Буфетчица раздвинула бумаги, лежащие у него на столе и, поставив поднос, с такой же улыбкой, как и пришла, удалилась из кабинета.

Иван Данилович подошел к огромному сейфу, стоящему в углу кабинета и открыв его достал литровую бутылку мутноватой жидкости.

— Извините Евгений Сергеевич — это лучшее что имеем, неплохой первак от местной рукодельницы, не побрезгуйте — это добрый напиток, — сказал капитан и поставил бутылку на стол. Затем он также достал из сейфа два граненных стакана, протер их лежащей на столе салфеткой и налил в них содержимое бутылки.

— Ну, давайте, проговорил Кудрин, — я же в отпуске.

— А у меня сегодня официальный прием высокопоставленного гостя из самой Москвы, — усмехнувшись, проговорил капитан и залпом опустошил весь стакан.

Кудрин чтобы не отставать тоже выпил до дна и от крепости чуть поперхнулся.

— Закусывайте Евгений Сергеевич, пожалуйста, — сказал Иван Данилович и подвинул поднос к нему поближе.

— Да, давненько я не выпивал самогон, — проговорил Кудрин, — почти со времен работы в отделении милиции.

Закуска была отменная для такого места: вареная колбаска, пошехонский сыр, рижские шпроты. Да и селедка с зеленым луком и свежим огурцом была очень кстати.

Они выпили еще по одной, и на душе у Евгения Сергеевича стало теплее и веселее. Он уже не вспоминал о рыбалке, а с упоением рассказывал капитану последние московские анекдоты.

Неожиданно в кабинет буквально влетела буфетчица Валя и с порога надрывным голосом проговорила: — Данилыч, на складе Васька мертвый лежит.

Капитан вскочил из-за стола и, недоверчиво посмотрев в ее сторону, сказал: — Как так, я же его часа три тому назад видел с коробками у твоего буфета.

— Три часа тому назад был живой, — с ехидцей в голосе проговорила буфетчица, — сейчас мертвый лежит в своей берлоге, Верка — фельдшер уже побежала на склад.

— Небось пьяный в дугу лежит — пробурчал капитан, ладно успокойся и иди работай, я сам сейчас пойду туда.

— Иван Данилович, можно я с Вами пойду, мне одному как-то здесь оставаться не хочется, — сказал Кудрин.

— Да что Вы товарищ подполковник, отдохните здесь, трудный день выпал сегодня на Вашу долю, я сам управлюсь, — проговорил капитан.

— И все же я пойду с Вами, а вдруг там что-то серьезное, — настойчиво повторил Евгений Сергеевич.

— Ну как хотите, — сказал капитан и, пожав плечами, прошел к двери кабинета.

Кудрин и подошедший сержант последовали за ним. Они пошли по станционному залу в противоположный его конец

— Да, вот это зрелище, — подумал Евгений Сергеевич, рассматривая по пути потрескавшиеся стены с отбитой штукатуркой, грязные кресла и мусор под ногами. Народа в зале практически не было, никто здесь не ожидал посадку на очередной поезд. На двери с табличкой «Туалет» он увидел приклеенный листок бумаги, на котором прописными буквами было написано: «Вход в туалет с обратной стороны, противоположной другой стороне».

Кудрин улыбнулся и подумал: — Ну, какой человек в здравом уме, прочитав эту ахинею, будет искать этот туалет, он скорее за углом вокзала справит нужду и наплюет на все правила приличия.

В конце зала капитан подошел к железной двери, на которой висела табличка «СКЛАД» и, открыв ее, вошел в комнату. За ним не спеша последовали Кудрин и сержант. Они вошли в небольшую комнату, заваленную какими-то коробками и ящиками. На потолке висела лампочка, горевшая тусклым светом, стены были влажными, а воздухе чувствовалась сырость. Капитан прошел чуть левее и открыл еще одну дверь, которую из-за тусклого света Кудрин не увидел.

Они вошли в совсем маленькую комнатушку с маленьким окном. У стены стоял небольшой диван, за ним маленький столик и табуретка, а рядом на полу в луже крови лежал худощавый мужчина с окровавленной головой. Рядом у его изголовья стояла женщина в белом халате.

— Что с ним Вера? — спросил капитан.

— Похоже, конец Ваське пришел, помер он — проговорила она и стала собирать свой саквояж.

Кудрин обратил внимание на стол, на котором валялись две пустые бутылки из-под водки, кусок черного хлеба и пустая банка из-под шпрот. Он подошел к небольшому окошку и приоткрыл его. В душную, пропахнувшую водочным перегаром и потом комнату, ворвался свежий воздух и блеснул луч солнца.

— Вот чертов паразит, алкаш несчастный! — гневно вырвалось у Волина, — ведь только из-за памяти отца его пристроили на работу, а он от водки потерял человеческий облик и конец пришел вполне предсказуемый.

Евгений Сергеевич подошел к дивану, посмотрел на лежащего мужчину с окровавленной головой, а потом взгляд перевел на пол, который видимо давно никто не убирал. Там валялись какие-то огрызки яблок, куски хлеба и водочные пробки. А под диваном он обратил внимание на переливающуюся в лучах солнца небольшую коробочку, но отвел взгляд в сторону грязного окна, в котором в бессильной злобе выписывала круги большая зеленая муха.

— Пашка, — обратился Волин к сержанту стоящему у двери комнаты, — звони в районный отдел милиции и вызывай one-ративную группу, а сам потом побудь у двери и не пускай сюда никого.

Сержант быстро вышел из комнаты, а Волин стал внимательно разглядывать рану у лежащего человека. Кудрин же еще раз заглянул под диван и какая-то сила, буквально заставила его стать на колени и с помощью своего носового платка, чтобы не стереть возможные следы, аккуратно взять лежащую коробочку. Это оказался серебреный портсигар с необычными закругленными углами. Евгений Сергеевич рассматривая его, не верил своим глазам; похоже, это был портсигар, украденный в начале лета из московского музея.

— Вот я его сейчас открою, а на обратной стороне крышки будет гравировка полумесяца, над которым пятиконечная звезда, — сказал он, обращаясь к капитану.

Открыв портсигар, Кудрин закрыл глаза и поднес его прямо к лицу Волина. Капитан чуть наклонил голову и присмотрелся: на внутренней крышке его он действительно увидел выгравированного полумесяца с пятиконечной звездой. Он выпрямил голову и недоуменно посмотрел на Кудрина; в его глазах читалось волнение и сильное удивление от всего увиденного.

— Пути господние неисповедимы, — задумчиво произнес Иван Данилович, — пойду-ка в здание вокзала и я попробую выявить возможных свидетелей, которые могли видеть Ваську в последние часы его жизни.

Когда Волин вышел из комнаты, Евгений Сергеевич еще раз стал внимательно рассматривать портсигар и все больше убеждался в правильности своего предположения: именно эта вещь была похищена несколько месяцев назад из музея. Он еще и еще напрягал свою память и сравнивал лежащий у него на ладони серебряный портсигар с фотографиями похищенных экспонатов, предоставленных директором того музея. Кудрин аккуратно положил портсигар под кровать, откуда он его достал, отряхнул платок и еще раз взглядом осмотрел комнату.

Его размышления прервали зашедшие в комнату трое сравнительно молодых мужчин и одна среднего возраста женщина.

Подполковник милиции Кудрин, — представился Евгений Сергеевич вошедшим людям и предъявил свое удостоверение личности.

— Следователь райотдела Синицин, — представился мужчина в форме капитана милиции, — а со мной инспектор уголовного розыска лейтенант милиции Бутов, эксперт-криминалист лейтенант милиции Хованцев и судебно-медицинский эксперт Власова. Нас встретил капитан Волин, он сейчас кого-то опрашивает в здании вокзала и коротко рассказал о Вас.

Он как старший группы раздал всем указания и приступил к осмотру места происшествия. Примерно через полчаса, закончив осмотр, следователь начал писать протокол осмотра. Через некоторое время он закончил писать протокол и попросил понятых, приглашенных сержантом, подписать его. Закончив формальности, он попросил сержанта вызвать из городской больницы машину для транспортировки тела в морг.

— Это еще не все, — сказал Кудрин и указал на лежащий под диваном портсигар, не замеченный следователем во время осмотра.

Эксперт-криминалист аккуратно достал его и раскрыл; внутри ничего не было и он, закрыв портсигар, положил его в стеклянный бокс, который спрятал в свой портфель.

Евгений Сергеевич коротко рассказал следователю об этой неожиданной находке и истории, связанной с ней.

