печенегами, и они его слушались!

Она оглядела кабинет доктора Пат. Ей в жизни еще не встречался кабинет чище и белее этого. Блисс заметила, что даже медицинские инструменты сверкают и что они очень художественно разложены в итальянских стеклянных контейнерах.

А это значит, что у меня появился шанс выжить в безнадежной сече.

— Расскажи об этом.

Как говаривал мой друг Виктор Савельев, цитируя знаменитые «Тридцать шесть стратагем»: «Чтобы развязать твердый узел, отдели сначала главаря, а потом все само распустится».

Блисс еще больше покраснела. Она не решалась открыть то, что так сильно ее беспокоило. Родители уже решили, что она свихнулась, что, если и доктор Пат подумает так же?

И вот я, собрав последние силы, заревел как бешеный медведь – аж сам удивился, что так могу! – и рванул к нему, к главарю, хренача мечом направо и налево с удвоенной яростью…

— Ну, это было очень странно, но как-то вдруг оказалось, что я стою перед храмом, который совсем целый. В смысле, что я в Египте. Было очень жарко, и храм возвышался такой огромный… Я как будто очутилась внутри фильма.

При этом мне начало казаться, что и правда к успеху иду!

Внезапно доктор Пат улыбнулась. Это было настолько неожиданно, что Блисс невольно тоже улыбнулась в ответ.

Печенеги ведь тоже люди, помирать никому не охота. Плюс, если враг ненормальный, с пеной на нижней губе и глазами буйнопомешанного, то как-то оторопь берет слегка и из башки все приказы начальства выветриваются.

— Я знаю, как это звучит, но у меня было такое ощущение, будто я перенеслась во времени.

Словом, тормознули слегка степняки, отхлынули назад… и тут я понял, что ревел зря.

Теперь доктор Пат точно развеселилась. Она закрыла блокнот и отложила его.

Конного предводителя охраняли пешие лучники, которых я не разглядел за десятками врагов, одетых попроще. А на охране Варяга броня была что надо: продуманная, защищающая воина с ног до головы. И на мордах – стальные маски с прорезями для глаз. И луки красивые, как произведение искусства, блестящие на солнце от лака или жира – хрен знает, чем кочевники их смазывают.

— Это совершенно нормально.

Короче, не от моего рева отхлынул вал атакующих степняков. Скорее всего, Варягу надоело смотреть, как я рублю его воинов, и он дал команду. По ходу, мой рев слился с ревом боевого рога, потому я его и не услышал. Подумал, это я сам такой мастак орать, что от моих воплей враги разбегаются. И сейчас охрана Варяга синхронно и неторопливо поднимала луки. Наслаждались, мать их, моментом. Хотя, думаю, они ни при чем, приказал бы начальник – пристрелили бы быстро. Вон он, усмехается, сидя на своей лошади – аналоге современного мне «мерина» – внедорожника, тешит чувство собственной важности на тему «ну что, лошара, настало время показать, кто тут на самом деле крутой».

— Что, правда? — переспросила Блисс.

Страха смерти не было. Была злость – жуткая, лютая. И уже не на печенегов, которые, по сути, были простыми «торпедами» – что сказали, то и делают. Страшно бесил этот мажор с аккуратно подстриженной черной бородкой и смазливой мордой, которая, небось, многим девкам, от княжон до дворовых, снится по ночам в горячих снах. Тот случай, когда судьба человеку щедро насыпала пряников, с верхом: бери, пользуйся. Вот оно, положение в обществе, деньги, власть. А он и пользуется, натравливая свору степняков на крестьян, что прячутся в крепости, и попутно сдирая заживо кожу с пленных.

— Это синдром регенеративной памяти.