«Кто это сделал?» – спросила Вриланд.

«Новый волонтер».

«Следуй за мной», – сказала она. И я подчинился. Мы прошли в ее офис, где она села и написала заглавными буквами мое имя. Ниже она написала «ПОМОЩНИК» и передала лист бумаги мне. «Ты не отойдешь от меня ни на шаг ни днем ни ночью, пока шоу не закончится! Вперед, малыш. Пошевеливайся!»

Миссис Вриланд говорила загадочными, отрывистыми фразами – приходилось догадываться, чего она хочет. Следующим доверенным мне платьем был костюм Клеопатры, который носила Клодетт Кольбер. «Помни, Андре: белые павлины, солнце, девочка четырнадцати лет – и она королева. А теперь за дело! Не подкачай!»



В 1974-м, в мой первый год в Нью-Йорке, я работал волонтером для Дианы Вриланд в Институте костюма в музее Метрополитен.

Мы с ней говорили на одном языке стиля, образов, истории и литературы. На этом фото мы пытаемся приладить серебряные сетки для волос из универмага Woolworth, чтобы прикрыть то, что миссис Вриланд называла «омерзительными лицами» манекенов.

Фотография © The Bill Cunningham Foundation. Все права, специально не предоставленные в настоящем документе, настоящим сохраняются за Лицензиаром.



Это было платье из золотого ламе. Я покрасил манекен золотой краской из баллончика.

«Очень даже, очень даже, я бы сказала, Андре!» – среагировала Вриланд.

В течение следующих шести недель я стал одним из любимых волонтеров миссис Вриланд, и это было, как если бы я окончил школу моды. У Дианы Вриланд я научился говорить на языке стиля, образов и литературы.

Я слушал миссис Вриланд и учился у нее. Я ловил каждое ее слово, каждую фразу. Возвышаясь над ней физически, я был в высшей степени почтителен и предупредителен, а она, в свою очередь, относилась ко мне с большим уважением.

Вероятно, ей нравилась сама идея моего присутствия, то, что переплелось в моей внешности: рост, медовый оттенок кожи, мои безупречные манеры и ухоженность, мой живой неординарный стиль. Плюс степень бакалавра!

После открытия выставки в декабре мне нужна была работа. Я нашел место рецепциониста в Американском обществе по предотвращению жестокого обращения с животными, но это было очень тяжело эмоционально. Поздним вечером, перед уходом на рождественские каникулы, миссис Вриланд вызвала меня к себе в кабинет.

«Не уезжай домой в Дарем, Андре! – изрекла она. – Если ты уедешь домой на Юг, ты, разумеется, найдешь место учителя в школе, но ты никогда не вернешься в Нью-Йорк. Все у тебя получится, поэтому сиди смирно и забудь дорогу домой».

«Но у меня нет денег, мне нужна работа!»

«Потерпи! Ты принадлежишь Нью-Йорку. Не уезжай домой на Рождество». На этом аудиенция была завершена, и она отбыла на прекрасную виллу Оскара и Франсуазы де ла Рента в Санто-Доминго.

Ночь накануне Рождества 1974 года стала одной из самых тяжелых в моей жизни. У меня не было денег, я спал на полу студии моего друга Роберта Тернера, с которым мы вместе работали волонтерами. Он уехал из города на праздники. Я спал на попоне, найденной в местном комиссионном магазине, и на подушке, которую взял с кровати приятеля. Холодильник был совершенно пуст, и в кошельке не было ни цента даже на жирный гамбургер.

Открыв шкаф на кухне, я нашел банку шоколадного сиропа Hershey’s и прикончил ее с помощью изящной серебряной ложки, запив водой, чтобы проглотить густую плотную субстанцию.

В десять вечера зазвонил телефон. Это была бабушка.

«Рэй, – она никогда не называла меня Андре, – со мной рядом твой отец. Я сейчас посылаю его за тобой на машине, чтобы к утру он до тебя доехал и забрал домой. Будь готов, потому что завтра, в Рождество, он будет у тебя. Ты едешь домой. Ты часть этого дома. Еще не было такого, чтобы Рождество ты встречал не здесь».

