– Сейчас Масленица, рекомендую блины, – сказал Лазарев. – Но прежде дело.

С одним из местных оперативных работников Иваном Марковым они пошли к дому, где живет Норкин.

– Приятно встретить такой подход.

Дверь открыла женщина в розовом халате и была удивлена приходом сотрудников милиции. Они представились, и она пригласила их зайти в комнату. На диване сидел среднего возраста человек с большой лысиной на голове, он привстал и, увидев Маркова, удивленно развел руками.

– Информация, которую сообщил в корреспонденции, нашла подтверждение?

— Иван Алексеевич, что это вы на ночь глядя приходите, можно было и в салоне встретиться, — запричитал он.

Жано кивнул:

— Есть срочный разговор к вам, Соломон Борисович, извините, конечно, за поздний визит, но служба, сами понимаете, — пробасил Марков

– Иначе меня бы здесь не было.

— Ну, тогда пошли на кухню, там и поговорим, — сказал Норкин, и все, кроме его жены, прошли на кухню.

– Да, конечно, глупый вопрос. Все четыре случая можно считать убийствами. Не так ли?

— Соломон Борисович, — начал Марков, — нам не нужно кокетничать друг с другом, сейчас мой коллега расскажет о цели нашего визита.

Французу оставалось только подтвердить движением головы.

— По нашей оперативной информации, — сказал Кудрин, — к вам в салон сегодня приходил человек с эскизом Венецианова, кто этот человек?

– Факты установлены, теперь нужны доказательства, – сказал он.

— Не помню такого, это какая-то ошибка, — ответил Норкин и посмотрел на Маркова.

– Вы их получите…

— Что вы на меня так смотрите, Соломон Борисович, — жестко проговорил Марков, — мы контролируем определенные процессы купли-продажи художественных произведений и знаем, какие из них проходят через салон. Вот вчера мы взяли на мелкой краже Лешу Рыжего, вы его хорошо знаете, так вот он раскололся и сказал, что в прошлом месяце приносил в салон одну книжку, изданную в далеком 1902 году, а именно — «Русский книжный знак» известного историка Верещагина. Это большой раритет, поскольку считается самой крупной работой автора. Так вот эту книгу он «взял» на квартире профессора Сергеева из МГУ. Вам ли не знать, что такие редчайшие книги на дороге не валяются, и принести их в салон для последующей перепродажи без соответствующих справок об их реальной принадлежности к принесшему — значит опосредовано стать участником преступления. Это же элементарная скупка и перепродажа краденого. И архивариуса Нестерова мы нашли, который и купил у вас лично эту книгу. Ну что, Соломон Борисович, этого достаточно для правильного дальнейшего разговора…

– Когда?

Женя с восхищением посмотрел на Маркова, как он строит разговор и прижимает убедительными фактами Норкина.

– При нашей следующей встрече.

— Это убедительно и вполне достаточно, — проговорил ошалевший директор салона, нервно застегивающий и расстегивающий верхнюю пуговицу рубашки.

– Доказательства будут серьезные?

— А теперь вернемся к моему вопросу, кто сегодня приносил эскиз? — с металлом в голосе спросил Кудрин.

– Исчерпывающие… Вам останется ими воспользоваться…

— Только прошу вас никому не говорить, а то меня на ножи поставят, — пролепетал Норкин, — сегодня приходил Мишка Артист из местной братвы, вот он и показал мне тот самый эскиз Венецианова и спросил о его стоимости. Ну я ему сказал, что надо разузнать об этом эскизе у авторитетных людей и о его стоимости, хотя понимал, что это могут быть баснословные деньги. Мы договорились, что Артист придет завтра в шесть часов вечера, и я ему должен буду назвать цену эскиза. Я вам все рассказал, мне больше утаивать нечего и незачем.

Что и говорить, получить важные сведения очень хорошо. Но чтобы они привели к результату… Месье Жано знал, сколько придется одолеть преград. Но цель, какую он себе поставил, тот шанс, который дала ему судьба, стоил любых усилий и даже жертв. Ради этой цели можно было пойти на что угодно. Чутье говорило, что у него в руках вот-вот окажется сенсация. Которая изменит его жизнь.

— Ну хорошо, — сказал Марков, — на сегодня мы ставим точку и уходим, о нашем разговоре никто не должен знать, это и в ваших интересах.

– Это будет непросто…

— Да я уж понимаю, если узнают — порвут, — тихо пролепетал Норкин.

– Я помогу вам.

Женя и Марков вышли из подъезда дома и направились пешком в РОВД, благо идти было недалеко. В отделе Женя связался по телефону со Стуковым и доложил ему о визите к Норкину и главное, что появился новый фигурант — Артист. С утра договорились встретиться и обсудить дальнейшие действия.

– Неужели? Приятно слышать. – Месье Жано отпил мерзкий, на его вкус, травяной напиток, который принесли в пузатом чайнике, а в другом – кипяток, чтобы разбавлять заварку. – Господин Лазарев, позвольте откровенный вопрос?

Женя поблагодарил за помощь Маркова и попросил завтра с утра сделать установку на Артиста. Домой он приехал за полночь, а пока ехал на метро, его продолжала сверлить мысль о том, где и у кого он мог видеть татуировку солнца и перстней с белым крестом, но ничего опять в голову не приходило.

Ему позволили.

На следующее утро Кудрин сразу отправился в кабинет начальника отдела и еще раз подробно рассказал ему о визите к Норкину.

– Я знаю, для чего проехал пол-Европы и оказался в Москве. Но для чего это вам? Чего вы добиваетесь?

— Ну что же, ты все правильно сделал, — сказал Стуков, — а сейчас вместе с Саниным отправляйтесь к коллегам из Сокольников и берите аккуратно этого Артиста. Но лучше его брать не в салоне, чтобы не светить Норкина, а где-нибудь в другом месте; продумайте это с коллегами из местного РОВД. Я думаю, что Артист — подставной, а главный фигурант находится где-то рядом, и вот его надо вычислить.

– Вы как француз во всем ищете выгоду… Обещаю, что отвечу вам, когда мы закончим дело успехом… И не раньше. Это мое условие.

— И еще, — продолжал Стуков, — нужно, чтобы сегодня при встрече с Артистом Норкин ему сказал, что, мол, нашел покупателя, и встреча будет завтра вечером в салоне.

