Я напряженно наблюдала за тем, что происходит на столе, и видела, что Костя выигрывает. Цифры, которые он записывал на листке, становились все больше, и до заветного «501» оставалось не так много. Шота явно нервничал, то и дело доставал платок и вытирал лоб.

Сначала не смотрела на него вовсе, а была любезна с самым красивым из гостей – конногвардейцем, адъютантом генерал-губернатора.

В какой-то момент, переведя взгляд с Кости на Шоту, я вдруг поняла, что же так нервировало меня все время – за правым плечом Шоты я увидела того самого мужчину в черном, на которого дважды наткнулась вчера. Более того, я его узнала…

Потом, с неохотой уступив просьбам хозяина, исполнила смелый романс г-на Пойгина «Не уходи, побудь со мною», сама себе аккомпанируя на рояле. Голос у Гликерии Романовны был небольшой, но очень милого тембра, на мужчин действовал безотказно. Выпевая страстные обещания «утолить и утомить лаской огневою», смотрела поочередно на всех мужчин, но только не на Фандорина.

Алекс – бывший муж моей Марго, которого мы между собой называли Призраком, человек, в чье существование я почти не верила, так как наше общение происходило исключительно в аське и по СМС, а знакомы мы были лишь по фотографиям. Этот человек звал меня «Мэ-ри» и знал обо мне практически все – а я о нем только то, что рассказала Марго или случайно обронил он сам в не совсем трезвых беседах в скайпе. Но откуда он здесь? И если все, что я о нем знаю, правда, то моя жизнь именно в его руках… Значит, он сейчас работает на Шоту.

У меня закружилась голова, и стало тяжело дышать. Впервые в жизни я желала Косте проигрыша, потому что хотела одного – сойти с борта этого лайнера живой, пусть и без денег. Но Косте, как говорится, фартило – он выигрывал…

Когда, по ее расчету, предмет должен был уже созреть – то есть достичь нужного градуса заинтригованности и уязвленности, Лидина приготовилась нанести завершающий удар и даже направилась было к козетке, на которой одиноко сидел Фандорин, но помешал хозяин.

– Еще партию! – громыхнул Шота, и я поняла, что первую он проиграл.

– Мы вроде никуда не торопимся – разве нет? – отозвался Костя, отодвигая листок с расписанной партией на угол стола. – Можем играть.

Подошел к гостю и завел дурацкие служебные разговоры. Стал нахваливать какого-то железнодорожного штабс-ротмистра Лисицкого, который давеча явился с очень интересным предложением – учредить постоянный пункт на городской телефонной станции.

– Можем. Только перекур требуется. – Шота вопросительно посмотрел на Клёпу, и тот объявил:

– Перекур пятнадцать минут.

Костя встал, взял меня за руку и отвел в сторону:

– Отличная идея пришла в голову вашему подчиненному, – рокотал генерал. – Вот что значит жандармская косточка! Не штафирки из Департамента додумались, а наши! Я уж распорядился выделить необходимую аппаратуру и особую комнату. Лисицкий говорил, что идея телефонного подслушивания принадлежит вам.

– Поперло…

– У тебя правый глаз покраснел.

– Не «подслушивания», а «прослушивания». К тому же штабс-ротмистр с-скромничает, – недовольно сказал Фандорин. – Я здесь ни при чем.

– Линза трет, надо бы промыть, но не выпустят.

– Быть может, одолжите мне его на первое время? Дельный офицер.

– Давай я ее сниму незаметно. С одним глазом справишься?

Выбора у Кости не было. Я вынула у него из кармана платок, незаметно макнула его краешек в чей-то забытый бокал с минералкой и осторожно провела по глазу мужа, стараясь подцепить линзу.

Вздохнув, Лидина поняла, что штурм придется отложить до более удобного момента.

– Милуетесь, молодежь? – раздался за спиной голос Марка Наумовича, и моя рука дрогнула, а линза с платка упала на пол. Я не нашла ничего более разумного, как наступить на нее подошвой туфли. – У вас красивая жена, Костя-джан.

Костя крепко обнял меня за талию и широко улыбнулся:

Он настал, когда перед трапезой мужчины по новомодному обычаю вышли в курительную комнату. К этому времени Гликерия Романовна окончательно утвердилась в положении царицы вечера, а у предмета, конечно, не осталось ни малейших сомнений, что он – наименее привлекательный из всех присутствующих кавалеров. Судя по тому что Фандорин украдкой поглядывал на часы, он уже не ждал от суаре ничего приятного и прикидывал, когда будет прилично ретироваться.

– Сам себе завидую.

Пора!

– Красивая, красивая… – протянул старик, задумчиво оглядывая меня с ног до головы, потом вдруг сделал шаг, приблизился вплотную к Косте и прошептал на ухо так, чтобы я тоже слышала: – Не боишься овдоветь, Костя-джан? – И с милой улыбкой Марк Наумович отошел к Шоте, курившему у раскрытого настежь салонного окна.

У меня подкосились ноги. Я подняла глаза на Костю и прошептала:

Стремительно (тут уж медлить было незачем) она подошла к седоватому брюнету, попыхивавшему ароматной сигаркой, и объявила:

– Ты слышал? Ты все понял? Если ты выиграешь еще хоть партию – что-то случится.