Я настаивал на том, что не собираюсь возвращаться. Миссис Вриланд обещала, что в новом году моя жизнь изменится! Мамуля не спорила, когда я уходил из Брауна, почему же она так непреклонна сейчас?

И я спросил ее: «Почему? Почему ты хочешь, чтобы я срочно вернулся домой?»

Тишина. Пауза. И затем она выкрикнула в телефонную трубку: «Приезжай домой, потому что я знаю, что ты там спишь с белой женщиной!»

Это было невероятно далеко от реальности. Я рассмеялся вслух и заверил ее, что ей не о чем беспокоиться. Она что-то пробормотала и повесила трубку. Я знал, что она расстроилась, но я верил миссис Вриланд.



Сотрудники Фабрики Уорхола и журнала Interview: Фред Хьюз, Питер Лестер (в центре) и Энди Уорхол на фэшн-показе Halston в 1975 году.

Фотография © The Bill Cunningham Foundation.

Все права, специально не предоставленные в настоящем документе, настоящим сохраняются за Лицензиаром.



В течение той долгой и одинокой рождественской недели я часто посещал епископальную церковь Святого Фомы. Там я медитировал, молился за моих родителей и бабушку и благодарил Бога за дары и возможности, которые мне были даны. Я был благодарен за то, что оказался в Нью-Йорке, хотя мое будущее и было туманно. Я не сомневался, что вера и знания помогут мне выжить, хотя пустой желудок продолжал урчать.

II

Первое, что сделала Диана Вриланд, вернувшись с каникул, – это разослала письма в мою поддержку каждой значимой фигуре в мире фэшн-журналистики. Словно труба, своим громким голосом она возвестила обо мне всем друзьям: Холстону, Джорджио Сант Анджело, Оскару и Франсуазе де ла Рента, Каролине Эррера – и голос ее не смолкал.

Она также устроила, чтобы меня приглашали на все правильные вечеринки, включая легендарные суаре Холстона, на которых бывали все, кто что-то значил в Нью-Йорке: Лайза Миннелли, Марта Грэм, Бианка Джаггер, Эльза Перетти, Диана фон Фюрстенберг и все ближайшее окружение Уорхола. Однажды я там был с Тонн Гудман[7], еще одним любимым волонтером миссис Вриланд, жительницей Нью-Йорка с хорошими связями. Пока мы топтались по коврам в пастельных тонах, ко мне подошел Фред Хьюз, правая рука и деловой партнер Энди Уорхола. «Андре, как думаешь, сможешь приехать на Фабрику встретиться с Энди и Бобом? Диана Вриланд говорит, ты должен стать частью нашей команды».

Конечно же, я ответил: «Только скажите когда. Я приеду».

В следующий понедельник началась моя карьера в качестве ассистента в журнале Энди Уорхола Interview. Я переехал из квартиры приятеля в комнатушку при Юношеской христианской ассоциации на Двадцать третьей улице, где сражался с многочисленными тараканами в общественных душевых – как в прямом смысле, так и с подобными им экземплярами в человеческом обличье. Редакция Interview располагалась в офисе, примыкающем к просторному помещению Фабрики, где верная Энди команда работала за длинным импровизированным столом в открытой зоне. Обедал Энди в элегантной, отделанной резными панелями переговорной. Его рабочее пространство – арт-студия занимала весь этаж и была отделена стеной от офиса Interview.

Фред Хьюз задавал тон. Он был воплощением элегантности с прической в стиле актера Тайрона Пауэра и ярко выраженным снобистским британским акцентом. Диана Вриланд обожала его, и ходили слухи, что она считала его своим кавалером.