— Мне необходимо связаться со своим руководством для дальнейших указаний, — проговорил Кудрин, — теперь это уже и моя забота узнать как этот портсигар, украденный из московского музея, оказался в комнате рабочего на вокзале, удаленного на много километров от Москвы.

В этот момент в комнату вошли санитары с носилками и, получив от следователя необходимый документ, аккуратно положили труп на носилки, закрыли его белой простыней и вынесли из комнаты.

— Что Вы думаете о причинах смерти потерпевшего? — спросил следователь у эксперта Власовой.

— Предварительно могу сказать, — ответила она, — что смерть наступила от большой потери крови часа три назад. Судя по всему, потерпевший был сильно пьян, что видно из косвенных составляющих, а именно: двух пустых бутылок из-под водки со свежим запахом спиртовых частиц их них и стойким водочным перегаром в комнате. Может быть, он упал и ударился о железную балку, выступающую из стены. Эта балка, как Вы видите, тоже вся в крови и удар видимо пришелся в висок. Хотя если принимать во внимание разлахмаченные волосы потерпевшего, порванный пиджак и прижизненные царапины на щеках, можно предположить, что перед смертью он с кем-то дрался. Более подробно о причинах смерти скажу после вскрытия трупа, — подвела итог эксперт.

Минут через пятнадцать оперативная группа уехала и капитан Волин, закрыв комнату на ключ, вместе с Кудриным пошли в его кабинет. По пути они подошли к буфету и Иван Данилович попросил Валю убраться в комнате, где лежал Васька.

— Да там грязи полно, убираться нужно целый день, — проговорила она.

— Валя, я что, не ясно сказал, — нервно ответил капитан, — там не склад, а рассадник всякой заразы. Ты же людей кормишь, а там лежат коробки и ящики именно с едой.

— Да поняла я все Данилыч, — пробормотала примирительно буфетчица, — сегодня же там все приберу.

Когда они вновь зашли в кабинет Волина, Евгений Сергеевич попросил капитана рассказать об этом Ваське.

— Давайте товарищ подполковник поминем Ваську, хоть он и был непутевым, а потом я расскажу о нем, — сказал Волин, наливая в стакан самогон.

Они молча выпили, закусили, а Иван Данилович, пальцами размяв сигарету, жадно затянулся дымом.

— Васька Балабанов жил с родителями в своей хате села «Большое», что от станции в двух километрах, — начал рассказывать Волин. Мать у него рано умерла, а отец Илья Николаевич работал машинистом на тепловозе и часто был в отъезде. Васька рос сам по себе, в школу ходил из-под палки, а все время проводил на улице с местными ребятами. Уже в раннем возрасте он начал покуривать, а чуть позже и выпивать. Несколько раз попадался в милицию за мелкое хулиганство, но выручал авторитет его отца, который в районе был уважаемым человеком, чей портрет долгое время висел на стенде лучших людей района. Года три тому назад Илья Николаевич умер, а Васька, оставшись один, стал крепко выпивать с сомнительными мужиками. И как-то раз, напившись, он, видимо не погасив окурок, спалил свою хату. Хорошо, что успел выскочить тогда из горящего дома и остаться живым. После того случая, — продолжал капитан, — жить ему стало негде и он уехал из наших мест. Как говорили его бывшие соседи, Васька подался в Москву. Года три его не было и вот месяц назад, он снова у нас появился. Вид его был ужасным: обрюзгший, небритый, в нестиранной рубашке, с грязными воротничками, бродяга одним словом. Так вот он прямиком отправился к начальнику станции Семену Петровичу Сидневу — когда-то близкому другу его отца. Тот в память об отце пристроил Ваську рабочим в буфет, а на складе выделил ему для временного проживания ту самую комнату, где сегодня и нашли его мертвым. Где Васька все прошлые годы был, с кем крутился до приезда к нам, никто не знает, — закончил свой рассказ Волин. — Судя по найденному в его комнате портсигара, украденному из московского музея, Балабанов промышлял в Москве, — уверенно сказал Кудрин.

— Раз портсигар из похищенных вещей московского музея, значит, Васька имел к ним прямое отношение, — сказал Иван Данилович.

— Думаю, что именно так, — ответил Евгений Сергеевич.

— Кстати, — проговорил капитан, — я опросил граждан, присутствующих в тот период в зале вокзала, так двое видели, как Васька был изрядно выпившим и шел, качаясь с каким-то парнем лет тридцати плотного телосложения с горбатым носом и продолговатым шрамом на левой щеке. Буфетчица Валя тоже видела этого парня с Васькой. Она еще сказала, что когда горбоносый покупал у нее бутылку пива, то когда он рассчитывался, она заметила на фалангах правой руки крупную наколку «Кука», а на фаланге большого пальца татуировку в виде перстня, в котором на белом фоне была перевернута карточная пика.

— Это уже кое-что, — сказал Кудрин, — согласно уголовной классификации, наколка с перстнем, внутри которого перевернута карточная пика, означает, что человек сидел за хулиганство, а наколка «Кука» — скорее всего его кличка.

— И еще, я думаю, что, скорее всего человек, которого видели вмести с Васькой, — перебил капитан, — мог после этого сесть на московский поезд…

— И сесть, конечно, без билета, — перебил капитана уже Кудрин, — заплатив наличными какой-нибудь проводнице.

— Согласен с Вами, — бодро проговорил Волин.

— Иван Данилович, мне нужно связаться со своим руководством, соедините меня, пожалуйста, с дежурным по московскому Управлению, — попросил Евгений Сергеевич.

Капитан взял трубку телефона и попросил телефонистку связать его с московским Управлением. Через минуту телефон зазвонил и, Кудрин сам снял трубку. Услышав голос дежурного, представившись, попросил связать его с полковником Кочетковым и через мгновение он уже докладывал Кочеткову о событиях, произошедших на станции «Раздельная», о найденном портсигаре и о горбоносом мужчине, возможно убившем Балабанова. Полковник вначале был удивлен, а потом привычным тоном проговорил: — Ну что же Женя возвращайся в Москву, а я дам указание, чтобы наши работники постарались перехватить горбоносого мужчину на вокзале в Москве.

— И еще, — спохватившись проговорил Кудрин, — по описанию очевидцев у того горбоносого парня на фалангах пальцев правой руки была наколка «КУКА», а на фаланге большого пальца татуировка в виде перстня, в котором на белом фоне перевернута карточная пика.

— Очень хорошее дополнение, нужно будет «пробить» его по нашим картотекам, — сказал Кочетков и, попрощавшись, разъединился с ним.

Евгений Сергеевич положил трубку телефона и недоуменно проговорил: — Накрылась моя рыбалка, приказано вернуться в Москву.

Иван Данилович сочувственно покачал головой и пожал плечами. В этот момент в дверь втиснулся сержант и сообщил, что из Волгограда за гостем приехала машина.

— Ты Пашка вот что, — проговорил капитан, — попроси Валю, чтобы она накормила водителя, а то он наверняка голодный и скажи ей, что я потом расплачусь с ней.

Сержант ушел, а Кудрин снова попросил капитана созвониться с УВД Волгограда. Иван Данилович без колебания взял трубку и попросил телефонистку соединить его с дежурным по Управлению.

Уже через минуту Кудрин говорил с Романом Звягинцевым и рассказывал ему о всех событиях, произошедших на станции. Потом сказал, что руководство приказало срочно возвращаться в Москву, и что их рыбалка накрылась «медным тазом».

— Женя, ну что у нас за жизнь такая, одна работа и все, порой так закрутит, что иногда придешь домой и не знаешь 03 набрать или 0,5 открыть, — сказал Звягинцев.

— Вот ты Ромка шутишь, а мне не до смеха, я ведь так мечтал о рыбалке, а тут такой облом, — грустно проговорил Евгений Сергеевич.

— Да понимаю я, обидно конечно, что так получилось, я тоже в шоке еще и от того, что мы с тобой не встретились, — ответил Звягинцев и продолжил, — я тут думаю, что ведь ближайший пассажирский поезд на Москву с этой станции будет только завтра утром. Следовательно, в Москву ты приедешь через двое суток; ты Женя побудь еще немного на станции, а я поговорю с военными, может у них какой-нибудь борт летит в ближайшее время в Москву.

— Хорошо, — ответил Кудрин и, положив трубку телефона, уставился на висевший у двери кабинета большой красочный плакат.