– Вспомнила! Вспомнила, где я вас видела! У взорванного моста. Такое необыкновенное лицо трудно забыть.

– Успокойся, – процедил он, но по лицу я поняла – думает, как выкрутиться и сохранить и деньги, и меня. Хотя главное – наверняка деньги…

Вдруг Костя как-то напрягся, поднял голову вверх и весь задрожал.

Следователь (или как он там в своем ведомстве назывался) вздрогнул и уставился на Лидину чуть сузившимися голубыми глазами – надо признать, очень шедшими к подернутым серебром волосам. Еще бы ему не вздрогнуть, от этакого комплимента, и к тому же совершенно неожиданного.

– Падай на пол, – приказал он мне и сделал какой-то неуловимый знак Арику.

Я рухнула как подкошенная, Костя упал сверху, обхватив меня обеими руками, и откатился вместе со мной в сторону выхода. На стол же и всех, кто в тот момент стоял рядом, рухнул подвесной потолок.

– В самом деле, – медленно произнес он, поднимаясь. – Я тоже п-припоминаю. Вы, кажется, были не одна, а с каким-то военным…

Костя вскочил, схватил меня за руку и ногой вышиб дверь. Волоча меня за собой, он уверенно продвигался в нижний отсек лайнера. Сзади бежал Арик.

Гликерия Романовна небрежно махнула:

– Направо! Направо, Костя! – крикнул он, и мой муж резко сменил траекторию.

Мы оказались на нижней палубе, и у борта я увидела яхту – небольшую белую яхту, которая пришвартовалась бок о бок к лайнеру. Костя толкнул меня к трапу:

– Это мой приятель.

– Спускайся! Быстрее, ну!

Заводить разговор про Васю было рано. Не то чтоб у нее имелся какой-то заранее выработанный план действий – она слушалась одного лишь вдохновения, но мужчине ни в коем случае нельзя показывать, что тебе от него что-то нужно. Он должен пребывать в уверенности, что это ему кое-что нужно, и в ее воле – дать это заветное кое-что или не давать. Сначала нужно заронить надежду, потом отобрать, потом снова пощекотать ноздри волшебным запахом.

Я зажмурилась и перебралась на ступеньки. Платье задралось, накрывая голову, сверху почти на пальцы наступал Костя. Но вот чьи-то руки подхватили меня и поставили на палубу.

Умная женщина, которая хочет привязать к себе мужчину, всегда чувствует, какого он типа: из тех, кого в конце концов придется накормить, или тех, кто должен оставаться вечно голодным – послушней будет.

– Ваше счастье, что только на рейд вышли, успеем как раз удрать, – говорил кто-то за моей спиной, пока я, подталкиваемая мужем, продвигалась в сторону каюты. – Бабки-то прихватили?

– А то, – гордо сказал Арик и продемонстрировал черный пакет, набитый пачками в банковской упа- ковке.

Рассмотрев Фандорина вблизи, Лидина сразу поняла, что этот не из платонических воздыхателей. Если долго водить за нос, пожмет плечами и уйдет.

– Провалитесь вы пропадом со своими деньгами! – заорала я, даже не чувствуя, как сильно замерзла.

Костя снял пиджак и накинул мне на плечи:

Тем самым вопрос переходил из фазы тактической в нравственную и, если без экивоков (а Лидина всегда старалась быть с собою предельно честной), мог быть сформулирован следующим образом: возможно ли дойти во флирте с этим человеком до самого конца – ради Васиного спасения?

– Все, детка, успокойся. Через три часа мы будем лететь домой. Надо же, как подфартило – потолок обвалился! Я когда эту трещину увидел – вспомнил все молитвы, даже те, которых не знал.

– Так… так это не ты устроил? – еле шевеля губами, спросила я.

Да, она была готова к этой жертве. Почувствовав это, Гликерия Романовна испытала нечто вроде умиления и тут же принялась оправдывать подобный поступок.

Костя в ответ засмеялся:

– Небо меня любит, Мария. Этот потолок спас нам жизнь – и тебе, и мне, и Арику. Кто бы это ни сделал – я ему по гроб жизни должен. Сегодня у нас с тобой второй день рождения, жена!

Во-первых, это будет не разврат, а чистейшей воды самоотверженность – причем даже не из-за страстной влюбленности, а из-за бескорыстной, возвышенной дружбы.





Во-вторых, так Астралову и надо, он заслужил.



…Через три часа, сидя в кресле самолета и ожидая вылета, я вдруг достала телефон и написала СМС: «Скажи, это ты сделал?»

Конечно, если б Фандорин оказался жирным, с бородавками и запахом изо рта, о таком жертвоприношении не могло бы идти и речи, но англизированный следователь был хоть и немолод, но вполне привлекателен. И даже более чем привлекателен…

Ответ не заставил себя ждать: «Счастливого полета, Мэ-ри» – и смеющийся смайлик в черных очках.

«Откуда ты узнал?» – не сдавалась я, но следующий его ответ был еще короче: «Марго» – и снова тот же смайлик.

Весь этот вихрь мыслей пронесся в голове Лидиной за секунду, так что сколько-нибудь заметной паузы в разговоре не образовалось.