Условие было не слишком обременительным. Месье Жано с легкостью его принял. И предложил отобедать блинами, разу уж без них в Москве нельзя. Он полагал, что деловая часть беседы закончена, можно заняться непринужденной беседой. Лазарев отказался. Он назначил новое место и время встречи и был так предусмотрителен, что условился еще об одном, запасном, спустя три часа. На всякий случай. После чего поклонился и почти сбежал. Не дав руки на прощание. Что было довольно странно.

— А зачем, Иван Михайлович? — спросил Женя.

Оставалось надеяться, что на новую встречу он придет с настоящими доказательствами. Жано невольно подумал, что если месье Лазарев исчезнет, то поставит его в глупейшее положение: ни кто он, ни где его искать – неизвестно. Однако вера в удачу была столь сильна, что Жано счел это глупым страхом. Каким в России заражается каждый иностранец.

— А затем, — сказал Стуков, — что Артист по идее вначале должен сообщить об этом главному фигуранту, и тот, если следит за действиями своего подручного, на какое-то время успокоится и снимет за ним контроль. А уж через какой-то промежуток времени, ближе к вечеру, Артиста надо брать. Я, конечно, не могу спрогнозировать все их действия, но возможен и такой алгоритм; все будет решаться на месте. Ну а дальше нужно постараться расколоть этого подручного о месте, где затаился главный фигурант и взять того.

Гулять по морозу больше не хотелось. Месье Жано подозвал официанта (так ему было легче называть) и спросил, что тот рекомендует. Половой рекомендовал блины гречневые с «набором» и чайную «пару». Что такое «набор и пара», Жано не знал, но положился на совет. Официант плохого не посоветует: как любой французский гарсон, рассчитывает на чаевые.

— Я все понял, товарищ полковник, — сказал Кудрин, — будем действовать по обстановке и аккуратно.

Вскоре у стола появился официант с подносом размером с колесо телеги, на котором тесно жались десятки видов рыбы, икры и каких-то загадочных паштетов. Ну и гора самих блинов. Вторым подходом были принесены самовар с чайником заварки. А остывшие убраны со стола. Гостю пожелали «приятного аппетита». Эту русскую фразу месье Жано знал отлично. Только какой нужен аппетит, чтобы все это съесть?

— Вот что, — проговорил Стуков, — возьмите с собой оружие на всякий случай, а курсант пусть остается на рабочем месте.

Из другого угла трактира Актаев поглядывал, как француз опасливо намазал на блины яичную заправку, как неумело свернул и отрезал маленький кусочек. С таким манерничаньем он застрял надолго. Актаев никуда не торопился и неспешно закусывал блинами. Иногда в филерстве бывают приятные моменты.

Уже через час Женя и Сергей Санин приехали в Сокольническое РОВД. Местные коллеги проинформировали о личности Артиста и показали целую папку материалов о нем.

• 16 •

— Артист, он же Данько Михаил Иванович, личность известная в криминальном мире нашего района, — сказал Марков, — к своим тридцати годам имеет две судимости за кражу и хулиганство. В настоящее время работает рабочим в продовольственном магазине, пьет беспробудно и дебоширит по вечерам в пивном зале парка Сокольники. Участковый инспектор уже замучился с ним, да вы сами с ним поговорите…

Дорогую гостью Кирилл Макарович вышел провожать на мороз, не накинув пальто. Он благодарил за приятное знакомство, за радость, которая ему была подарена, и сокрушался только о том, что еще раньше, во Франции, сестра не познакомила его с очаровательной баронессой, а она не познакомилась с его батюшкой. Это недоразумение Кирилл Макарович обещал исправить, как только отец вернется в Москву.

К Жене подошел пенсионного возраста капитан милиции и представился:

Слушая комплименты и не пожалев ручку для прощального поцелуя, Агата думала, что управляющий рад сумме первого взноса, которую она оставила по контракту страхования жизни. Сумму столь значительную, что дама сразу стала выгодным риском для страхового общества.

— Участковый инспектор Кондратьев Павел Петрович…

В желании услужить управляющий пошел так далеко, что предложил лично сбегать за извозчиком. Которые стояли на Кудринской площади. Такую жертву баронесса не приняла. На прощание Кирилл Макарович, как любой мужчина, просил о новой встрече, уже безо всякого коммерческого душка, он готов был заехать за баронессой, куда ему прикажут, и вести в лучший московский ресторан, хоть к «Яру», хоть в «Эрмитаж». Дама не раскрыла, где остановилась в Москве, но обещала подумать о следующей встрече. Во всяком случае, наверняка заглянет на вечер, который Валерия устраивала каждый день Масленицы.

— Павел Петрович, что вы еще можете сказать о Данько, откуда у него такая кличка? — спросил Санин.

Отделавшись от долгих провожаний, Агата пошла в сторону Поварской улицы. Кирилл Макарович долго высматривал озорное перышко на меховой шапочке, которое развевалось, как знамя победителя. Пока не исчезло за поворотом улицы. Агата знала, что молодой человек смотрит ей вслед. На душе у нее стало немного спокойнее. Нельзя сказать, что она целиком поверила Кириллу Макаровичу, но, если бы Валерия действительно замышляла что-то очень плохое, наверняка обмолвилась бы брату. Пока подписывали бумаги, Агата несколько раз спрашивала и так и эдак о намерениях Валерии, но всякий раз получала ответ, что ничего дурного сестра устроить не может. Оставалось на это надеяться.

— Да пьяница он беспробудный, каждый вечер в пивнушке развлекается, а днем собирает «дань» с мелких киоскеров. Боятся они его, поэтому и не говорят ничего. Ну ничего, не долго ему еще гулять; он как напьется, так драки учиняет в пивнушке и строит из себя хозяина в парке. В последнее время, по нашей оперативной информации, он стал баловаться наркотиками; в пивном зале, выпив пива с водкой, он, никого не боясь, курит анашу. А что касается клички, то его родители были цирковыми артистами, и он с детства крутился на манеже, но родители постоянно были на гастролях, а он принадлежал сам себе. Так и попал в лапы к криминалу, где и получил кличку Артист. Я его много раз предупреждал о его поведении и оформлял по мелкому хулиганству, но как об стенку горох… А ходит он под Дремой, есть тут у нас один такой с тремя судимостями — Васька Дремов, бандюга натуральный. Собрал этот Дрема вокруг себя пацанов вроде Данько и пыль пускает им о сладкой жизни вора на воле.