На нем была нарисована огромная метла, которая заметает сор из пустых бутылок и, над ней крупными буквами, было написано: Врага самогонщика и яд самогон из нашего дома советского вон.

Взгляд Евгения Сергеевича скользнул по плакату, а потом под рабочий стол капитана, где стояла недопитая ими бутылка с мутным самогоном.

— Ну что Иван Данилович, — со вздохом сказал Кудрин, — допьем, что ли бутылку.

— Да конечно, — ответил капитан и, достав из сейфа стаканы, налил в них самогон.

После принятого самогона Евгений Сергеевич немного повеселел и даже рассказал капитану очередной анекдот.

Минут через двадцать в кабинете зазвенел телефон. Волин снял трубку и протянул ее Кудрину: Это Вас майор Звягинцев, — тихо сказал он.

— Женька, — быстро заговорил он, — у военных на Москву сегодня в двенадцать часов ночи идет борт, я договорился, что ты с ними полетишь. Только этот борт прилетит в Москву во Внуково-2. Время не теряй, садись в машину и езжай в сторону Волгограда.

— Спасибо большое Рома, — ответил Кудрин, — у меня к тебе будет просьба, созвонись с дежурным по нашему УВД и скажи ему о времени прибытия самолета в Москву, чтобы тот выслал за мной дежурную машину, а я уже «лечу» в аэропорт.

Евгений Сергеевич поблагодарил за все капитана, взял свой чемоданчик и, попрощавшись, быстро вышел из его кабинета.

— А пиво? — с ухмылкой спросил Волин.

— А пиво оставьте себе, я теперь даже смотреть в сторону этого напитка не буду, — также с улыбкой проговорил Кудрин.

Через несколько минут он уже мчался на серой «Волге» по неровной дороге в сторону Волгограда.

У самого города на другой машине их ждал Звягинцев. Он пересел в машину, на которой ехал Кудрин; они поздоровались, по-братски обнялись и поехали в сторону военного аэродрома. И как бывало еще с курсантских времен, Роман, достав из своего портфеля бутылку коньяка и бутерброды, разложил их на своих коленях.

— Там на аэродроме не будет такой возможности, давай здесь выпьем за встречу, — проговорил он.

Водитель достал два граненных стакана и, протянув их Звягинцеву, остановил машину.

— Теперь порядок, — сказал Роман и разлил коньяк по стаканам.

Они выпили, закусили и Звягинцев, не давая Евгению Сергеевичу прожевать кусок колбасы, выпалил: — А теперь по второй, помнишь, как наш командир взвода говорил: «Между первой и второй муха не должна пролететь!».

Они снова выпили, закусили бутербродами и минут десять говорили, перемалывая события, произошедшие с Кудриным на станции. Роман с напором говорил, что, не смотря ни на какие превратности судьбы, они все равно порыбачат на Волге. Евгений Сергеевич утвердительно кивал головой и подтверждал, что он обязательно еще раз приедет в Волгоград.

— Послушай Женя, — вдруг встрепенулся Звягинцев, — если мне память не изменяет, еще в школе милиции ты коллекционировал анекдоты и разные смешные фразы. Расскажи хотя бы один из новых московских анекдотов, у нас еще есть несколько минут.

— Конечно, расскажу коротенький анекдот, — ответил он и, набрав воздух в легкие, не спеша продекламировал: «Забежавший на территорию больницы бультерьер, вылечил троих страдающих параличом ног и еще двоих избавил от запоров».

Роман захохотал во весь рот, потом со вздохом сказал: «Ну а теперь давай по третьей, надо же допить бутылку».

— Нет возра жений, — только и успел сказать Кудрин, у которого уже голова шла кругом от количества выпитого.

Через полчаса Евгений Сергеевич, попрощавшись с товарищем, уже сидел в небольшом турбовинтовом самолете рядом с группой военных и с ужасом смотрел на виды видавший салон самолета с торчащей кусками тряпичной отделки салона и грязными иллюминаторами. Он закрыл глаза и задремал.

Часа через три самолет благополучно приземлился в московском аэропорту и через некоторое Кудрин уже сидел в дежурной машине; он был сказочно рад, что вернулся из своего приключения живым и здоровым.

Утром Евгений Сергеевич войдя в здание Управления, сразу же отправился на доклад к полковнику Кочеткову. Подробно рассказав обо всем происшедшим, он с грустью посетовал, что рыбалка сорвалась.

— Мне искренне жаль Евгений, что так получилось, но я тебе обещаю, что в любое время тебя отпущу и на рыбалку, и на охоту и даже в кинотеатр на фильм о рыбалке, — с улыбкой сказал он.

— И еще, — добавил полковник, — пусть твои сотрудники поедут на вокзал к приходу поезда из Волгограда и попытаются задержать этого горбоносого. А дело по краже из музея я распорядился из отделения милиции передать нам. Вот ты стоял можно сказать у истоков этого уголовного расследования, да и волгоградский эпизод ты хорошо знаешь, так что тебе Женя и карты в руки распутывай дальше этот клубок со своими сыщиками.

— Да Вы что, товарищ полковник, у меня и так дел куча и маленькая тележка, — возразил Кудрин.

— Не бунтуй Евгений, это приказ, — проговорил Кочетков и взялся за одну из папок, лежащих у него на столе, всем видом давая понять, что аудиенция окончена.

Евгений Сергеевич вышел от начальника расстроенным: «Вот как бывает», — подумал он, на рыбалке не побывал, а новое уголовное расследование поймал! Он зашел в свой кабинет и в этот момент раздался телефонный звонок. Кудрин поднял трубку телефон, из которой хриплым голосом раздалось: — Это Макеев — директор музея, помните кражу экспонатов в начале июня, мне надо с Вами срочно поговорить.

— Ну, надо же, этого тоже сегодня принесло, — подумал он.

— Конечно, приходите, я Вам оформлю пропуск на двенадцать часов дня, — проговорил Кудрин.

— Я приду обязательно, — коротко ответил Макеев и положил трубку.

Ровно в двенадцать часов дня послышался стук в дверь кабинета и на пороге появился директор музея Макеев. Когда он вошел, Кудрин сразу обратил внимание на его настороженный и напряженный взгляд. Лицо директора музея выглядело поблекшим, правое веко дергалось в нервном тике, глаза были потускневшими, а слегка вытянутый подбородок заметно дергался. Вся его суть говорила о тревоге в душе, помноженной, как показалось Евгению Сергеевичу, на элементах какого-то страха.

— Проходите, товарищ Макеев и присаживайтесь, Вас, если мне память не изменяет, Иваном Андреевичем зовут? — спросил Кудрин.

— Так точно, — по-военному ответил он, затем сел на стул, вынул из кармана носовой платок и вытер обильный пот со лба.

— История эта длинная, — медленно проговорил директор музея.

— Рассказывайте все, что хотите рассказать, я внимательно слушаю, — сказал Евгений Сергеевич.

— Начну свой рассказ со своего рождения, — начал он. Родился я в шестнадцатом году в Петрограде. Мать моя умерла при родах, поэтому ее я вовсе не знал. Отец — Андрей Егорович Макеев работал тогда слесарем на Путиловском заводе. Он всей душой принял революцию и в семнадцатом году вступил в партию большевиков, а в девятнадцатом году по призыву партии поехал в Среднюю Азию бороться с басмачами — врагами Советской власти. Поскольку родственников у нас почти не было, он и взял меня совсем еще подростка с собой в теплые края. Так мы оказались в Бухаре, где отец стал воевать с басмачами. Когда я подрос и окончил среднюю школу, отец уже был заместителем командира отряда ОГПУ, а в тридцать пятом году — командиром специального отряда НКВД по Бухарской области.

Однажды, в тридцать восьмом году, когда отец лежал на лечении в военном госпитале Бухары, я пришел проведать его и, мы вышли из палаты прогуляться по дорожкам у госпиталя. Отец меня спросил о моих дальнейших планах после школы, на что я ему ответил, что хочу пойти по его стопам и строить карьеру военного. Он одобрил мое стремление, хотя и сказал о трудностях и опасностях на этом пути. И тут отец неожиданно, чего раньше никогда не делал, заговорил о своей службе. Так я узнал, что он в последние годы был командиром специального отряда по розыску пропавших драгоценностей последнего эмира Бухары. Я естественно об этом ничего не знал, поэтому слушал отца, широко раскрыв рот.