Больше он ничего не скажет. Вывел меня из-под удара и скрылся в морской предутренней дымке.

Алекс в своем репертуаре…

– Я видела, вы нынче не сводили с меня глаз, – сказала она низким, вибрирующим голосом и коснулась его руки.

Еще бы! Она все делала для того, чтобы гости не забывали о ней ни на минуту.

Брюнет возражать не стал, честно наклонил голову.

– А я на вас не смотрела. Совсем.

Между чертом и ангелом

– Я з-заметил.



– Потому что боялась… У меня ощущение, что вы появились здесь не просто так. Что нас свела судьба. И от этого мне стало страшно.

Я балансирую на тонком лезвии – каждый раз, каждую секунду. Я хорошо держу баланс – много лет этому училась, мое тело тренировано настолько, что уже давно живет по собственным законам, не подчиняясь импульсам мозга. Я чувствую себя средневековой девочкой-канатоходкой, что пытается преодолеть расстояние над городской площадью по натянутому канату. А ветер безжалостно раскачивает этот канат, стремясь столкнуть, сбить хрупкую фигурку, медленными шажками продвигающуюся вперед.

– С-судьба? – переспросил он со своим едва заметным заиканием.

Я знаю имя моего ветра. Его зовут Алекс. Я не вполне уверена, что это человек, – но вполне уверена в том, что если вдруг мне понадобится помощь, он тут же возникнет, материализуется, подхватит на руки, предотвратив падение. Как будто не он секунду назад раскачал мой канат до предела…

Взгляд у него был какой надо – внимательный и, кажется, даже оторопевший.

Мой муж Костя – человек властный и жестокий. Правда, не в отношении меня. Со мной он нежен, внимателен и очень щедр. Любая другая была бы счастлива. Но я поняла, что совершила ошибку, выйдя за него замуж, уже через два месяца. Иногда так бывает – сгоряча сделаешь что-то, а потом расплачиваешься всю жизнь. Вот и я…

В определенный момент мне показалось, что брак с Костей будет самым лучшим решением всех моих проблем. Я понимала, за кого выхожу, знала, кто он, – но в запале думала, что примирюсь, смогу закрыть на это глаза. Как будто я себя не знала…

Лидина решила не тратить времени попусту. Чему быть – того не миновать. И – бесшабашно, как головой в омут:

Жить с мужчиной и знать, что он карточный шулер, аферист и просто кошмарный человек, – это оказалось не по мне. Меня пугали его руки с длинными пальцами – казалось, что эти подушечки с тонкой кожей – он снимал ее бритвой для улучшения чувствительности – могут впитать мои мысли, понять то, что я думаю на самом деле.

– Знаете что? Уедем отсюда. К черту ужин. Пускай сплетничают, мне все равно.

Я страшилась моментов, когда он вдруг поворачивал мое лицо к свету, сжимая пальцами виски, – кошмарнее этого мне не доводилось испытывать ничего. Кроме шуток – я боялась думать о чем-то, чтобы ненароком не дать мужу уловить это. Костя не простил бы мне…

Он считал, что у нас все в порядке, что я счастлива и довольна жизнью, что у нас идеальный брак. Он любил появляться со мной в публичных местах – как настоящий кавказский мужчина, обожал выставляться и демонстрировать всем то, что имел. Я чувствовала себя вещью, которую все оценивают, одобрительно цокают языками и кидают завистливые взгляды. Однако никто не рисковал приблизиться ко мне хотя бы на шаг – Костя никогда не стал бы терпеть подобное. Его жена – только его, и никто не смеет даже помыслить о чем-то. Смотреть, восхищаться, завидовать – на здоровье. Но прикасаться – ни-ни.

Если Фандорин и колебался, то не более чем мгновение. Глаза сверкнули металлическим блеском, голос прозвучал сдавленно:

И только Алекс, Господин Призрак, странный, почти мистический, основательно безумный Алекс, плевать хотел на все эти Костины резоны. Будучи одной крови с моим мужем, он прекрасно понимал его чувства, однако считаться с ними не собирался. Он играл со мной хитро – сперва виртуально, долгими разговорами в аське, короткими СМС-сообщениями, тонкой интригой и откровенно высказываемым желанием. Он терпеливо ждал момента, когда я сама созрею для того, чтобы просить его о чем-то.

Костя видел мое увлечение интернетом, однако это волновало его куда меньше увлечения кокаином. Мне пришлось сделать над собой усилие и завязать с порошком – ну, хоть что-то хорошее сделал мой муж для меня. Плохого было все-таки куда больше…

– Что ж, едем.



* * *





По дороге на Остоженку он вел себя непонятно. Руку не сжимал, поцеловать не пытался, даже не разговаривал.

Костя всегда работал в паре со старшим братом Артуром. Арик в семье считался неудачником – вялый, склонный к пьянству и мелким аферам, он во всем слушался Костю и поступал только так, как велел брат. Но для своих карточных дел Костя предпочитал тем не менее исключительно братскую помощь и участие. Я подозревала, что как раз Арику принадлежала идея втянуть меня в их дела, несмотря на категорические отказы мужа. И только однажды Костя вдруг решил иначе.