Проходя мимо посудной лавки, Агата вспомнила, что теперь интересуется домашним хозяйством и как приличная женщина обязана разглядывать кастрюли и сковородки. Ничего занимательного она в них не находила, посуда вызвала глубочайшую скуку, но что поделать, если такова женская доля. Магазин был не слишком большим, но так плотно забит кухонным товаром, что разобраться в нем не представлялось возможным. Приказчик был занят, обслуживая почтенную мать семейства.

— На сегодняшний день мы имеем оперативную информацию, что Дрема через какого-то иностранца достает гашиш и в подвале одного из домов на Сокольнической улице расфасовывает его в пакетики и продает через таких пацанов вроде Артиста. Ребята из уголовного розыска обещали через пару дней вычислить точный адрес того подвала. Так что, думаю, и Дреме недолго осталось туманить мозги пацанам и рассказывать им небылицы о прелестях воровской жизни.

В нараставшей тоске Агата заметила чугунную сковороду, но смогла только чуть приподнять ее обеими руками. Как кухарки управляются с такой тяжестью – загадка. Чтобы не сдаваться глупой железяке, Агата стала испытывать, насколько хватит сил держать сковороду на весу. Она досчитала до трех, когда над ухом кто-то сказал:

— А что касается Артиста, то вроде бы он и числится рабочим продовольственного магазина в парке Эрмитаж, но ошивается постоянно в Сокольниках.

– Занялись хозяйством?

— В парке Эрмитаж? — удивленно спросил Женя.

В первый миг она решила, что голос прозвучал у нее в голове. Потому что никак, ну никак не мог этот человек оказаться в этом месте и в это время. Но в следующий миг Агата уже знала, что именно в этом месте и в это время за ее спиной находится тот, кого она меньше всего ждала. Нарочито медленно она поставила сковороду на прилавок, не чувствуя рук, и с достоинством повернулась.

— Да, он мне лично об этом говорил, — сказал Кондратьев, — и еще хвастал по пьянке, что у него есть друг — вор в законе, работающий слесарем в этом парке, который и устроил его на работу.

– Для блинов выбираете?

— А сегодня вечером Артист тоже будет в пивном зале? — спросил Женя.

Она так долго и так мучительно выдумывала, что будет, когда они снова встретятся. Какой сюрприз ему приготовит. Как это будет славно и неожиданно. Из всего задуманного осталась неожиданность. Остальное вышло хуже некуда. От одного вида маски равнодушия на его лице Агата ощутила подзабытую злость. На этого бесчувственного, холодного и непробиваемого господина.

— А как же, куда же ему еще идти; и пьянствовать будет, и орать нецензурно на всех будет, и драку будет устраивать, — ответил участковый инспектор.

– Сковороды вы тоже лучше всех выбираете? – с вызовом ответила она. – Наверное, формула сыска помогает.

— Вот складывается все как надо, в пивнушке и будем брать его вечером, — сказал Кудрин.

– Эта для блинов не подходит, – ответил Пушкин.

— Ну а теперь, товарищи, — продолжил он, — давайте оперативно обсудим наши действия по его задержанию.

– Каких блинов?

Они в течение двух часов детально проработали план проведения оперативных мероприятий в пивном зале парка. По окончании совещания Марков пошел в салон для разговора с Норкиным, а Кудрин вместе с Саниным, участковым инспектором и двумя местными оперативниками еще около часа более тщательно обсудил все возможные варианты предстоящего задержания Артиста и роли каждого из них в этом оперативном мероприятии.

– Тех, которые вы успешно сожгли с моей тетушкой.

Обиднее всего, что Пушкин уже знал главную тайну. Агата хотела яростно возразить, забыв, что находится в посудной лавке. Вместо атаки вышло нечто жалкое.

Около шести часов вечера Женя и Санин сидели на скамейке сквера как раз напротив салона. У каждого в руках была бутылка пива, и у прохожих создавалось впечатление, что молодые люди встретились и мирно разговаривают, распивая пенный напиток. Минут пятнадцать седьмого из подворотни вынырнула фигура моложавого человека в светлых брюках и цветастой рубашке. Женя сразу узнал Артиста, он хорошо запомнил его фотографию, показанную Марковым еще утром в отделе. Данько зашел в салон и через некоторое время вышел из его дверей и направился к телефону-автомату, стоящему возле салона. Поговорив с кем-то по телефону, он, насвистывая какую-то мелодию, пошел в сторону парка. Женя и Сергей аккуратно последовали за ним. Минут через двадцать Артист привел их к пивному залу и зашел туда.

– Ничего мы не жгли… И вообще не знаю… С чего вы взяли?

Кудрин с коллегой Саниным, как и было условлено, расположились рядом с ним за соседним столиком и взяли по кружке пива. К Данько подошли сразу какие-то мужики, и они, сдвинув столы, громко разговаривая, приступили к своей трапезе. Примерно через полчаса Данько, изрядно выпивший, вынул из кармана брюк небольшой пакетик и, пересыпав содержимое в кусочек газетной бумаги, сделал самокрутку. Пахнуло необычным дымом, кольцами вылетавшим изо рта Артиста.

– От вас пахнет гарью, как от тетушки. Запах не выветрился…

— Анаша, — тихо сказал Санин, — надо брать.

Агата не слышала запах. Но иначе Пушкин не смог бы догадаться, что она была у Агаты Кристафоровны. Это означает, что в страховом обществе она благоухала гарью… Какой стыд.

В этот момент проходящий рядом со столиком Артиста пожилой мужчина неловко подтолкнул Артиста, и тот без разговора с размаху ударил его в челюсть. Мужчина упал, а Данько, ругаясь, стал его бить ногами; его собутыльники одобрительно закивали головами. Рядом стоящая за соседним столиком женщина, непонятно как попавшая в этот вертеп, громко заголосила:

– И что такого? Разве это преступление? – сказала она, заглушая обиду.

— Убивают, помогите!..

– Насколько я помню, вы обещали не возвращаться. Почему изменили своему слову?

В этот момент из подсобного помещения пивного зала выскочили участковый инспектор и два местных оперативных работника, находившихся там согласно выработанному плану, и подбежали к столику Артиста.