Отец рассказывал, что последний эмир Бухары Сеид Алимхан родился в 1880 году и был последним представителем тюркского рода Мантыгов правившие Бухарским эмиратом почти два века. Когда ему исполнилось тринадцать лет его отец Абдулахад-хан, правивший тогда ханством, отдал его в кадетский корпус Николаевского полка Санкт-Петербурга. Через три года Сеид Алимхан вернулся в Бухару, а еще через некоторое время, после смерти своего отца, он, как наследник престола, занял место эмира Бухарского ханства. После этого он был произведен императором в генерал-майоры и вошел в список свиты Его Императорского Величия Николая Второго.

Сеид Алимхан управлял ханством до сентября 1920 года. В то время Бухара уже стала освобожденной Красной армией, а эмир со своей свитой бежал в Афганистан. Перед своим бегством из города Сеид Алимхан приказал привести к нему во дворец — летнюю резиденцию, доверенных лиц. В центре основного дома дворца существовала специальная шестиугольная комната. Вокруг ее стен располагались еще комнаты и, она не имела внешних стен. Это было сделано для того, чтобы никто со двора не смог подслушать разговоры эмира. По рассказам пленных басмачей, одним из таких людей был дервиш Даврон. — Дервиш — это как бы мусульманский аналог нашего монаха, — уточнил Макеев. Так вот его и привели в эту комнату ночью, чтобы не видели лишние глаза. В покоях повелителя, кроме самого эмира, Даврон встретил еще одного человека — телохранителя эмира Тисобо Калапуша. Как рассказывал отец, необычная судьба складывалась у этого человека. В детстве он рос вместе с любимым племянником эмира Рахимхоном. Родители Калапуша работали в той семье и погибли от брюшного тифа, а мальчик выжил и поскольку он остался совсем один и дружил с Рахимхоном, родители его разрешили ему остаться жить в их семье. Когда Рахимхон подрос, эмир решил отправить его на учебу в тот же кадетский корпус Санкт-Петербурга, но любимый его племянник заявил, что он без Калапуша никуда не поедет. И как его не уговаривали родители и сам эмир — тот стоял на своем. Поскольку эмир очень любил своего племянника, то пришлось ему, единственный раз, идя вопреки своему указанию, отправлять на учебу обоих. Но основной задачей Калапуша, по велению эмира, был присмотр от всего дурного за Рахимхоном.

После окончания учебы в кадетском корпусе Калапуш был зачислен эмиром своим телохранителем, а впоследствии повелитель сделал его начальником всех своих охранников.

Вместе с эмиром они и решали, как спасти сокровища. Золота и драгоценностей было так много, что для каравана потребовалось бы около сотни вьючных лошадей, каждая из которых могла бы нести два тюка с пятью пудами золота и драгоценностей.

Отец говорил, что у них было видимо не так много вариантов. Скорее всего, у них возникал Кашгар, где находилось английское посольство, возглавляемое старым приятелем эмира консулом Эссертом. Но как предполагал отец, скорее всего тот отказал эмиру, испугавшись общей нестабильности в Туркестане. Может быть, он вышел на контакт с вице-королем Индии, хотя и тот эмиру видимо отказал, зная отказ Эссерта. Идти с таким караваном в Иран было опасно — ситуация в Закаспии была очень напряженной.

Они приняли, как теперь стало известно, другое решение — спрятать все драгоценности в горах до лучших времен.

В первой половине сентября 1920 года ночью караван из нескольких сот лошадей и верблюдов, груженных сокровищами Бухары, с запасами воды и продовольствия, двинулся на юг к предгорьям Памира. Охрану составляли эмирские гвардейцы, которыми командовал Калапуш. Рядом с ним стремя в стремя ехал и дервиш Даврон.

Первоначальным местом, где он предполагал спрятать драгоценности был заброшенный средневековый город в Каршин-ской степи. Но планы эти были нарушены людьми из соседних кишлаков, которые могли увидеть караван. Тогда отряд пошел на Гузар и направился дальше в предгорье Памира к Гиссарско-му горному хребту.

— Я там не раз бывал, — говорил отец. Сам горный хребет находится на западной части Памира между реками Амударья и Зеравшан. Там холмистые склоны, если передвигаться в восточном направлении, постепенно переходят в скальные массивы, а горные реки хребта за много лет выточили в нем огромные каньоны и расщелины. Вот там, в одном из таких каньонов, Калапуш скорее всего и увидел большую расщелину, в которой и приказал Даврону спрятать драгоценности эмира. Около двух суток Калапуш ждал Даврона, но тот не возвращался. Встревоженный Калапуш поднял по тревоге своих конников и уже через несколько километров пути отряд наткнулся на лежащих убитых людей. Это были охранники каравана следовавшие с Давроном. Один из лежащих оказался живым и, несмотря на ранение, рассказал о происшедшем. Погонщики каравана каким-то образом узнали о содержимом караванных вьюков и решили завладеть сокровищами эмира. Произошла схватка между погонщиками и людьми Даврона, которые и победили в ней. Каким-то невероятным стечением обстоятельств, этот раненый воин сбежал от Калапуша и скрылся в одном из горных аулов. Отцу рассказали об этом люди, которым перед смертью поведал об этом тот воин.

Отряд Калапуша продолжил путь к горной расщелине и вскоре они увидели раненого Даврона и двух конников при нем. Он и рассказал Калапушу, что груз спрятал именно в той расщелине, о которой говорил Калапуш. Пока Даврон перевязывал раны и отдыхал, Калапуш сам поскакал к месту сокрытия драгоценностей, которое указал Даврон и, убедившись лично, направился обратно к ждущему его отряду. Когда он прискакал к отряду, первое что сделал — убил Даврона и его спутников. Так приказал эмир; его воля была такова, что место, где спрятаны драгоценности, должен был знать лишь один человек — Калапуш.

Отряд двинулся дальше и через несколько дней подъехал к Караулбазару, небольшому населенному пункту у самой Бухары. Здесь их встретил командующий эмирской артиллерией Низемеддин. Калапуш понял, что тот не просто так оказался здесь; через несколько минут все его люди были убиты. В итоге, единственным живым человеком, кто знал о месте сокрытия драгоценностей, остался именно он. Калапуш, видимо надеялся, что ему, долгое время бывшему личным телохранителем эмира, властитель доверит и тайну своего богатства. Но он ошибся, в покоях эмира Калапуш нашел свою смерть.

— Не знаю почему, — проговорил Макеев, — но у отца сложилось впечатление, что видимо не все Калапуш рассказал эмиру о том, где сокрыты драгоценности. В основном отряды басмачей делали свои набеги в районы, примыкающие к Гиссарскому хребту. Видимо эмир не знал точного места, где были спрятаны его драгоценности.

Через два дня Сеид Алимхан со своими приближенными бежал из Бухары в Афганистан. Как рассказывал отцу его знакомый из личной охраны М.Фрунзе, то он доложил рапортом Начальнику Политуправления Туркестанского фронта о том, что в Шахризябсе, где останавливался эмир во время следования в Афганистан, было изъято два мешка золота и других драгоценностей. Все эти ценности по указанию М.Фрунзе были перевезены в Самаркандский банк.

— Вот такую историю отец неожиданно рассказал мне, — закончил говорить Макеев.

— А почему, по Вашему мнению, он рассказал то, что не должен был говорить, ведь, скорее всего он давал подписку о неразглашении всего того, что связано с драгоценностями эмира?

— спросил Кудрин.

— Я думаю, — задумчиво проговорил Макеев, — отец предчувствовал свою смерть, а он ведь действительно через месяц умер от былых ран, ему видимо хотелось высказаться и рассказать о том, что знал.

— Ну а потом, через день после разговора с отцом, — продолжал он, — я пошел в военкомат и попросил направить меня в Ташкент на двухгодичные курсы младших офицеров. Благо, что военком был сослуживцем отца и через месяц я уехал в Ташкент познавать азы военного дела. А еще через месяц я узнал, что умер отец. Мне разрешили с ним проститься и я приехал в Бухару, где с его сослуживцами, проводил его в последний путь.

— В 1940 году после окончания курсов, — продолжал Макеев, — мне было присвоено звание младшего лейтенанта и, я отправился на место службы — Бухарское управление НКВД. Меня зачислили на должность заместителя командира отряда НКВД по борьбе с басмачеством; так, я практически сменил отца на этом поприще. Мы гоняли басмачей повсюду, но особенное рвение они проявляли в округе Гиссарского горного хребта. Мне тогда не раз вспоминались слова отца, что Калапуш, видимо, не сказал эмиру точного места захоронения драгоценностей. Складывалось впечатление, что басмачи что-то искали в этом районе, несмотря на то, что этот горный хребет тянется более чем на двести километров.