Гликерия Романовна тоже молчала, пытаясь сообразить, как лучше себя вести с этим странным человеком.

Я хорошо запомнила этот день и потом много раз прокручивала его в памяти, удивляясь, как вообще осталась жива-здорова и не сошла с ума от страха.

Стоял жаркий, нестерпимый июль, мы никуда не уехали, так и торчали в своем Бильбао – я не особенно любила круизы и всякие путешествия, а у мужа были собственные планы на лето.

И отчего это он так напряжен? Губы плотно сжаты, не сводит глаз с извозчика.

«Сенокос» – так он называл сезон отпусков, часто мотаясь в Россию и там – то в Адлер, то в Сочи, то еще куда-то на Черное море. Меня с собой не брал, и я понимала – «работает». Его делишки меня никогда не заботили и не интересовали – хватало своего.

Как раз в этот момент я обдумывала, каким бы образом мне оказаться в Москве, в квартире моей любимой подруги Марго, и провести с ней хотя бы пару недель. К несчастью, Костя категорически возражал против моих выездов к ней. Только однажды он позволил Марго приехать к нам, когда сам улетел на два месяца в Майами, а я не могла поехать с ним, переболев жуткой пневмонией.

О, да в этом омуте, кажется, черти водятся! Она ощутила внутри сладкое замирание и рассердилась на себя: не бабься, это тебе не романтическое приключение, нужно Васю спасать.

Это было незабываемое время… Кроме Марго, у меня не было близких людей – ну не с женами же Костиных приятелей мне было откровенничать! А Марго… она была моей частью, моим отражением, моим всем. И нас связывала общая тайна. Алекс. Как-то вышло, что он был ее прошлым, а моим настоящим, но ему никогда не суждено было стать для кого-то из нас будущим. Потому что нельзя удержать на поводке ветер.



В подъезде Фандорин повел себя еще удивительней.





Пропустил даму вперед, но сам вошел не сразу, а после паузы и как-то очень уж стремительно, чуть ли не прыжком.

Тем жарким июльским днем, сидя на просторной террасе в плетеном кресле, я обдумывала повод, который гарантированно заставит Костю отпустить меня в Москву. Ничего, как назло, не шло в голову, я злилась, нервничала, много курила. Свободный белый сарафан казался тяжеленной кольчугой, а легкие сабо на невысоком каблуке – кандалами. Чертова жара, от которой плавится все вокруг… И это Бильбао, где вообще-то чуть прохладнее, чем в Мадриде, например. А надо как-то собраться и что-то все-таки изобрести, я просто не могу уже в этой испанской клетке, я схожу с ума от ежедневной сангрии в стеклянном кувшине, от запаха паэльи и чиабатты, от продолжительной сиесты, во время которой все словно вымирает. Мне просто необходимо сменить обстановку, побывать в суматошной Москве и увидеть единственного родного человека – мою Марго.

И вот тут-то удача свалилась на мою голову в образе собственного супруга, вернувшегося домой как раз к началу сиесты.

По лестнице взбежал первым, руку при этом держал в кармане пальто.

– Долорес приготовила обед, – не оборачиваясь, сообщила я.

– Жарко… попить бы только… есть не буду, – пробормотал он, склоняясь надо мной и отгибая поля огромной шляпы, с которой я не расставалась, не желая покрываться загаром и напоминать местную жительницу – моя белая кожа и рыжие волосы контрастировали с окружающими прокаленными солнцем брюнетками.

А может быть, он того, испугалась вдруг Лидина. Как теперь говорят, с кукареку в голове?

Я поморщилась, изо всех сил стараясь скрыть отвращение, охватывавшее меня в последнее время при одном только приближении Кости.

– Ты не хочешь прилечь, отдохнуть? – пробормотал он, целуя мое плечо и шею.

Но отступать было поздно.

– Я только встала.

– Мария, ты испытываешь мое терпение. – Голос стал чуть суровее.

Она открыла дверь ключом.

– Я действительно только что встала, можешь спросить у Долорес.

Опускаться до расспросов прислуги Костя не стал, но я физически ощутила недовольство своим поведением, а это означало только одно – ночью он будет груб, как животное. И пьян, как портовый грузчик. А я завтра, как следствие, вынуждена буду либо замазывать синяки на шее тональным кремом, либо надевать водолазку с высоким горлом, что в такую жару просто катастрофа. Но я ничего не могла поделать с собой – слишком уж много я про него знаю, чтобы спокойно относиться к притязаниям на мое тело. Вот уже долгое время я тщательно искала повода и момента для бегства и уже почти все устроила, почти… Но для того чтобы все удалось, мне нужно быть более мягкой и более сговорчивой – иначе у Кости возникнут ненужные подозрения и вопросы, а вот это мне и ни к чему.

Фандорин отстранил ее и скакнул вперед. Развернулся, прижался спиной к стене прихожей. Быстро повел взглядом влево, вправо, наверх.

Сделав над собой нечеловеческое усилие – в буквальном смысле, кстати, – я поднялась из кресла и подошла к мужу, курившему, облокотившись о перила террасы. Положила руки на плечи, прижалась, чувствуя знакомый, но теперь почему-то отталкивающий аромат туалетной воды:

В руке у него чернел непонятно откуда взявшийся маленький пистолет.