Сказано это было настолько мерзким тоном, что Агате захотелось хорошенько заехать по наглому лицу.

Через несколько минут тот уже лежал на полу в наручниках, а его ошалевшую компанию уже сопроводили в стоящую за углом пивного зала милицейскую машину. Женя также подошел к лежащему Артисту и из кармана его брюк вытащил два пакетика, содержимое которых не вызывало сомнений, и аккуратно поднял потухший недокуренный им окурок, валявшийся на полу под столиком. Потерпевшему вызвали скорую помощь, и пока врачи приводили его в чувство, Кондратьев в присутствии понятых составлял протокол осмотра места происшествия и акт изъятия двух пакетиков, найденных у Данько; окурок он также приобщил к протоколу, завернув его в чистый лист бумаги.

– Я ничего не обещала. А вернулась потому, что пора подумать о семье… В мои годы найти партию непросто… Нет достойных кандидатов… Одни жулики и бесчувственные личности… Вот решила пойти на курсы «Искусство кулинарии» при Обществе распространения домашних знаний между женщин…

Через полчаса вся компания уже находилась в здании РОВД.

– Прекрасно, что между женщин распространяют полезные знания, – сказал Пушкин, давая знак приказчику, что его услуги не требуются. – Значит, тетушка дала и стол, и дом. Уже четыре дня, как приехали.

Женя и Сергей вошли в любезно предоставленный коллегами кабинет, куда через несколько минут ввели Артиста. Они увидели перед собой уже не того ухаря из пивного зала, а сутулого и сникшего моложавого парня с бегающими по сторонам глазками. Он внезапно остановил свой взгляд и уставился на Кудрина; на Женю смотрели глаза настоящего хорька, презиравшего всех на свете и всем своим видом пытающегося показать свой крутой нрав.

– Оставьте в покое милейшую Агату Кристафоровну… Как вы узнали?

— Ну что, Данько, давай знакомиться, — сказал Кудрин.

– Был у нее с визитом пять дней назад… Как раз когда тетушка уже готовилась вас встречать. Иначе зачем бы она пригласила меня заглянуть не раньше масленичного четверга?

— Да пошел ты на хрен, начальник, разговор будет беспонто-вый, ничего говорить не буду, — пробурчал тот.

Агате оставалось только высокомерно улыбнуться: дескать, пустые подозрения. Но сказать-то было нечего.

— Слушай, ты, братское чувырло, — с надрывом произнес Женя, — у меня времени нет тут с тобой байки травить, значит, так: во-первых, хулиганка и наркота на тебе уже есть. Мы же тебя, козла, пасли и взяли аккурат на наркоте, свидетелей уйма — не отбрыкаешься, значит, пятерку с хвостиком будешь иметь точно. Во-вторых, по вашей братве бросим слух, что ты, сучонок, сдал Дрему и его подвал с потрохами. Его сегодня мы возьмем, но ты-то уже здесь, прикидываешь, что я говорю, или уши еще ватные… Сколько ты в зоне проживешь, я не знаю, но, думаю, не долго, а через уголовный телеграф отправим такую «маляву» про тебя, мало не покажется…

– Повторяю вопрос: почему вы вернулись?

— И третье, — продолжал Кудрин, — если скажешь нужную нам информацию, оформлю протокол добровольной выдачи пакетиков с дурью, ну и, естественно, про тебя никто ничего не узнает. Ты человек битый в уголовном мире и прекрасно соображаешь, о чем я говорю.

– Я уже ответила, – с упорством заявила она.

– Это не причина, а отговорка.

— Артист сжался, сидя на стуле, и с грустью посмотрел на окно кабинета, как бы взглядом провожал волю и, может быть, навсегда. Он почти совсем отрезвел от такого расклада, и только ужасный перегар из его открытого рта и трясущиеся кисти рук выдавали недавнюю бурную встречу с собутыльниками.

– Уверяю вас…

— Чего тебе, начальник, от меня надо, я все понял, не дурак, — пробормотал он.

– Не надо уверять. Что вы делали в страховом обществе «Стабильность»?

— Чего надо, чего надо, — передразнил его с иронией Женя, — если ты все понял, то рассказывай, где и у кого находится эскиз картины, который ты приносил для оценки в художественный салон?

Сомнений не осталось: за ней следили. От волнения Агата не могла сообразить, как долго за ней наблюдал Пушкин. Что именно ему известно. Надо ли запираться до конца или рассказать…





– Хорошо, я отвечу, если вы так грубо настаиваете, – сказала она, дернув головой, отчего перышко гордо помахало Пушкину. – Я приехала по просьбе моей подруги, Валерии Макаровны Алабьевой, дочери владельца страхового общества…

Артист замолчал и уставился взглядом на противоположную стену.

– Учите барышню обманывать богатых мужчин?

— Я жду ответа или вызываю конвой, и все, о чем говорил, будет исполнено в лучшем виде, — жестко проговорил Женя.

– Ей без надобности, – с вызовом ответила Агата. – Не надо пробиваться в жизни, отец даст все…

— Под протокол не буду говорить, — прошепелявил Данько.

– Тогда в чем настоящая причина?

— Да черт с тобой, не буду ничего писать, — ответил Кудрин и внимательно посмотрел на наручники, крепко сжимавшие тонкие руки Артиста.

Очень хотелось соврать или что-то выдумать. Но под равнодушным, будто пронизывающим взглядом Агата ничего не могла выдумать. Правдоподобное, чтобы потом еще больше не запутаться.

– Я познакомилась с Валерией прошлым летом в Ницце, когда отдыхала там…

– Могу представить, – сказал Пушкин. – Французская полиция навсегда запомнила ваш отдых?

— Короче, меня послал с этим эскизом Сиплый, — пролепетал Данько, — он велел показать товар Купцу, чтобы тот оценил его стоимость. А когда сегодня пришел снова, то Купец сказал, что по предварительной оценке этот товар потянет на двадцать пять тысяч рублей и что завтра вечером придет покупатель с деньгами. Ну, я позвонил Сиплому и сказал ему об этом.

Агата пропустила колкость мимо ушей.

— А откуда ты знаешь его? — спросил Женя, давая понять, что знает, о ком идет речь, хотя в первый раз слышал про Сиплого.