_“ Она приходила в офис в кожаных куртках, поигрывая кнутом и другими подобными атрибутами._”


Офис был чистым и очень светлым. Повсюду висели огромные плакаты Жана Дюпа в стиле ар-деко. Атмосфера была беззаботной, но дело делалось. От нас требовалось быть на месте вовремя, и никто не висел на телефоне часами, болтая с приятелями. Я играл роль обласканного славой рецепциониста, встречал гостей и провожал их за установленную Энди стальную пуленепробиваемую дверь, а также записывал сообщения для талантливых фрилансеров. Я приступал к своим обязанностям в полдень, забирая ланч для Энди в местном магазине продуктов здорового питания Brownies, и заканчивал работу в шесть часов вечера.

Кругом мелькали сплошные фрилансеры, люди приходили и уходили, и ты никогда не знал, кого встретишь сегодня. Регулярно появлялась писательница Фран Лебовиц, которая только что выпустила свой главный бестселлер Metropolitan Life. Она входила с серьезным видом, курила не переставая и спрашивала, не было ли для нее сообщений. Она внушала людям робость, обладала высоким уровнем интеллекта и не тратила лишних слов на словесные перепалки.

Никто не связывался с Фран, даже Энди. Все боялись, что она подожжет это место, метафорически, конечно. Вечная раздражительность была частью ее имиджа. Но меня она хвалила за то, что я, по ее словам, был единственным рецепционистом, который относился к своей работе серьезно и аккуратно и точно записывал все сообщения.

Фреду Хьюзу нравилось, когда светские дамы дефилировали по офису, ничего особенно не делая и осуществляя чисто декоративные функции. Кэтрин Гиннесс из семьи пивных магнатов работала со своими друзьями-геями над проектом, целью которого было исследование тайного мира садомазохизма. Она приходила в офис в кожаных куртках, поигрывая кнутом и другими подобными атрибутами.

У Фреда весь гардероб был сшит на заказ, включая теннисные куртки в полоску и узкие жаккардовые шелковые галстуки. Его обувь была начищена, как у английских герцогов, которые десятилетиями полируют одну и ту же пару, пока кожа не станет мягкой, как перчаточная. Квартира Фреда была оформлена первоклассными предметами антиквариата, и он предоставлял ночлег и завтрак всем девушкам, которые хотели быть частью тусовки. Некоторые оставались у него на неопределенный срок. Все было доведено до состояния совершенства, включая фальшивый аристократический британский акцент Фреда, хотя это звучало смешно, учитывая, что он был родом из Хьюстона, штат Техас. Его манеры, его щегольство, его снобизм были токсичны для моего бюджета, но благоприятствовали моим устремлениям.

Дресс-код не был строгим, что позволяло мне одеваться так, что я мог произвести впечатление и запомниться. Я носил элегантные винтажные пальто, которые покупал в местном комиссионном магазине на Пятьдесят пятой улице за десять баксов, и твидовые брюки, но никак не джинсы, потому что в джинсах я никогда не чувствовал себя комфортно.

Миссис Вриланд часто приезжала на такси на Фабрику пообедать. Тогда мы заказывали из Poll’s на Лексингтон-авеню сэндвичи – курицу на хлебе грубого помола – и порцию виски Dewar’s для миссис Вриланд, ее тонизирующего средства. Один глоток за обедом, и все. Другие были времена.

Однажды миссис Вриланд приехала на Фабрику с Глорией Шифф, красавицей и сестрой-близняшкой Консуэло Креспи, итальянского редактора американского Vogue. Я слышал, как они вели спор на повышенных тонах. «Глория, как вы можете утверждать, что это вы открыли Марису Беренсон на балу дебютанток?» – с негодованием восклицала Вриланд. На самом деле именно Вриланд сделала знаменитой Марису Беренсон, встретив ее дома у Эльзы Скьяпарелли в Париже. Эльза была бабушкой Марисы, и она так и не простила Вриланд за то, что та превратила внучку в супермодель.

За свои труды я получал семьдесят пять долларов в неделю; но светская жизнь, которая являлась частью моего «пакета», была, разумеется, бесценна.

* * *

Когда дело доходило до распределения фэшн-съемок, все в офисе шли ко мне как к главному эксперту. Мои знания и страсть к моде быстро оценили, и я вскоре получил должность редактора. Теперь у меня появилась возможность брать интервью у некоторых из самых ярких звезд моды и международной элиты, включая Каролину Эрреру, элегантного дизайнера из Каракаса, Венесуэла. Позже она одевала Джеки Кеннеди, когда та жила в Нью-Йорке. Я взял у Каролины первое официальное интервью, которому посвятили в журнале целый разворот.