– Костя… прости меня, я, видимо, перегрелась… такая жара… – Мои руки скользили в расстегнутый ворот белой рубашки, и я еле сдерживалась, чтобы не вцепиться ногтями ему в грудь.

Он перехватил меня за запястья, развернулся и привлек к себе:

– Почему ты всегда заставляешь меня злиться, Мария?

– Что это с вами? – воскликнула не на шутку перепугавшаяся Гликерия Романовна. Сумасшедший следователь спросил:

– А ты злишься? – Я смотрела ему в глаза и в них читала – убил бы.

– Я? – Он провел пальцем по моей щеке, спустился по шее в вырез сарафана. – Я тебя люблю. И хочу, чтобы ты не забывала, кому принадлежишь.

– Ну и где же он?

Как можно забыть об этом…

Потом мы лежали в прохладной спальне, Костя прикурил две сигареты, одну из них сунул мне и проговорил:

– Кто?

– Через неделю мы едем в Питер.

Это было сказано небрежным тоном, словно невзначай, случайно, но я-то чувствовала – он ждет от меня реакции, ждет, что я запрыгаю до потолка, брошусь ему на шею с благодарностями, но я молчала.

– Ваш любовник. Или начальник. Право, уж не знаю, в каких вы с ним отношениях.

Молчала – хотя внутри все переворачивалось от счастья. Поездка в Питер – что могло быть лучше? Единственная помеха – Костя. Он мне в этом городе был абсолютно не нужен. Питер принадлежал нам с Марго, именно она впервые утащила меня туда, хотя и прежде мне доводилось бывать в Питере на различных конкурсах. Правда, это было давно, еще когда я танцевала и участвовала в соревнованиях разного ранга. Но такого Питера, как подарила мне Марго, я никогда не знала.

– Что ты молчишь?

– А что я должна сказать? Ну поедем.

– О ком вы говорите? – в панике пролепетала Лидина. – Я не пони…

– Ты какая-то странная, Мария. В последнее время мне все чаще кажется, что ты скрываешь от меня что-то. – О-па, а вот это лишнее… Потому что – да, скрываю.

Я перевернулась на живот и уперлась в грудь Кости подбородком:

– О том, чье задание вы исполняете, – нетерпеливо перебил Фандорин, прислушиваясь. – Штабс-капитан, ваш попутчик. Ведь это он велел вам меня сюда заманить. Но в квартире его нет, я бы почувствовал. Где же он?

– Ну что ты… Что мне скрывать? Прыщик на лбу? Глупости такие… Я нигде не бываю, ни с кем не общаюсь – ты ведь сам видишь, я даже из дома не выхожу почти, разве что с тобой.

Он внимательно изучал мое лицо, и я в душе благодарила бога за актерские способности, презентованные мне авансом. Я никогда не хотела реализовывать их на сцене, зато очень часто вынуждена была делать это в жизни – как сейчас.

Она вскинула руку к груди. Знает, все знает! Но откуда?

– Я везу тебя туда не просто так… – выдержав многозначительную паузу, Костя продолжил, словно не замечая, что я сделалась каменной от этих слов. – Ты поможешь нам с Ариком.

– Мы договаривались… – начала было я с металлом в голосе, но это был явно не тот момент.

– Вася мне не любовник, – скороговоркой сказала она, не столько осознав, сколько почувствовав, что сейчас нужно говорить правду. – Он мой друг, и я действительно хочу ему помочь. Где он – не спрашивайте, этого я вам не скажу. Эраст Петрович, милый, я хочу просить вас о милосердии!

Костя накрыл мой рот рукой и продолжил:

– О чем мы договаривались, я помню. Но сейчас ситуация сложилась так, что мне нужны деньги – много и сразу. И взять их я могу только одним способом. И для этого мне нужна ты.

– О чем?!

– Костя… – прогнусила я сквозь его пальцы, по-прежнему закрывавшие половину моего лица. – Ты обещал… Продай мою машину, мне все равно некуда ездить на ней…

– О милосердии! Человек совершил оплошность. Пускай с вашей военной точки зрения она считается преступлением, но это всего лишь рассеянность! Разве можно за рассеянность карать так строго?

– Помолчи. Тебе ничего не угрожает. Ты ведь понимаешь, надеюсь, что я не стану рисковать тобой – ты моя жена, я тебя люблю. Но сейчас ты должна помочь мне. Все. Мы больше не будем обсуждать эту тему. Через неделю улетаем, продумай свой гардероб. Ты должна быть яркой и броской, чтобы прохожие сворачивали шею и пускали слюну.

Брюнет наморщил лоб, пистолет сунул в карман.

Он встал и ушел в душ, зашумел там водой, а я, как была, вышла на террасу и опустилась в кресло. Солнце неприятно жгло кожу, слепило глаза, они начали слезиться, но я словно не замечала этого.

– Что-то я не п-пойму… О ком вы говорите?

Я курила, глубоко вбирая дым в легкие, и чувствовала, как мне хочется плакать. Костя собирался провернуть какую-то очередную аферу, используя при этом меня, но не потрудился даже объяснить, что и как, лишний раз подчеркнув, насколько я зависима от него, до какой степени принадлежу ему. Это внезапно разозлило меня и заставило проглотить слезы и встать из кресла.