– Мы стали подругами. У Валерии случилось несчастье: ее маменька утонула на пляже, а отец… Отец уже в Ницце нашел себе новую жену. Мачеха Валерии старше ее на два года.

– Иными словами, на господина Алабьева не охотились.

— Да вместе сидели в Иркутской колонии, он тогда как вор в законе меня спас от тюремных урок и взял как земляка под свою защиту, — ответил Данько, — Сиплый — вор в законе, имеет три ходки в зону, хотя и был коронован значительно позже Дремы.

– Как мерзко, – с сердцем сказала Агата. – Неужели вы во мне видите только плохое?

— Послушай, Данько, — спросил Кудрин озвучивая внезапно пришедшую к нему мысль, — у Сиплого ведь на руке татуировки солнца и двух перстней на пальцах?..

Пушкин не мог ответить, что он видел в ней. Особенно в портретах, которые всякий раз рассматривал у тетушки. Раз сам нарисовал.

— Да, именно так, — ответил он.

– Чем ваша подруга задумала убить отца?

— Так вот, — проговорил Кудрин, — тебе, дураку, пора бы заучить, а то осрамишься среди своих; два перстня — это всего лишь две ходки на зону, а не три.

Прямота, с которой была высказана мысль, не отпускавшая Агату, сильно помогла. И укрепила.

Данько сидел, ошарашенный услышанным, и только часто моргал, уткнувшись взглядом в пол.

– Валерия никогда не поднимет руку на отца…

— Елки-палки, — подумал Женя, — так это же тот самый мужик из троллейбуса с огромным кулачищем, вот же мир тесен…

– Но ведь что-то готовится. Иначе для чего вам знакомиться с ее братом, ныне управляющим страховым обществом.

Память четко высветила толкучку в троллейбусе и здорового мужика, стоящего рядом с Женей, а также руку с наколками, держащую поручень у самого его носа.

– Вчера я была в доме Алабьева… Валерия устраивает масленичные посиделки с играми… Познакомилась я не только с Кириллом Макаровичем, но со всеми служащими их общества.

— А что, Сиплый действительно работает в парке Эрмитаж? — спросил Сергей Санин, который все время молчал и что-то записывал в свой блокнот.

– Что же замышляет ваша подруга?

— Да, он работает слесарем подвижных игр детской площадки парка, — ответил Данько, — Сиплый — классный слесарь и быстро ремонтирует всякие неполадки аттракционов. Он меня и устроил рабочим в магазин парка, хотя из-за отсутствия клиентов он практически не работает.

– Я не знаю, – ответила Агата так, что ей нельзя было не поверить. – Даю вам слово, что не допущу никакой глупости… Она во всем со мной советуется…

— Поэтому ты вроде и числишься рабочим, но целыми днями ошиваешься в Сокольниках, — проговорил Женя.

– Похвально. Прошу вас отказаться от благородного порыва.

— А где лежбище Сиплого? — тихо спросил Санин.

Агата хотела возразить, но тут вдруг сообразила, что упустила из виду одну очевидную мысль: откуда Пушкин знает Кирилла Алабьева?

Артист замолчал, уставившись в пол, как будто там было что-то интересное.

– Вы расследуете какое-то преступление вокруг общества?

— Так, где его хата, повторяю вопрос? — нетерпеливо переспросил Санин.

– Вас не касается, – строжайше сказал Пушкин. Как только мог строго. – Занимайтесь блинами и не лезьте никого спасать. Если узнаете что-то серьезное, сразу сообщите мне. Примем меры…

— Порежут меня на куски, век воли не видать, — тихо сказал Данько.

С нее было достаточно. Ни одного доброго слова. Одни упреки. И строжайшие указания. Агата решительно спрятала руки в муфту.

— Да у тебя выхода нет, — проговорил Женя, — ты и так по полной слил нам Сиплого.

– Мой милый Пушкин, – сказал она, повторяя интонацию тетушки, – обойдусь без ваших нравоучений… И знаете что? Я подписала договор страхования… В случае моей смерти один человек получит такую страховку, что будет обеспечен до конца своих дней… Он еще не знает об этом. А вас это совершенно не касается…

— У него есть комната где-то на Сокольнической улице, где он прописан, но сейчас он живет у какой-то бабы на Люсиновской, 64 в квартире номер один на первом этаже, дверь в квартиру находится слева от лестничной площадки. Однажды я привозил ему пакетик дури и срисовал эту квартиру, хотя он меня туда не пустил, — пробормотал Артист и замолк.

Агата прикрикнула на приказчика, чтобы завернул тяжелейшую сковородку, бросила на прилавок две купюры и приказала доставить покупку в Большой Девятинский переулок, где находится Общество, что печется о распространении полезных знаний среди женщин.

— Я выйду к коллегам и попробую прокачать Сиплого, наверняка он известный им субъект из криминального мира, если тем более и прописан в этом районе, — сказал Санин и вышел из кабинета.

Уходя, Агата нарочно задела плечом Пушкина. Хотела как можно больнее задеть. Но, кажется, он ничего не почувствовал. Не мужчина, а какой-то кусок льда… Зря Агата Кристафоровна ее переубеждала. Ничего не получится…

— А еще женщины у него были? — спросил Женя.

• 17 •

— Да была еще одна, Светка, — ответил Данько, — врачиха какая-то, в прошлом месяце он у нее отлеживался, когда радикулит подцепил. Он ведь здоровый такой, а на спор за ящик портвейна решил поднять чугунную ванну в парке и надорвался. Так целую неделю и провалялся дома у нее где-то на Каширском шоссе.

Никак не мог рассчитывать Кирилл Макарович, что любезностью и приглашением чиновник сыска воспользуется так быстро. Его появление управляющий встретил, как подобает настоящему страховщику: с приятным обхождением. Только напитки и закуски предлагать не стал.

— А ты ее видел? — спросил Кудрин.

– Чем можем помочь, господин Пушкин? – спросил он.

— Да один раз мельком, когда она месяца два назад приезжала к нам в парк Эрмитаж и о чем-то говорила с Сиплым, — ответил он, — худощавая и спортивного телосложения, и что только он в ней нашел?..

– За прошедшие часы ситуация критически изменилась. К сожалению, я узнал об этом с некоторым запозданием.

— Ну а что Сиплый» тебе говорил в последние дни? — продолжал Женя.