Бьянка Джаггер была моей любимой иконой стиля. Пришло ее время: она вышла замуж за Мика на юге Франции в костюме от Yves Saint Laurent и в широкополой живописной шляпе с вуалью. Rolling Stones играли в Мэдисон-сквер-гарден, и Энди послал меня в отель Pierre забрать Бьянку и ее наряды и доставить их в студию для съемок обложки. Бьянка открыла мне дверь и знаком велела не шуметь: Мик спал. Мы на цыпочках пробрались мимо рок-звезды в огромную гардеробную, примыкающую к спальне. Тихонечко сложили всю ее прекрасную одежду и любимую обувь того сезона – эспадрильи Charles Jourden на высокой танкетке с завязками на щиколотке. У нее было полдюжины одинаковых пар в разных цветах. Все это было упаковано в чехлы из ткани и уложено в невероятные футляры Louis Vuitton, подобных которым я никогда ранее не видел. На самом деле это были изготовленные на заказ охотничьи ящики, предназначавшиеся для упаковки ружей, с которыми ходили на тетерева. Благодаря их длине – а они были длиною с гроб, не меньше – Бьянка могла укладывать свои вечерние платья с кринолинами от Zandra Rhodes не сворачивая, чтобы они не мялись. Она заказала эти ящики в парижском бутике Louis Vuitton на авеню Марсо.

Мы с Бьянкой сели в такси, доверху нагруженное ее багажом Louis Vuitton. Нас сблизило общее восхищение творчеством ее друга, дизайнера обуви Маноло Бланика, и мы стали друзьями.

* * *

Энди обеспечивал мне доступ в высший свет и брал с собой повсюду, куда бы я ни пожелал пойти, – от ужинов в Mortimer’s до кинопремьер на станциях метро. На одной из таких премьер я встретил буквально всех – Си-Зи Гест[8], Каролину, принцессу Монако, Грейс Джонс, Арнольда Шварценеггера. С Энди каждый мог быть кем угодно, и все были на равных – и трансвеститы, и наследницы огромных состояний. Если вы были интересны, на Фабрике вас считали своим. И хотя Энди вел активную ночную жизнь, он также ходил каждое утро в церковь благодарить Бога за свою жизнь, свой достаток и свою мать.

Энди, бывало, проказничал, порой выходил из себя, но на меня он не злился никогда. Иногда он клал свою бледную руку мне на ширинку (всегда на публике, никогда наедине), и я просто стряхивал ее, как надоедливых мух, которые досаждали мне на крыльце дома на Юге. Однажды мы с ним и Аззедином Алайя пошли на дневной сеанс в кино в Верхнем Ист-Сайде, и Энди без конца хватал меня за промежность. Каждый раз, когда я вскрикивал: «Энди!», Аззедин умирал от хохота. Энди был наивен, ничто в его поведении не оскорбляло меня. Он по-детски смотрел на мир через цветные стеклышки калейдоскопа. Энди был добрым человеком, и я считал его близким другом.

Когда у Энди было хорошее настроение, он создавал для сотрудников маленькие арт-объекты со своим автографом. Шелкография из какой-нибудь своей серии или небольшая картина с леденцом в форме обернутого в кружево сердечка на День святого Валентина. Это были красивые жесты.

Энди предложил мне поучаствовать в работе над его серией Oxidation («Окисление»), известной также как «Картины, написанные мочой».

В ту же секунду я ответил: «Энди, спасибо, нет». Я с ужасом представил себе, что будет, если бабушка, или мать, или отец узнают об этом. Мочиться ради искусства? Это разбило бы сердце Мамули, узнай она, что я, живя успешной, полной приключений жизнью в Нью-Йорке, провожу время, создавая картины с помощью мочи.