Всю ночь я, запершись на чердаке, стучала по клавиатуре компьютера, сбрасывая написанные куски текста в свой интернет-дневник и тут же уничтожая файлы в компьютере. Осторожность никогда не мешала, особенно если ты вдруг решила вывести своего собственного мужа на чистую воду. И вдвойне – если твоего мужа звали Костя Кавалерьянц.

– Да о нем, о нем! О Васе Рыбникове! Ну, потерял он этот ваш чертеж, так что же теперь, губить хорошего человека? Ведь это чудовищно! Война через месяц или через полгода кончится, а ему на каторгу? Или того хуже? Это не по-человечески, не по-христиански, согласитесь! – и так искренне, так проникновенно у нее это вырвалось, что у самой на глазах выступили слезы.





Даже сухаря Фандорина проняло – он смотрел с удивлением, даже с растерянностью.



Всю неделю у нас провел Арик, специально прилетевший из Бордо, где обосновался, оставив жену и трех дочерей в Сибири. Мать их тоже осталась там, и никакие Костины уговоры не заставили пожилую женщину изменить решение.

– Как вы могли подумать, что я спасаю своего любовника! – горько произнесла Гликерия Романовна, развивая успех. – Разве стала бы я, любя одного мужчину, зазывать к себе другого? Да, вначале я намеревалась вас очаровать, чтобы помочь Васе, но… но вы в самом деле вскружили мне голову. Признаться, я даже и забыла, ради чего хотела завлечь вас… Знаете, вот здесь вдруг что-то сжалось… – Она положила руку пониже лифа, чтобы рельефнее обрисовался бюст, и без того очень недурной.

Я не принимала участия в обсуждениях – я вообще не была для их матери невесткой, Аревик Вартановна не замечала меня на семейных праздниках, проходила мимо, столкнувшись случайно в городе. Я была русская, Костя женился на мне без ее одобрения и даже вопреки ее бурному несогласию.

Мне дела не было до ее отношения, тем более что продолжать род Кавалерьянцев я ну никак не планировала, чем, кстати, еще сильнее настраивала против себя свекровь.

Гликерия Романовна произнесла глухим от страсти голосом еще несколько фраз в том же роде, не слишком заботясь об их правдоподобии – известно, что мужчины на такие речи доверчивы, особенно, когда добыча столь близка и доступна.

Арик чувствовал себя в нашем доме почти хозяином, то и дело указывал Долорес на какие-то мелочи вроде сдвинутого с места подсвечника или золы в камине.

– Я ни о чем вас не прошу. И не буду просить. Забудем обо всем…

Я злилась, но молчала, хотя ужасно хотела иной раз влепить деверю оплеуху – мне бы хватило характера для этого. Но приходилось терпеть, потому что я решила выдвинуть Косте встречное условие. Я сделаю то, что нужно ему, а он взамен разрешит мне поехать в Москву к Марго хотя бы на неделю.

Вечерами, когда они с Артуром запирались в кабинете, я приникала к двери и превращалась в слух, стараясь по крупицам, по обрывкам фраз сложить хоть какую-то картинку предстоящего. Но Костя, видимо, предусмотрел это, а потому говорили они исключительно по-армянски, и я не понимала ни слова, кроме не имевших аналога.

Она запрокинула голову и повернула ее немного вбок. Во-первых, этот ракурс был самый выигрышный, а во-вторых, так было очень удобно ее поцеловать.

В такие моменты я очень жалела, что не могу записать хотя бы на диктофон, а потом спросить при случае у того же Алекса.

Прошла секунда, вторая, третья.

Мысль о Призраке стала посещать меня все чаще. Это забавно – я не видела человека вживую, но между нами установилась какая-то весьма прочная связь. А еще говорят, что так не бывает. Сама бы не переживала – не поверила бы.

– …и она просто встанет и выйдет с пакетом, понимаешь? – вдруг ворвался в мои мысли голос Арика, и я вздрогнула – он заговорил по-русски.

Поцелуя не было.

– Ты думаешь, они вот так спокойно дадут ей уйти? – В голосе Кости я уловила нотки сомнения, но Арик горячо убеждал его:

Открыв и скосив глаза, Лидина увидела, что Фандорин смотрит не на нее, а в сторону. Ничего интересного там не было, лишь телефонный аппарат на стене.

– Костя, это верная схема! Просто чем глупее кажется план, тем легче его исполнить, понимаешь?

– Ты забываешь, что это не твоя жена будет сидеть в квартире с тремя чужими мужиками!

– П-потерял чертеж? Рыбников вам так сказал? – раздумчиво произнес следователь. – Он вам солгал, сударыня. Этот человек японский ш-шпион. Не хотите говорить, где он, – не нужно. Я и без вас это нынче же узнаю. П-прощайте.

– Я тебе голову могу прозакладывать – они Машку не заподозрят!

Развернулся и вышел из квартиры.

– Не зови ее Машкой, она не кошка! – огрызнулся Костя, не терпевший никаких уменьшительных форм моего имени – собственно, как и я сама. – А если что-то не так пойдет? Они ж ее порвут там втрояка!