Новость, кажется, не встревожила Кирилла Макаровича.

— Да ничего особенного, вот попросил сходить в салон с этим свертком, хотя вчера в разговоре он сказал, что собирается отваливать на юга, — как-то неуверенно проговорил Данько.

– А что случилось?

— А он что, тоже дурью приторговывает? — спросил Кудрин.

– Сегодня утром вдова Ферапонтова была найдена мертвой у своего дома.

— Да нет, он не по той части, я видел у него набор всяких ключей и отмычек; бомбит, наверное, хаты богатеньких, — ответил Артист.

– Мертвой? – переспросил управляющий так, будто ожидал, что она окончательно бессмертна. Как полагается ведьме. – Как мертвой?

Все, что нужно было от Данько, Женя узнал, и когда его увели, он набрал номер Стукова и подробно доложил тому о всех деталях задержания Артиста и о, возможно, главном фигуранте этого дела по кличке Сиплый.

– Ночью вышла подышать свежим воздухом, поскользнулась и упала с лестницы. Умерла на месте. Несчастный случай.

Начальник отдела одобрил их действия, но предупредил об осторожности, ведь такие люди могут быть вооружены.

– Как это прискорбно…

— Когда думаешь брать его и каким образом? — спросил полковник.

– У пристава 1-го Пресненского участка, к которому относится дом Ферапонтовой, есть основания полагать, что смерть не случайна.

— Думаю, что сегодня поздно вечером в его берлоге на Люсиновской улице, пока он не свинтил на юга, ведь Сиплый, видимо, уже в курсе задержания Артиста, — ответил Женя.

Кирилл Макарович выражал полное и окончательное недоумение.

Стуков сказал, что он доложит руководству Главка об этой операции и направит для подкрепления двух опытных оперативных работников управления и оперативную машину.

– А какая же еще?

Уже через час в кабинет, где находилась вся группа, вошли два крепкого телосложения оперативных работника. Представившись друг другу, они начали обсуждать детали предстоящей операции. Марков доложил, что Сиплый — это действительно вор в законе и дважды за грабеж отбывал наказание. Освободился в марте этого года и работает в парке Эрмитаж слесарем. Судя по оперативной информации и материалам дел предварительной проверки по последнему преступлению, Сиплый — он же Коренев Борис Владимирович, 1940 года рождения, прописан по адресу 4-я Сокольническая улица, дом 47. Как было нами установлено, по этому адресу он в настоящее время не проживает.

– Вдову убили. Довольно подло, – ответил Пушкин. – Вопрос не в этом. Формально с ее смертью в право получения страховой премии входит тот, на кого была оформлена ее страховка. Разве не так?

— Он залег у некой Яриной Веры Ивановны, проживающей по адресу: Люсиновская, 64, квартира 1, — сказал Санин, — вот и предстоит нам его сегодня там брать; это, кстати, дом особенный, в нем проживают ветераны войны, а сам дом находится на особом учете в Моссовете. Я связался по телефону с председателем ветеранского комитета этого дома Иваном Ивановичем Смолиным, коротко объяснил ситуацию, и он будет нас ждать вечером у подъезда.

Возможно, впервые в истории страхования перед управляющим встал удивительный вопрос: кому принадлежит страховая премия, если страхователь умер дважды. Вопрос был столь прост и при этом неразрешим, что Кирилл Макарович вскочил с удобного кресла и принялся ходить по кабинету. Он пребывал в таких глубоких и бесполезных размышлениях, что Пушкин не трогал его. Пока не устанет.

— Коренев — социально опасный тип, бывший боксер, может быть вооружен и, судя по старым материалам, жадный и осторожный, наверняка будет сопротивляться, — проговорил Марков.

Наконец Кирилл Макарович плюхнулся на кожаное сиденье.

Они решили наведаться к Яриной в десять часов вечера.

– Это категорически… Категорически невозможно… У нас на этот счет нет никаких инструкций… Буквально безвыходное положение…

К обусловленному времени вся оперативная группа на двух машинах подъехала на Люсиновскую улицу. Машины остановились за два дома раньше указанного адреса. Все рассредоточились и стали занимать заранее обговоренные позиции. Подъезд был не на улице, а внутри дома, и, как представлялось, окна квартиры должны были выходить именно во двор. Таких домов было много, и расположение квартир не вызывало сомнений. Двое сотрудников остались у окон, двое — в подъезде, а Женя, Санин, Марков и встретивший их Смолин направились к двери квартиры и позвонили в звонок.

— Кто там? — проговорил женский голос.

— Вера Ивановна, откройте, это Смолин Иван Иванович, мне нужно, чтобы вы подписали ходатайство в Моссовет по поводу ремонта подъезда дома, — проговорил он.

Дверь открылась, и на пороге квартиры возникла полноватая женщина в темном бархатном халате. Все трое мигом ворвались в квартиру и увидели настежь открытое окно, выходящее прямиком на улицу. Кудрин подбежал и выпрыгнул в окно; он увидел в нескольких метрах от себя огромного мужчину в одних трусах, убегавшего в сторону автобусной остановки. Напрягая все мышцы своего тела, Женя бросился в догонять его. Сзади себя он краем глаза увидел бегущего вслед за ними Сергея Санина. Неожиданно громила остановился, и Женя буквально влетел в его объятия, а потом удар по челюсти — и у него все поплыло перед глазами…

– Выход из него довольно простой. Если не сказать, элементарный.

Когда Кудрин пришел в себя, он увидел, что лежит на диване в какой-то квартире, и ему в нос суют отвратительный нашатырь.

Управляющий смотрел на Пушкина с беззастенчивой надеждой.

— Женька, пришел в себя, ну ты мужик! — услышал он голос Сергея Санина.

– Неужели? О, прошу вас, выручите меня… Иначе папенька снимет с меня голову… Так и знал, что в его отсутствие приключится какая-нибудь история… Буду крайне признателен… Что же нам делать?

Немного привстав с дивана и осмотревшись, Женя увидел лежащего на полу громилу с наручниками за спиной и стоящих вокруг него оперативников.

– Откройте договор Ферапонтовой и посмотрите, кто получает премию…

Все лицо горело, и разговаривать Женя не мог, в голове зашумело, и он снова лег на диван. Потом он почувствовал опять противный нашатырь, мужчину в белом халате и резкую боль в скуле.