Энди также предлагал мне поучаствовать в создании серии картин Sex Parts («Интимные части тела»). Мы были в офисе редактора Interview Боба Коласелло, и Энди сказал: «Блин, Андре, ты только подумай: Виктор Гюго это делает. Ты можешь прославиться и прославить свой член. Все, что тебе нужно, это позволить мне снять на Polaroid, как ты мочишься на холст. И одну карточку я тебе подарю».

Под Виктором Гюго Энди подразумевал не писателя, а Виктора Гюго из службы эскорта, который был любовником Холстона. Красавец из Венесуэлы, славящийся своими мужскими достоинствами и изумительной кожей, он также был оформителем витрин бутика Halston и, по-видимому, теперь каким-то образом получил «работу» на Фабрике, занимаясь мочеиспусканиями в рамках открытого сексуального исследования.

Действительно ли его звали Виктор Гюго? Нет, конечно же нет. В этом Викторе Гюго не было ничего даже отдаленно напоминающего оригинал. Он никогда не цитировал литературного гиганта, никогда не говорил о нем. Он не блистал литературным талантом. Но он мочился на холст Энди Уорхола, и его пенис действительно стал знаменитым.

Энди нравилось проводить время с Виктором, и он часто вовлекал его в жизнь Фабрики. Я хорошо его знал, но не был свидетелем того, как его пенис в состоянии полной эрекции находился во рту у Энди в творческом порыве, пока остальные были заняты подготовкой к выпуску очередного номера Interview.

Как бы ужасно это ни звучало, но в какой-то период Энди действительно рекламировал порнографию через Виктора Гюго. (Для протокола: я не сомневаюсь в том, что Энди никогда не занимался сексом с Гюго, за исключением эпизодов с Polaroid ради искусства.) Виктор утвердился как художник-разрушитель со своей яркой индивидуальностью на многогранной культурной сцене Нью-Йорка. В одной из витрин бутика Halston была выставлена экспозиция, которая изображала женщину, рожающую в платье Halston. Однажды он окунул живого цыпленка в жидкость цвета крови и пустил его гулять по коридору, выстланному белым ковром, в таунхаусе Холстона в Ист-Сайде, спроектированном знаменитым архитектором Полом Рудольфом. Он хотел шокировать Холстона, и ему это удалось.

_“ С Энди каждый мог быть кем угодно, и все были на равных – и трансвеститы, и наследницы огромных состояний._”


Американский дизайнер Норма Камали работала на Мэдисон-авеню и подружилась с Виктором. Он заходил к ней почти каждый день. Однажды Норма работала над моделью нового купальника; произошла утечка, и вскоре модель была представлена как оригинальный дизайн Halston на первой странице журнала Women’s Wear Daily. Норма набросилась на Виктора, но он вел себя как напроказничавший ребенок, застигнутый врасплох за чем-то запретным.

Позже он был прощен: Виктор появился в студии Нормы с огромными шелковыми списанными парашютами. Она виртуозно превратила их в модные шедевры – жакеты, гофрированные брюки, бальные платья и комбинезоны, – сохранив нетронутыми вытяжные парашютные кольца. Позже Диана Вриланд настояла на том, чтобы они были включены в ее выставку «Ярмарка тщеславия» (Vanity Fair) в Институте костюма. Так Норма превратила свое поражение в победу!

Примерно в то же время мы с Ридом Эвансом однажды остались в гостях у Кельвина Кляйна с ночевкой в его доме на Файер-Айленде, в элегантном районе Пайнс. Так получилось, что нам досталась одна кровать на двоих, и, когда мы уже засыпали, вошел Виктор и рухнул на нас. Без приглашения. Он провалился в сон, как медведь в зимнюю спячку. Движимые любопытством, мы с Ридом решили посмотреть на легендарный размер его пениса, откинули белые покрывала и явили свету семейную реликвию, которую Рид сравнил с салями Schaller and Weber. Она не была обрезана – это все, что я помню. В ту ночь мы спали втроем: я на одном краю кровати, Виктор на другом, и Рид посередине.