— В январе сорок первого, — проговорил далее Макеев, — мой командир отряда ушел на повышение, а меня назначили на его место. Где-то в конце февраля месяца мы преследовали очередную банду басмачей и на подъезде к небольшому селению Кара-улбазар, я увидел в бинокль странную картину: басмачи, сложив винтовки у одного полуразрушенного дома, лопатами копали землю по его периметру. Я дал команду окружить этот дом, благо он находился в зарослях каких-то кустов, и уничтожить всех находящихся рядом с ним бандитов. Так мы и поступили; басмачи были убиты, а их главарь, который находился в самом доме, пытался сбежать, но был пойман.

— Были уже совсем сумерки, — продолжал Макеев, — и я распорядился, чтобы отряд заночевал в близлежащих домах, в которых никто не проживал. Бойцы разошлись по этим домам, разожгли костры и принялись ужинать пайками, которые им выдавали перед каждым рейдом. А я стал допрашивать главаря банды басмачей, предварительно поставив у дверей своего ординарца Сашку Бездомного.

— Это что, такая фамилия ординарца? — спросил Кудрин.

— Да, — ответил Макеев, — Сашка тогда привязался ко мне; год назад в одном кишлаке басмачи вырезали всех сочувствующих Советской власти, в том числе и его родителей, которые были учителями. Сашку тоже чуть-чуть не расстреляли. Когда мы ворвались в кишлак, я буквально из-под дула ружья выхватил его. Поскольку Сашки уже был призывной возраст, то в военкомате он попросился на службу в мой отряд, а я посодействовал ему перед военкомом. Его фамилия была Лапоть и она уж очень ему не нравилась, поэтому, когда ему делали новые документы, взамен утраченных при пожаре в том кишлаке, он взял новую — Бездомный. Так вот и стал Сашка Бездомный как бы у меня ординарцем: исполнял мои поручения по службе, помогал писать некоторые документы, заваривал чай, приносил еду. Так вот Сашку я специально поставил у двери, чтобы не было лишних ушей, а еще на всякий случай заглянул в незастекленные маленькие окна, там тоже никого не было.

Главарь банды сказал, что его зовут Алдар-бек и что он являлся на тот момент доверенным лицом эмира. Он упал на колени и попросил не убивать его, так как все его восемь детей останутся в Кабуле без средств к существованию.

— Тогда я спросил у него, — продолжал Макеев, — что они искали у этого полуразрушенного дома?

— Так приказал эмир, — ответил Алдар-бек. Но вначале я расскажу то, что не знает никто. Когда Калапуш вошел в покои эмира, я стоял у другой двери в его спальню. Так вот я отчетливо слышал, что он сказал — все драгоценности повелителя спрятаны в одной из расщелин Гиссарского хребта. Потом он подошел к небольшому столику, на котором лежала раскрытая карта Туркестана и, пальцем провел вдоль предгорья Памира.

— Но это же огромная горная система — пробормотал эмир.

— Совершенно верно повелитель, — сказал Калапуш, — Вас как и меня учили в кадетском корпусе определять географическую широту и долготу на земной поверхности. Он достал из кармана халата кусочек бумаги и протянув ее эмиру сказал: — Здесь на бумажке написана одна географическая координата, где спрятаны драгоценности, северная широта.

— Где мои драгоценности? — заорал эмир.

Калапуш немного помедлив, ответил: — Ориентиры восточной долготы я спрятал в деревянную шкатулку с Вашим ликом, которую мне подарил Ваш племянник во время нашего обучения в кадетском корпусе. Я видел как Вы, в том числе и моими руками, расправились не только со всеми охранниками сопровождавшими груз, но и с Вашим доверенным лицом — Давроном. И чтобы со мной такого не произошло, дайте мне возможность сейчас покинуть дворец живым, а завтра мой доверенный человек укажет, где я спрятал шкатулку.

Глаза у эмира налились кровью и он заорал: — Стража, взять его и скормить голодным собакам. Я и еще прибежавший охранник, выскочили из соседней комнаты и увидели, как Калапуш что-то рукой положил себе в рот. Когда мы подбежали, он уже упал, а из его рта пошла пена.

— Лекаря, — закричал эмир.

Через несколько минут прибежал лекарь, который и зафиксировал смерть Калапуша.

— Вот такую историю рассказал мне тогда Алдар-бек, — сказал Макеев.

— Так, — значительно произнес Кудрин, — если исходить из того, что благодаря таким понятиям как широта и долгота можно найти любую точку на земной поверхности. Однако, вряд ли ее можно отыскать, зная лишь только одну географическую координату. Вот и выходит, что Калапуш сознательно сообщил эмиру лишь одну координату, чтобы остаться живым.

Теперь и мне становится понятно, почему басмачи свои набеги совершали в район Гиссарского хребта.

— Это точно, — подтвердил Макеев, — эмир, не зная этой координаты, тупо посылал свои отряды басмачей, причем не столько для диверсий против советской власти, сколько для поиска своих драгоценностей.

— А почему именно в Караулбазар приказал идти эмир Алдар-беку? — спросил Евгений Сергеевич.

Алдар-бек тогда сказал, что несколько месяцев назад эмир как всегда прогуливался по Кабульскому базару. Раз в неделю он любил погулять вдоль его торговых рядов и чего-нибудь купить. Неожиданно в одном из продавцов он узнал своего старого парикмахера, который обслуживал эмира не один десяток лет. Эмир обрадовался старому знакомому, ведь он являлся как бы свидетелем тех сладких и безоблачных времен, когда он был повелителем Бухары. На предложение эмира попить чай парикмахер с удовольствием согласился и они пошли в лучшую чайхану Кабульского базара. Там за чашкой чая эмир и узнал, что в тот день, когда Калапуш с двумя всадниками проезжал мимо своего дома в селении Караулбазар, он заходил к себе домой.

— А откуда он мог знать об этом? — удивленно спросил Кудрин.

Как говорил Алдар-бек со слов самого эмира, — ответил Макеев, — парикмахер также жил в этом же селении и как раз напротив дома Калапуша. А в тот день он был дома и видел, как Калапуш один входил в свой дом и примерно через полчаса вышел оттуда и присоединился к своим попутчикам.

— Судя по всему, — продолжал он, — эмир догадался, что ту самую шкатулку, о которой говорил Калапуш перед смертью, он спрятал именно где-то в своем доме или возле него, так как после этого он явился в крепость Арк, где тогда был эмир со своей свитой. Вот после этого эмир и приказал Алдар — беку собрать отряд и выдвинуться в Караулбазар к дому, где жил Калапуш.

— Выслушав Алдар-бека, — проговорил Макеев, — я сказал, что оставлю ему жизнь в обмен на сотрудничество с органами НКВД. Тот сразу согласился и написал расписку о таком сотрудничестве.

— А что было потом? — спросил Евгений Сергеевич.

— А потом, — ответил Макеев, — я ему дал пароль для связи и сказал, чтобы он ночью вылез из торцевого окна; там, охраны не будет. Он так и сделал и ушел ночью через границу. В Бухаре я все доложил своему начальнику, и отдал ему расписку Алдар-бека. Он был очень доволен и обещал даже поощрить меня. Но вместо поощрения через неделю мой начальник и я были арестованы. Его расстреляли сразу, а меня особым совещанием за сотрудничество с врагами Советской власти, приговорили к пятнадцати годам лишения свободы.

— Я был подавлен случившимся, — глотая слюну, проговорил Макеев, — и уже через несколько недель оказался в лагере под городом Мары — самой южной точки Союза. Мне здесь неожиданно повезло, заместитель начальника лагеря оказался бывшим сослуживцем отца. Однажды он меня вызвал и угостил папиросой, а я и спросил у него, за что меня посадили и, кто мог этому поспособствовать? И вот тогда он молча достал из сейфа мое дело, вынул из него один лист и протянул его мне.

— Я читал его, — пробормотал Макеев, — и глазам не верил — донос на меня написал не кто иной, как Сашка Безродный. Он писал, что своими ушами слышал, как я и враг Советской власти басмач Алдар-бек договаривались о моей работе на афганскую разведку.

Какая же человеческая неблагодарность, бывает же такое! — вырвалось у Евгения Сергеевича.