У Гликерии Романовны чуть ноги не подкосились. Шпион? Какое чудовищное подозрение! Бедный Вася! Нужно немедленно предупредить его! Оказывается, опасность еще серьезней, чем он думает! И потом, Фандорин сказал, что нынче же узнает, где Вася прячется!

– Костя! Ты мне не веришь? – с обидой отозвался Арик, а у меня внутри заныло: «Костя, не верь ему, не верь, он меня во что-то втравливает, и ты сам понимаешь, что закончиться это может весьма плачевно».

В эту секунду я готова была на коленях умолять мужа не брать меня с собой – и гори он, этот Питер. Но мой муж, когда речь шла о Игре и Деньгах, мог прозакладывать маму родную, и что уж говорить обо мне…

Она схватила телефонный рожок, но вдруг испугалась, не подслушивает ли следователь с лестницы. Распахнула дверь – никого, только быстрые шаги по ступеням.

– Хорошо. Но смотри, Артур…

Вернулась, стала телефонировать.

– Ай, молодец! Говорю тебе – все будет идеально, Мария им так глаза зальет, что они не сразу поймут, что вообще произошло, а остальное – дело техники, брат!



– Пансион «Сен-Санс», – проворковал в трубке женский голос. Слышались звуки фортепиано, играющего веселую польку.





– Мне срочно нужно Василия Александровича!

В ту ночь я не могла уснуть, рядом кошмарно храпел Костя, выпивший за ужином довольно много. Мне же не помогало ни снотворное, ни коньяк – только в голове шумело, а сон не шел.

– Их нету.

Я выбралась из постели и вышла на террасу. Ночь оказалась приятно-прохладной, свежей, как будто и не было душного зноя днем. Откинув крышку ноутбука, я устроилась в кресле, закинув ноги в длинных гетрах на край стола – привычка укутываться в шерстяные гетры осталась у меня со времен занятий танцами, неоднократно растянутые связки и суставы отчаянно болели и мерзли даже здесь, в Испании, – и взяла сигарету.

– А скоро ли будет?

Автоматически включившаяся аська вдруг заморгала в углу желтым конвертиком. Наведя на него курсор, я едва не уронила сигарету – это был Алекс.

– Они нам не докладываются.

– Привет, как твои дела? – И традиционный смеющийся смайлик в конце сообщения.

Я не ответила, затаилась в ожидании.

Какая невоспитанная горничная! Лидина в отчаянии топнула ногой.

– Мэ-ри! Ты ведь здесь, я это вижу.

Выход был один: ехать туда и дожидаться.

Но я молчала по-прежнему, гадая, надолго ли хватит терпения у вспыльчивого Призрака.

– Мэ-ри. Ты игнорируешь меня? За что?

* * *

И я сдалась:

– Привет, Алекс. Я не игнорирую. У меня неприятности.

Швейцар уставился на посетительницу так, будто к нему явилась не нарядная, в высшей степени приличная дама, а черт с рогами, и загородил проход грудью.

– Поделишься?

– Вам кого? – спросил он подозрительно.

Соблазн вывалить на его голову то, что я услышала сегодня от мужа и его брата, был слишком велик, но я сдержалась. К чему сложности?

– Не думаю. Это семейное, знаешь ли.

Из дверей, как давеча из телефонной трубки, доносилась развеселая музыка. Это в пансионе-то, в одиннадцатом часу вечера?

– Ты одумалась и начала вникать в семейные ценности?

Мне показалось, что я даже слышу, как он ухмыляется, хотя никогда не видела его живьем – только на фотографиях, которые показала мне Марго. Но даже снимки ухитрялись передавать опасность, исходившую от Алекса волнами – совсем как от моего мужа.

Ах да, ведь нынче 26 мая, окончание учебного года, вспомнила Гликерия Романовна. В пансионе, должно быть, выпускное празднество, потому и столько экипажей во дворе – родители приехали. Неудивительно, что швейцар не хочет пускать постороннего человека.

– Нет. Просто семейные проблемы.

– Я не на праздник, – объяснила ему Лидина. – Мне нужно дождаться господина Рыбникова. Он, наверное, скоро придет.

– Ты любишь своего мужа, Мэ-ри? – И эта его манера растягивать мое имя по слогам даже в аське, совсем так, как он делал это в телефонном разговоре, состоявшемся у нас как-то благодаря Марго.

– Какое это имеет значение?

– Пришел уже. Только к ним не сюда, вон туда пожалуйте, – показал привратник на крылечко.

– Для меня большое.

– Ах, какая я глупая! Разумеется, не может же Вася жить с пансионерками!

– Ну а для меня совсем никакого. – Нажав на «отправить», я закурила новую сигарету и почувствовала, как мне хочется коньяка. Однако вставать и идти за ним вниз, в полуподвальную кухню, было лень, так что я подавила в себе желание выпить. Иной раз уход по пути наименьших затрат давал ощутимые положительные результаты…

– Ты напоминаешь мне смесь коньяка, корицы и опасности, Мэ-ри, – вдруг написал Алекс, и я поперхнулась дымом от упоминания о коньяке.