Ответ был столь ошеломляюще прост, что Кирилл Макарович не сразу его понял.

— Все нормально будет, — услышал он мужской голос и открыл глаза. Над ним склонились улыбающийся Сергей Санин и откуда-то появившийся полковник Стуков.

– А что это даст?

— Ну слава богу, все в порядке, — услышал он спокойный голос Ивана Михайловича.

– Снимет логическое противоречие.

На следующее утро, когда Кудрин проснулся, он увидел больничные стены и улыбающуюся медсестру.

– Почему?

— Как ваше самочувствие? — произнесла она.

– Какая разница, какая Ферапонтова умерла, если деньги получит кто-то один, – сказал Пушкин. – Вам остается узнать, кто именно…

— Где я? — произнес Женя, ощущая боль в скуле.

Далее уговаривать не пришлось. Управляющий вызвал колокольчиком дежурного. На зов явился Бастанджогло. Они пошептались между собой – все-таки тайна страхования, – после чего Бастанджогло стремительно выбежал из кабинета. Он вернулся с тонкой папкой, которую старательно прятал от глаз постороннего, показывая только своему начальнику. Судя по тому, как поднялись брови, Кирилл Макарович узнал нечто необычное. Пушкин терпеливо ждал, пока он вдоволь пошепчется со страховым агентом и отпустит его.

— Вы в первой городской больнице, — произнесла тихим голосом медсестра, — но лучше не разговаривайте. Вам вчера свернули скулу, хорошо, что наш хирург был на работе и вставил ее на место, и что самое важное — нет перелома, завтра можете идти домой.

На следующий день уже было значительно лучше, и Женя даже мог разговаривать. Во второй половине дня приехал Сергей Санин, и они на дежурной машине поехали в управление.

– Вы не смотрели договор, когда приходила Ферапонтова. Подписали не глядя.

Кирилл Макарович плохо скрывал чувства.

– Если батюшка узнает, мне несдобровать… Прошу не разглашать этот факт… Доверился нашему служащему, – сказал он, забыв, что у него служат страховые агенты. – Сразу не проверил договор, который заключил Лазарев…

— Ну, проходите, ребята, и присаживайтесь, — с улыбкой сказал Стуков, увидев стоящих на пороге кабинета Кудрина, Санина и курсанта. — Вы просто молодцы, и я выражаю свою благодарность за успешное завершение этого трудного дела. А капитану Кудрину особенно, — отметил он, переводя взгляд на Женю, — я написал рапорт руководству о поощрении молодого нашего сотрудника. А теперь о главном: как вы, видимо, поняли, главным фигурантом этой истории был именно Коренев Борис Владимирович по кличке Сиплый. Освободившись весной этого года из заключения, он стал подумывать, чем стоит дальше заниматься. Поскольку он был хорошим слесарем, без труда устроился в сад Эрмитаж на игровую детскую площадку, которая постоянно выходила из строя. В это же время Коренев познакомился с Семушкиной и закрутил с ней роман. Ну а поскольку она, по словам Сиплого, стремилась к роскоши и легкой жизни, а особенно после того, как однажды врач-терапевт рассказала Кореневу о способностях в области гипноза своего коллеги из поликлиники, он и придумал такой необычный способ обогатиться. После обильного возлияния на одном из праздников в поликлинике, используя мягкий и нерешительный характер невропатолога Колобко, она буквально затащила пьяного коллегу к себе домой. А утром Семушкина объявила, что он ее изнасиловал, и она подаст заявление в милицию. Понятно, что тот перепугался и стал упрашивать ее не делать этого. Вот тогда Семушкина и поставила условие, чтобы он вводил в сон тех людей, которых она будет к нему посылать на прием. Ну а дальше вы уже сами знаете, как было дело, повторяться не буду. Расчет был простой — потерпевшие в основном из богатых и состоятельный семей, поэтому в милицию обращаться не станут. Ключи от квартир потерпевших и от сейфа по слепкам делал Сиплый, а квартиры бомбила Семушкина. Их расчет вполне оправдался, за исключением кражи из квартиры Рылеевой, которая реально обратилась в милицию. Все ценности, украденные Семушкиной, были спрятаны у нее дома, и Сиплый знал, где именно. В какой-то момент она решила внимательно посмотреть украденное и обнаружила среди драгоценностей эскиз картины и орден Владимира третьей степени. Так вот, по словам Сиплого, они специально ходили в Третьяковскую галерею, где и узнали, чей эскиз картины попал к ним в руки. Несколько дней тому назад Коренев пришел к ней на квартиру, где у них произошел сильный скандал о дележе украденных ценностей, а когда Сиплый захотел взять эскиз, чтобы прицениться у знающих людей, она вообще отказалась отдавать его в руки Коренева. Семушкина, по словам Сиплого, заявила, что всю работу делала именно она, и доля ее должна быть большей. Тот, не задумываясь, без тени сомнений, задушил ее и все награбленное забрал себе. И если бы мы его не остановили, то искали бы сейчас на огромных просторах нашей страны. Ну а завершающую часть этого расследования вы, ребята, с блеском провели, попутно даже обнаружив в подвале дома склад с наркотиками. Свои ценности Рылеева забрала, а найденный вами эскиз она на днях передаст в дар областной картинной галерее города Калинина. Что касается других найденных в сумке Коренева ценностей, то, поскольку заявлений ни от кого не было, они будут проданы, а вырученные деньги будут переданы одному из детских домов Москвы.

– Господин Лазарев не только заключил договор с несуществующей на тот момент Ферапонтовой, но и назначил себя получателем страховой премии…

Таким вот стало для капитана милиции Евгения Кудрина первое боевое крещение в стенах Главного управления внутренних дел Москвы.

Если бы Пушкин выстрелил из табельного револьвера, управляющий не так бы удивился. Кирилл Макарович зажмурился, словно перед ним предстал ужас во всей красе.

– Как вы догадались? – пробормотал он.

– Логически – самый простой ответ. Насколько велика премия?

– Чрезвычайно… Сорок тысяч рублей…

– Когда господин Лазарев получит капитал?

– По правилам – не ранее чем через пять дней после смерти застрахованного.

Что ж, ловкий страховой агент обеспечил себя приличным состоянием.

– У вас приняты такие вольности? – спросил Пушкин.