— Через некоторое время мы узнали, что на страну напали фашисты и, началась война, — продолжал директор музея, — нас построили у бараков и спросили, кто хочет идти воевать, кровью искупить свою вину. Я вышел одним из первых и уже через две недели в роте штрафников сидел с винтовкой в окопе под Ржевом. Там меня ранили и, месяц пролежал в госпитале. Потом снова фронт, но уже рядовым со всеми правами и снова ранение, а потом меня демобилизовали по ранению и я осел в Подмосковье. После войны окончил историко-архивный институт и стал работать в музее. Вот дошел до директора музея, но пора уходить на пенсию, дать дорогу молодым, — закончил свой рассказ Макеев.

— А как Вы узнали, что эту шкатулку нашли археологи? — спросил Кудрин.

— Полгода назад, сказал Макеев, — я случайно прочитал в газете «Правда Востока» про археологические раскопки рядом с Бухарой. В той газете было написано, что наряду с артефактами древности были найдены вещи, принадлежавшие последнему эмиру Бухары, которые будут переданы в краеведческий музей города. В ней же была фотография, на которой была видна старая мотыга, портсигар и деревянная шкатулка с ликом эмира. Я понял, что это та самая шкатулка, о которой говорил Алдар-бек и у меня пробудился необыкновенный интерес к ней. Захотелось не то, чтобы завладеть этими драгоценностями, а просто узнать, что оставил Калапуш в этой шкатулке. Я созвонился с этим музеем и по согласованию с руководством, поехал в Бухару. Город моей юности очень изменился, он похорошел, появились многоэтажные здания, новые проспекты, но тихие улочки с платановыми деревьями, остались такими, как и прежде и центральный базар практически сохранил свой вид.

— С дирекцией музея я договорился быстро, чтобы они в рамках обмена экспонатами выставили некоторые у нас в музее, — продолжал Макеев, — им было очень престижно выставлять свои артефакты в московском музее. Там я впервые увидел шкатулку, но не стал привлекать к ней особого внимания, а просто отобрал ее в числе других экспонатов для выставления в нашем музее. Мы договорились, что все отобранные экспонаты пробудут в нашем музее один месяц, после чего мы их вернем в Бухару.

— Вот таким образом шкатулка попала в наш музей, — проговорил Макеев, — а дальше Вы все знаете.

— Интересная история, — задумчиво сказал Евгений Сергеевич, — но кто же мог знать о тайне этой шкатулки?

— Для меня это тоже загадка, хотя ее могли стащить в купе с прочими украденными вещами. Ведь серебряный портсигар немалых денег стоит, да и пряжка также со своей приличной ценой, — проговорил директор музея.

— А Вам удалось открыть шкатулку? — спросил Кудрин.

— Да в том то и дело, что нет, ведь экспонаты привезли в воскресенье и, мы весь понедельник обустраивали стенды с новыми артефактами. К тому же ее крышка была крепко закрыта и, чтобы открыть ее, нужно было применить какие-нибудь слесарные приспособления, — ответил Макеев.

— Мне было очень интересно узнать, — продолжал он, — что было написано в бумажке Калапушем.

— Понятно что — географическая координата долготы, — проговорил Евгений Сергеевич, — однако как мы уже говорили, зная лишь ее одну, невозможно отыскать драгоценности.

— Если представить себе, что эмир кому-нибудь из наследников указал, на известную ему географическую точку, — проговорил директор музея, — то может они и искали шкатулку? У эмира была жена и три сына, которых он не взял с собой в Афганистан. Как рассказывал гид музея в Бухаре, эти сыновья погибли в сталинских застенках, а сам эмир снова женился в Кабуле на таджичке и, у него родилась дочь — Шукрия Алими. После смерти отца она училась в университете, стала журналисткой и в настоящее время живет в Америке. Может быть, эмир перед смертью рассказал ей о шкатулке…

— Может быть и так, — ответил Кудрин, — хотя на востоке наследниками становятся именно сыновья, хотя видимо у эмира не было другого выбора.

— Теперь это все, что я хотел Вам рассказать, не было дальше сил хранить это в своей памяти, — сказал Макеев.

Поблагодарив директора музея, Евгений Сергеевич отметил ему повестку и, попрощавшись, Макеев вышел из кабинета.

— Много в мире нелогичного и недоступного нашему сознанию, — размышлял Кудрин, — большое количество разных событий практически предопределено, поэтому самое сложное — выбрать правильный путь следования. Но для этого может быть недостаточно жизненного опыта и знаний, тогда такой путь будет ошибкой. А если это будет так, то выбор надо будет делать заново. Все что происходило с Макеевым в юности скорее всего и было связано с недостаточным жизненным опытом: излишняя доверчивость, отсутствие самоконтроля точность знаний за своими поступками, недостаточность элементарных знаний о происходящих в стране событий и обстановке, складывавшейся накануне войны. И эта история с географией тоже отголосок тех событий.

Мысли Кудрина прервал зашедший в кабинет его сотрудник Роман Вольский. Поздоровавшись с ним, Евгений Сергеевич рассказал о событиях, произошедшие на станции «Раздельное».

— Вот что, Рома, — сказал Кудрин, — во-первых «пробей» этого «Куку» по нашим картотекам и постарайся установить его, а во-вторых в восемь вечера прибывает скорый поезд из Волгограда, так ты вместе со всеми сотрудниками отдела поезжайте на вокзал и постарайтесь выявить его по приметам.

Евгений Сергеевич передал Вольскому листок бумаги, на котором своей рукой написал приметы «Куки». Он взял его, прочитал и вышел из кабинета.

Кудрин посмотрел на свой рабочий стол и его взгляд остановился на папках, лежащих стопкой у края стола.

— А ведь помимо этой «Бухары» у меня ведь много других дел, — подумал он, — и ушел «с головой» в ворох повседневных дел.

Незаметно наступил вечер и он оторвался от своих дел только тогда, когда в кабине снова вошел Вольский, который присев на стул, сразу начал докладывать о проделанной работе.

— Установили мы этого «Куку», — начал он, — действительно это ранее судимый за хулиганство Кукуев Борис Федорович. Освободился из колонии в прошлом году и в настоящее время работает продавцом в палатке «Спортлото» на Комсомольской площади. Ему тридцать два года, не женат, проживает в квартире с больной матерью. Более подробная установка на него будет завтра, так как сегодня уже поздно и вряд ли можно еще что-либо узнать.

— Что касается встречи на вокзале, — продолжал он, — так мы его, к сожалению, не смогли вычислить из всех приехавших в этом поезде. Задержали по приметам одного горбоносого мужика, но у него не оказалось татуировок, кроме того он был армянином, командированным в Москву Волгоградским строительным управлением.

— Ну да, носы у армян самая привлекательная часть лица, — проговорил Кудрин, — знаешь Рома, у одного армянина спросили: «Какая самая красивая птица в мире?», так он ответил, что это орел, потому-что у него самый красивый нос.

— Это хорошо, что установили «Куку», — уже серьезно сказал Евгений Сергеевич. Необходимо завтра его найти и доставить к нам.

Попрощавшись, Вольский ушел, а Кудрин еще некоторое время сидел в своем кресле и мысли у него почему-то крутились вокруг горбоносого армянина. Ему вдруг вспомнился недавно рассказанный товарищем анекдот: «Урок геометрии в армянской школе: — Ашот, нарисуй треугольник, просит учитель. Ашот рисует. — А теперь докажи, что это треугольник. — Мамой клянусь, треугольник!»

Евгений Сергеевич улыбнулся и стал складывать свои бумаги в сейф.

На следующий день с самого утра в кабинет Кудрина вошел Роман Вольский и доложил, что поступила информация о том, что вчера вечером Кукуев, будучи в состоянии опьянения, устроил драку в кафе «Прага» в парке Сокольники. Вчера же поздно вечером участковый инспектор, вместе с сотрудниками ГАИ, доставил его в дежурную часть РОВД.

— Но самое главное состоит в том, — продолжал Вольский, — что помимо драки некая гражданка написала на него заявление в милицию о том, что «Кука» также вчера вечером ее изнасиловал у туалета в кафе.

— Ничего себе расклад, — удивленно проговорил Кудрин, — собирайся Рома, мы выезжаем в Сокольнический РОВД.

Евгений Сергеевич созвонился с начальником уголовного розыска РОВД и предупредил о своем приезде; он также кратко сообщил ему об оперативном интересе к задержанному Кукуеву.

Минут через тридцать они уже входили в кабинет начальника уголовного розыска Сокольнического РОВД Ковалева. Евгений Сергеевич был знаком с ним, поэтому без всяких преамбул более подробно рассказал о цели их приезда. Ковалев в свою очередь пригласил к себе в кабинет инспектора уголовного розыска, у которого были материалы по вчерашней драки в кафе и заявление потерпевшей.