Она взбежала по ступенькам, шурша шелком. Торопливо позвонила, да еще и принялась стучать.

Эта его манера угадывать какие-то вещи пугала меня. О коньяке я мечтала буквально секунду назад, гель для душа с ароматом корицы всегда был моим любимым, ну а опасность… Это как раз то, что преследует меня все то время, что я замужем за Костей. Так что Алекс угадал все.

В окнах квартиры было темно. Ни тени, ни звука.

– Ты выдумщик. – И я поставила какой-то совсем уж фривольный смайлик с высунутым языком.

– Я не понимаю этого слова.

Устав ждать, Лидина крикнула:

О да, простите, снова забыла о вашем английском воспитании и языковом барьере, Господин Призрак! За время общения я как-то привыкла, что некоторые слова и понятия даются ему с трудом, и сам он иной раз подолгу выстраивает предложения.

– Василий Александрович! Это я! У меня срочное, ужасно важное дело!

– Выдумщик – это тот, кто придумывает, сочиняет.

– Выходит, я тебя тоже сочинил, Мэ-ри.

И дверь сразу открылась, в ту же самую секунду.

– Возможно.

– Мне пора. Береги себя, Мэ-ри, – снова хохочущий смайлик, который меня так бесит, снова он ушел вот так – не попрощавшись, просто исчез, прикрывшись красным цветком-статусом.

На пороге стоял Рыбников и молча смотрел на нежданную гостью.

Меня почему-то всегда будоражили эти странные диалоги. Первое время я даже не была уверена, что по ту сторону монитора находится мужчина. Но потом Марго, которой я показала пару таких вот диалогов, совершенно безапелляционно заявила, что это может быть только Алекс – по манере строить фразы, по манере общаться, по некоторым словам. Не знаю, успокоило это меня или испугало, но все-таки осознание того, что человек, с которым я общаюсь, существует, давало какую-то опору.

– Отчего у вас темно? – спросила она почему-то шепотом.

Поддавшись порыву, я написала Марго длинное письмо, полное жалоб и сетований, но потом решительно вымарала из него все стенания, а следом и вовсе удалила из папки, так и не отправив. Во-первых, мы уже давно не общались – я так решила, мне нужно было довести себя до полного одиночества, потому что только в экстремальной ситуации я могла соображать и действовать решительно. А во-вторых, ни к чему впечатлительной и не слишком здоровой Марго читать мои сопливые жалобы. Я справлюсь и сама, справлюсь и смогу увидеть ее, погостить в ее доме, в котором прижилась, как кошка – на диване, в уютном уголке кухни между столом и батареей у окна. Я отдамся в ее умелые нежные руки, и она приведет меня в полный порядок – так, как она умеет, потому что никто не знает мое лицо лучше, чем она – профессиональный имиджмейкер-пиарщик. Сколько чудесных образов она придумала для меня, когда я еще не была замужем и танцевала, сколько эскизов платьев нарисовала, сколько рулонов тканей перевернула и отвергла в поиске именно «моих» цветов и фактур… Только Марго сделала из меня то, чем я являюсь сейчас.

– Кажется, перегорел электрический трансформер. Что случилось?





– Но свечи-то у вас есть? – спросила она входя и прямо с порога, волнуясь и глотая слова, принялась рассказывать плохую новость: как случайно, в одном доме, познакомилась с чиновником, ведущим дело, и что этот человек считает Василия Александровича японским шпионом.



С утра похмельный Костя занялся моим гардеробом для предстоящей поездки. Я и на трезвую-то голову терпеть не могла этих его командирских ноток и весьма вычурного и своеобразного вкуса, а все это, помноженное на похмелье, превратило процедуру в кошмар.

– Нужно объяснить ему, что чертеж у вас украли! Я буду свидетельницей, я расскажу про того типа из поезда! Вы не представляете, что за человек Фандорин. Очень серьезный господин, глаза как лед! Пускай разыскивает не вас, а того чернявого! Давайте я сама ему все объясню!

Лежа на боку поперек кровати, он командовал, что положить в чемодан, а что немедленно вынуть и вернуть обратно в шкаф.

Когда я опустила взгляд в разинутую пасть коричневого чемодана из крокодиловой кожи, меня передернуло от ужаса и отвращения – там пестрило и переливалось так, словно я спрятала парочку девок из бурлеска или дешевого стрип-бара.

– Костя, я не могу появиться в этом на улице, – жалобно сказала я, опускаясь на край кровати. – Невозможно ходить по городу во всех этих красных атласах и пайетках.

Рыбников слушал ее сбивчивый рассказ молча и одну за одной зажигал свечи в канделябре. В подрагивающем свете его лицо показалось Гликерии Романовне таким усталым, несчастным и затравленным, что она задохнулась от жалости.

Но любимым дизайнером Кости был Версаче – причем в самый неудачный, на мой взгляд, период своего творчества, а потому споры ни к чему не приводили. От злости хотелось реветь и прихлопнуть Костину голову крышкой чемодана. Марго убила бы меня, появись я ей на глаза во всех этих перьях…

– Прекрати, Мария, – лениво отозвался муж, поглаживая меня по спине. – Ты просто слишком консервативна, вот и все. Мне нужно, чтобы на тебя оглядывались.