– За такие вольности выгоняют в шею… Только чтобы не узнали конкуренты… Нам конец… От нас уйдут клиенты… Господин Пушкин, умоляю вас, держите это в тайне… Все что угодно готов предоставить… Только без огласки…

Жаль, что чиновник сыска не умел брать взятки. Иначе немного разбогател бы. Вместо легкого заработка Пушкин попросил назвать адрес проживания господина Лазарева. Раз он сегодня отпросился. А повидать его возникала крайняя необходимость.

Адрес Кирилл Макарович помнил. Ловкий агент жил в доме по Большому Ново-Песковскому переулку. Чтобы окончательно не огорчить молодого и неопытного управляющего, Пушкин не стал сообщать, кто проживал на втором этаже этого дома.

Странное дело

– У вас есть фотография Лазарева? – спросил он.



Немного подумав, Кирилл Макарович отправился к стене и снял большой снимок сотрудников и владельца страхового общества «Стабильность». Мода, которая пришла в Москву из столицы. Пушкин внимательно рассмотрел фотографию. Служащие выстроились в два ряда. В центре снимка, как полагается, находился господин Алабьев. У него на коленях сидел мальчик лет шести-семи. Кирилл Макарович, моложе года на три, оказался во втором ряду, крайний слева.

Поздний вечер поглотил без остатка очередной рабочий день. Наступила затянувшаяся пауза, и лишь капли дождя мерно стучали по стеклу — отсчитывали ее время. В непроглядной тьме двора стояла припозднившаяся осень.

Подполковник милиции Евгений Сергеевич Кудрин собирался уходить домой, но последние детали этого длинного дня еще не отпускали его, настойчиво возвращали в проделанную работу. Он быстро сгреб со стола все документы; без них на фоне черного зияющего окна без занавесок стол выглядел свободным и сиротливым. Кудрин не изменял себе — любил порядок во всем, даже в сейфе аккуратно разложил стопкой папки. Было девять пятнадцать вечера, когда резко по уставшим нервам зазвонил телефон дежурного по Главку.

– Вот он, – указал он на приятного моложавого господина через две головы от хозяина общества. Выглядел Лазарев трудно отличимым от других агентов. Не выделялся ни ростом, ни внешними данными. Срисовывать в блокнот бесполезно. Впрочем, характерную особенность его лица Пушкин заметил.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, это капитан Нестеров, тут вот такая вводная поступила, вам необходимо срочно выехать…

– Когда сделан снимок?

— Нестеров, посмотри на время, — перебил его Кудрин, — я уже должен быть дома и отдыхать, пускай дежурная группа МУРа выезжает — это их прямая работа.

– Три года назад, на двадцатилетие основания нашего общества… Лазарев ничуть не изменился… Что вы намерены делать, господин Пушкин?

— Но товарищ подполковник, — голос сбросил напор, перешел на пониженные обороты, и послышались извиняющиеся нотки, — я звоню по поручению полковника милиции Кочеткова, он сегодня дежурит от руководства, — затараторил дежурный, — минут десять назад по «02» позвонил неизвестный мужчина и сообщил, что произошло разбойное нападение на дом кандидата в депутаты Моссовета Свирского Ефима Михайловича по адресу: село Коломенское, дом № 18. Вы наверняка помните этого Свирского, он проходил у нас по некоторым уголовным делам.

Кирилла Макаровича интересовала не поимка Лазарева, а собственная судьба. Пушкин не мог ничего обещать. Пока не задаст необходимые вопросы страховому агенту.

— Ничего себе, — вырвалось у Кудрина, — на самого Свирского наехали!..

– Когда возвращается ваш отец? – спросил он.

– Во вторник уже Великим Постом. Крайний срок – в среду…

— Я доложил полковнику Кочеткову, и он приказал, чтобы именно вы выехали с группой как один из самых опытных сыщиков Главка. Группа уже в машине и ждет вас, желаю удачи, Евгений Сергеевич, — закончил Нестеров и… отключился.

Времени было достаточно, чтобы закончить дело, на глазах становившееся простым. Пушкин еще раз взглянул на снимок. Макар Алабьев обладал не только значительным крестьянским сложением, но и особым, насупленным выражением лица. Как будто заранее был сердит на весь мир. Более всего – на нерадивых сотрудников. Было в этом взгляде нечто такое, что отталкивало от желания познакомиться с ним. Страх старшего сына стал понятнее.

Кудрин недовольно покачал головой, привычно закурил, надел плащ и нехотя вышел из кабинета. Дохнуло дождем, запахом прелых подкопченных листьев. Хорошо. Еще один год был на излете, девяностые входили в полную силу.

…А Кирилл Макарович проводил Пушкина до самого крыльца. Опять исполнив роль швейцара, которого в «Стабильности» не держали из экономии.

Ехали по ночной безлюдной Москве. «Все могут короли!» — порядком поднадоевшая песенка внушала уверенность, хотелось вытянуть ноги в тепло и смаковать покой внутри себя. Кудрин, напрягая память, старался вспомнить все, что знал о Свирском.

• 18 •

Свир в свое время был одним из самых крутых в столице. Чем он только не занимался: и рэкетом, и грабежами, не брезговал крышеванием девочек по вызову. Сколько раз его задерживали, но каким-то необъяснимым чудом ему удавалось избегать наказания. Сколько же людей он истребил, обогащаясь, идя к своей, непонятной для Кудрина, цели. А сейчас Свирский — директор универмага, да и еще кандидат в депутаты Моссовета. Сумбур, бессмыслица. Ну и времена наступили, как будто бы все перевернулось с ног голову. Кудрин вдруг вспомнил свое любимое детское произведение Чуковского «Путаница»:

Кондитерская и кофейная товарищества «Эйнем» в Театральном проезде пользовалась тем, что женщины не только любят покупать сладкое, но и съедать как можно скорее.



«Замяукали котята:
Надоело нам мяукать!
Мы хотим, как поросята.
Хрюкать!»



Мода совмещать лавку и кофейную пришла из столицы, но прижилась в Москве, как будто так было всегда. Уже никто не помнил, когда московские дамы, купчихи, генеральши, придворные дамы, дамы аристократические, модистки, актрисы, барышни и просто юные создания пристрастились пить в кофейных кофе с пирожными и шоколадом, забежав «на минутку», чтобы купить фунтик конфект[10].