В кабинет вошел молодой человек и представился: «Лейтенант милиции Рябов».

— Ты вот что Сергей, — обратился к нему Ковалев, — принеси все материалы по вчерашней драке и заявление Верки «Огонька».

— Этот Кукуев, — проговорил Ковалев уже обратившись к Евгению Сергеевичу, — вчера устроил потасовку со своими собутыльниками в кафе «Прага». Ничего особенного там не было, ну разбили хулиганы носы друг другу, да черт с ними. А вот свою подружку Верку по кличке «Огонек», он вчера же, по пьянке, да еще и при всех пацанах, приделал кулаком в глаз. Та с характером, вот и решила ему отомстить: от боли и унижения взяла и написала на него заявление об изнасиловании и отдала участковому инспектору, вызванного администрацией кафе.

В кабинет вошел Рябов и передал Ковалеву серую папку, а тот, аосмотрев, передал ее Кудрину.

— Тут на улице Верка «Огонек» кругами ходит, — сказал Рябов, — она еще с самого утра прибежала в дежурную часть и стала упрашивать отдать обратно ее заявление, что, зря наговорила на него и что он ее жених.

Евгений Сергеевич инстинктивно заглянул в окно, благо кабинет был на первом этаже и оно, как раз выходило на вход в здание РОВД. У входной двери он увидел молодую особу лет тридцати в модных джинсах и короткой кофте. Волосы ее были взлохмаченными, а под глазом «светился» огромный синяк. Было видно, что она пыталась его замаскировать слоями пудры, но никакая пудра не могла спрятать его ядовито-желтого цвета. А вокруг глаза была небольшая припухлость и, лицо женщины чем-то напоминало японку.

— Подбитый глаз уменьшает обзор, но увеличивает жизненный опыт, — подумал Евгений Сергеевич, вспомнив изречение кого-то из мудрецов.

— Так это и есть та самая «Огонек», что у входа околачивается? — спросил Кудрин.

— Так точно товарищ подполковник, она самая, — ответил Рябов и добавил, — Трусова Вера Семеновна, тусуется с «Кукой» уже давно. Зимой он также ее избил и она написала на него заявление в милицию, но потом — забрала обратно, а Кукуев отделался тогда лишь штрафом за мелкое хулиганство.

— Можно его привести сюда? — спросил Евгений Сергеевич, просматривая на ходу бумаги из серой папочки.

Через несколько минут дежурный офицер привел «Куку». В кабинет вошел крепкого телосложения человек с горбинкой на носу и взлохмаченными волосами. Рукав на его рубашки был разорван в нескольких местах, брюки были запачканы грязью, на руке у локтя виднелся свежий кровоподтек, а на пальцах правой руки Кудрин увидел уже известные ему татуировки.

— Где ты был два дня назад? — спросил он у Кукуева.

— Дома был, — устало ответил «Кука».

— Послушай Кукуев, — резко проговорил Евгений Сергеевич, не давая ему ни минуты на размышление, — я знаю, что ты был на станции «Раздельная» и убил Ваську Балабанова.

— Нигде я не был, не знаю никакого Балабанова и никого не убивал, — ответил Кукуев.

— Да что ты «Кука», — продолжал Кудрин, — у нас имеются веские доказательства твоего пребывания на станции. Во-первых, ты оставил свои «пальчики» в комнате Васьки Балабанова, а во-вторых тебя видели люди, когда вместе с Васькой Вы шли по зданию вокзала.

— Да не знаю я никакого Ваську Балабанова, не шейте мне дело, — зло ответил Кукуев.

— Ну хорошо, — ответил Евгений Сергеевич, — зайдем с другой стороны и достал из серой папочки бумагу, написанную мелким подчерком.

— Гражданка Трусова Вера Семеновна написала заявление, — продекламировал Кудрин, — о том, что вчера в кафе ее изнасиловал гражданин Кукуев.

Евгений Сергеевич показал «Куке» заявление «Огонька» и поднес бумагу поближе к его носу. Глаза Кукуева вдруг округлились, он, нервно глотнув слюну проговорил: — Верка, сука.

— Ты вот видимо под воздействием винных паров не заметил, что штампа на заявлении гражданки Трусовой пока нет, — заметил Кудрин, — а ты ведь ты уже прошел школу уголовника и знаешь, что когда оно будет проштамповано, твоя Верка уже ничем тебе не поможет, даже если захочет забрать заявление; статья ведь будет не за хулиганство, а в зоне ты хорошо знаешь, что делают с осужденными за изнасилование.

— Но если ты сейчас расскажешь все о том, что произошло в «Раздельном» и кто тебя послал туда, я думаю, Верка сможет забрать заявление, она уже с утра обивает пороги дежурной части. В этом случае ты как и прежде отделаешься мелким хулиганством.

— Вот это дает шеф! — подумал Вольский, учиться и учиться у него надо.

«Кука» напрягся, собирая оставшуюся после пьянки, волю в кулак и замычал, уставившись на пол.

Евгений Сергеевич, не дав тому расслабиться резко произнес: «У тебя «Кука» есть одна минута; или ты нам все рассказываешь о твоем вояже в «Раздельное» или я ухожу и передаю заявление дежурному офицеру заявление Трусовой для регистрации. Подумай о своей больной матери, она может и не дождаться тебя. Время пошло!»

— Нет, — закричал Кукуев, — я все скажу, только не передавайте заявление, прошу Вас.

— Ну, вот и договорились, — спокойным голосом проговорил Евгений Сергеевич, — рассказывай все что знаешь.

— Поехать в «Раздельное» мне приказал «Золотой», — начал «Кука», — он мне дал адрес «Шныря», ну этого Васьки, денег и сказал, что нужно у него забрать деревянную шкатулку с изображением на крышке бородатого мужика.

— Неужели «Золотой» опять взялся за старое, — тихо произнес Ковалев, это местный авторитет, вор в законе Балуев Андрей Федорович. Он уже совсем старый стал и тусуется со своими дружками в парке Сокольники, но в последнее время грехов за ним не наблюдалось.

— А «Шнырь», это и есть Васька Балабанов? — уточнил Кудрин.

— Ну да, — ответил Кукуев, — это тот самый Васька, но фамилии его я не знаю.

— Продолжай, — обратился Ковалев к Кукуеву.

— Приехав на станцию, я сразу же увидел «Шныря» в здании вокзала, — сказал Кукуев, — и искать его не пришлось. Он был изрядно пьян и когда увидел меня, то удивился и, как мне показалось, был напуган нашей встречей. Я ему сказал, что «Золотому» нужна какая-то деревянная шкатулка и «Шнырь» меня повел в какую-то комнату в здании вокзала. Эту шкатулку я сразу увидел, когда вошел в эту комнату. Она была открытая и валялась на полу среди кучи мусора и пустых бутылок. Я ее поднял и в этот момент «Шнырь» неожиданно меня схватил сзади за шею и стал душить. С большим трудом я вывернулся из его лап и оттолкнул его от себя, а «Шнырь» не удержался и поскольку был сильно пьян, упал на пол и, головой, стукнулся об какую-ту железную балку, торчавшую из-под стены. Краем глаза я увидел, что кровь стала хлестать из его головы, а он взявшись за нее руками, пытался ее остановить. Я схватил эту шкатулку с изображением на крышке бородатого мужика и выбежал из той комнаты. В это время шла посадка на поезд до Москвы и, договорившись за деньги с одной из проводниц, уехал с столицу. Ну а по приезду, я передал эту шкатулку «Золотому» и поехал к дружкам в Сокольники.

— Ну, хорошо, — сказал Кудрин, — теперь под протокол расскажи инспектору Рябову все то, что ты только что нам рассказал.

Когда Кукуева увели, Евгений Сергеевич спросил у Ковалева: «А что, «Золотой» действительно еще промышляет в районе?

— Да нет товарищ подполковник, — ответил Ковалев, — старый он уже стал, может лишь со своими подельниками обворовывать посетителей парка, а на крупные дела он больше не способен в силу своего преклонного возраста.

— Необходимо срочно встретиться с этим «Золотым», — проговорил Кудрин.

— Да он и сейчас видимо сидит в кафе «Прага» в парке, — ответил Ковалев.

— Так поехали в парк, нечего время терять, — сказал Евгений Сергеевич и стал собираться.

Через полчаса они зашли в кафе; заведение было уже открыто. В нем был один большой зал, в котором стояли тяжелые дубовые столы и стулья. У буфета стояла полная немолодая женщина с папиросой в левом углу рта, щуря от дыма левый глаз. За угловым столом справа, окутанным табачным дымом, сидели пятеро молодых мужчин, и пили пиво; возле ножки стола валялась пустая бутылка из-под водки. В центре стола восседал пожилой человек с сединой на голове и небольшой лысиной.

— По какому случаю такой ранний банкет? — спросил Ковалев.

Пожилой человек приподнялся со своего стула и, изобразив на лице улыбку прошепелявил: — Гражданин начальник, что за шухер, мы с друзьями просто отдыхаем.

— Отдыхать «Золотой» ты будешь на том свете, — громко сказал Ковалев и подошел к столу.

— Чем обязан? — проговорил «Золотой» выпуская изо рта клубок дыма.

— Собирайся и поедешь с нами в контору, — строго сказал Ковалев, там тебе все расскажут.

Сидящие за столом притихли, пригнули головы прямо к столу и старались не смотреть в сторону вошедших. «Золотой» подошел к Ковалеву и по выражению лица того понял, что права качать бесполезно и в сопровождении подошедшего участкового инспектора пошел к выходу из кафе.

Уже через двадцать минут они были в кабинете Ковалева.

— Колись «Золотой», зачем послал «Куку» на убой «Шныря»? — резким тоном спросил Кудрин.

Несколько мгновений тот смотрел на Евгения Сергеевича, нутром чувствуя, что перед ним стоит какой-то большой начальник.

— Не знаю никакого «Куку» и никакого «Шныря», — медленно проговорил он и улыбнулся во весь рот, показывая свои золотые коронки.

Да врешь ты все, «Золотой», — проговорил стоящий у двери Ковалев, — старый ведь уже, а все приключений на свою седую голову ищешь.

Кудрин достал из серой папочки объяснение Кукуева и зачитал выдержки из него: — «Поехать на станцию «Раздельная» и отыскать «Шныря» мне приказал лично «Золотой»; в скобках была расшифровка его клички — Боков Петр Тимофеевич. Он дал мне пятьсот рублей, назвал адрес, по которому надо искать «Шныря» и сказал, что у него находится деревянная шкатулка с изображением бородатого мужика, которую нужно взять любым способом у него и привезти в Москву.

— Ну что, услышал, — резким тоном проговорил Кудрин.

— Но там ведь не сказано, что я приказал убить «Шныря», — проговорил Боков.

— Да, теряешь ты свою уголовную квалификацию, — с улыбкой сказал Ковалев, — ты же только что признался, что знаешь их обоих.

— Да, знаю, — тихо произнес Боков, вытирая платком обильный пот со лба, — ну и что из этого?

— Так вот «Кука» замочил «Шныря» и тот сейчас лежит в морге, если еще не похоронили, — добавил Евгений Сергеевич.

Боков весь съежился, побледнел и, глотая слюну, проговорил: — Клянусь, гражданин начальник, что не говорил я «Куке» мочить «Шныря», мне нужна была лишь эта проклятая шкатулка.

— Колись «Золотой», кто тебя надоумил воровать ее из музея и как ты вообще о ней узнал? — спросил Кудрин.

— Да ничего я говорить не буду, — упорствовал Боков.

— Ну, тогда я расскажу о твоих ближайших перспективах, — проговорил Евгений Сергеевич, — «Кука» пойдет как исполнитель убийства, а ты — как его организатор. Ты прикинь Боков, сколько тебе лет и выйдешь ли ты вообще живым из зоны.

Воцарилась молчание, Боков сидел на стуле опустив голову и нервно теребил рукой правое ухо.

— Я все расскажу, — сказал вдруг «Золотой», — только выслушайте меня, я действительно не говорил «Куке» убить этого дурака — Ваську, но начну издалека. Первая моя ходка была за кражу продуктов в 1941 году и, загремел, еще пацаном, в Бухарскую колонию. Не знал я тогда обычаев зоны, вот черт меня и попутал украсть у одного из заключенных кусочек мыла. На следующий день меня жестоко стали избивать и наверняка бы убили, не вмешайся заместитель начальника колонии по оперативной работе лейтенант государственной безопасности Бездомный. Он тогда меня буквально вырвал из рук смерти, а потом, после лечения в лазарете, направил в другую колонию. Но перед этим он вызвал меня и сказал, что я перед ним теперь должник и что помнить об этом обязан всю жизнь.

— Бездомный, где-то я уже слышал эту фамилию, — подумал Кудрин. И вдруг его осенило — Макеев ведь наверняка про него и рассказывал, круглая земля!

— Прошло много лет, — продолжал Боков, — и в начале июня ко мне домой явился пожилой человек, в котором я с трудом узнал того самого Бездомного. Он мне напомнил о моем долге перед ним, дал задаток тысячу рублей и попросил, чтобы я «сработал» деревянную шкатулку, которую вместе с другими артефактами привезли на выставку в музей на Песчаной улице. Я направил туда «Шныря», который несколько лет жил в моем бараке у Сокольнического рынка и выполнял разные мои поручения. «Шнырь» тогда рано утром направился в музей, чтобы посмотреть на эту деревянную шкатулку, а к вечеру я ему дал пятьсот рублей и сказал, чтобы он выкупил ее у работников музея. Деньги ведь немалые за какую-то деревяшку! А на следующий день я узнал, что он залез в музей и кроме шкатулки «свинтил» еще что-то из дорогих вещей и исчез. Я понял, что он с деньгами и этими вещами подался на родину, больше ведь бежать ему было некуда. Бездомный уже несколько раз ко мне заходил и требовал шкатулку. Тогда я послал к «Шнырю» своего подручного «Куку», но убивать его я не велел, а лишь забрать шкатулку, которую он мне вчера привез.

— Ну, ты «Золотой» такой белый и пушистый, — вырвалось у Ковалева, — «Шныря» интеллигентно попросил за деньги выкупить шкатулку, а «Куку», также, просто отправил за ней к «Шнырю», для дружеской беседы.

— Да клянусь Вам, ничего такого я «Куке» не говорил, — надрывно проговорил «Золотой».

— А где сейчас находится шкатулка? — спросил Евгений Сергеевич.

— У меня дома, — ответил Боков, — как раз сегодня в семь часов вечера придет за ней Бездомный.

Записав показания «Золотого» в протокол, они все вместе отправились к нему на квартиру. Кудрин успел попутно позвонить на работу и дать указания своим подчиненным, чтобы они вызвали к девяти часам вечера в его кабинет директора музея Макеева.

Приехав на квартиру Бокова, Евгений Сергеевич, наконец, увидел деревянную шкатулку с изображением эмира, лежащую на небольшом кухонном столе.

На вид она была довольно простая, в виде прямоугольного бокса, выполненная из дерева. Сверху она закрывалась крышкой, на которой был вырезано изображение последнего эмира Бухары. Кудрин открыл ее и увидел, что она абсолютно пустая.

— Да, — подумал он, — вероятнее всего в ней и была спрятана бумажка с географической координатой, о которой говорил перед смертью Калапуш. Видимо Балабанов, когда открыл ее и не найдя там ничего ценного, просто вытряхнул содержимое на пол, а саму шкатулку выбросил в мусор, валявшийся в его комнате. Теперь ее уже не найти, ведь после отъезда оперативной группы с того склада где нашли Балабанова, в комнате была произведена уборка; об этом тогда просил капитан Волин буфетчицу.

Взяв шкатулку в руку, Кудрин невольно вспомнил о недавно прочитанной книге, в которой говорилось, что во времена, когда Прометей похитил для спасения людей огонь у Олимпа, ему в наказание была сужена женщина — Пандора. Видимо любопытство — это наследие Пандоры, которая не смогла устоять против соблазна — заглянуть в шкатулку мужа, которая была в их доме. Она открыла ее, чем навлекла неисчислимые беды и несчастья.

Вот и сейчас, смотря на эту виды видавшую шкатулку, он невольно поежился от легкого холодка, тянувшегося от нее; Евгений Сергеевич положил шкатулку в свой портфель и прошел в комнату.

Ровно в семь часов вечера в дверь позвонили и все напряглись. Когда «Золотой» открыл дверь, на пороге стоял пожилой человек в темном костюме и светлой рубашке. Увидев перед собой сразу нескольких мужчин, он резко отпрянул в сторону, но Ковалев, стоящий у двери, перехватил его руку и повернул ее за спину. Мужчина вскрикнул и нехотя вошел в комнату.