В 1975 году Карл Лагерфельд стал креативным директором Chloé, заняв свое место на вершине модного олимпа. До него это был солидный буржуазный бренд для домохозяек, которые могли себе позволить покупать качественную одежду прет-а-порте в Париже. После прихода Карла Chloé стала чрезвычайно влиятельной маркой. Грейс Мирабелла, сменившая миссис Вриланд на посту главного редактора Vogue, выходила замуж в белой блузе Chloé с высоким воротом, расшитой жемчугом. Выбрать Chloé вместо Yves Saint Laurent было знаковым жестом.

Сегмент прет-а-порте набирал обороты, а у Карла всегда был дар создавать причудливые инновационные модели, которые единодушно одобрялись как компаниями розничной торговли, так и прессой. Он мог сделать принт с изображением роботов и луноходов и превратить его в платье стоимостью в тысячу долларов. Или выпустить бижутерию в виде больших пластиковых петухов и цыплят, или колье из тюльпанов неоновых цветов и предложить носить такое поверх роскошной базовой вещи, например редингота из черной шерсти, изысканного и дорогого, которому сноса не было.

Его коллекции были сюрреалистичными и сложными, но главное – молодыми по духу и вдохновенными. Это же читалось в подходе Карла к фэшн-показам Chloé. Он сознательно не выстраивал заранее очередность появления моделей на подиуме. За кулисами Карл говорил моделям выбрать то, что им нравится, из висящих на рейле предметов одежды. Это неслыханно даже по сей день, когда шоу продумывается до мельчайших деталей согласно четкому сценарию. После показа Карл разрешал моделям оставить себе одежду, которую они демонстрировали. Девушки немного зарабатывали в те времена, и это был способ поблагодарить их.

В Interview запланировали номер, посвященный Парижу, а Карл как раз должен был приехать в Нью-Йорк в рамках кампании по продвижению нового аромата Chloé. Карл никогда прежде не был героем нашего журнала, и Энди предложил, чтобы я взял у него интервью, за что я навеки ему признателен.

Я сделал все возможное, чтобы подготовиться к встрече с Карлом, провел серьезное исследование. Я знал, что Карл находился под влиянием французского стиля восемнадцатого века и подражал ему в своей повседневной жизни. Как франкофил со стажем, я, конечно, был знаком с основополагающими моментами, но стал копать глубже, чтобы быть готовым на все сто. Я изучил все интервью, которые он когда-либо давал, а также любые факты, на которые он в этих беседах ссылался.

Когда мы приехали в Plaza, нас проводили в огромные апартаменты. Я сидел напротив Карла в гостиной с блокнотом наготове. Члены свиты Лагерфельда сновали по комнатам. Рядом с ним сидел его бойфренд, красивый и весьма любезный Жак де Баше. Меня сопровождали Энди и Фред Хьюз, а также известные фэшн-иллюстраторы Антонио Лопес и Хуан Рамос, друзья Лагерфельда, которые недавно переехали из Парижа в Нью-Йорк. Антонио делал зарисовки для парижского номера Interview. Годами ранее креативная энергия Антонио заряжала Карла. Сейчас же между ними наблюдалось заметное охлаждение. Мне было любопытно, что произошло, но я сфокусировался на том, ради чего пришел.

Лагерфельд тогда носил бороду и был одет в сшитую по индивидуальному заказу рубашку из крепдешина с двухметровым шарфом. На мне были шорты по колено цвета хаки, рубашка в тонкую полоску, очки-авиаторы Halston, гольфы и пенни-лоферы. Мы говорили о восемнадцатом веке: стиле, культуре, коврах, людях, женщинах, платьях, развлечениях французов, принципах сервировки стола. Беседа была легкой и не особо глубокой, но я узнал много нового и был благодарен за это.

«Мода – это игра, к ней нельзя относиться слишком серьезно. Легкомыслие должно быть ее неотъемлемой частью», – сказал мне Карл. Пока мы говорили, Антонио рисовал нас, а Хуан направлял его с точки зрения композиции и смыслов, которые нужно передать. Энди и Фред сидели молча, и, видимо, в их головах воображение воспроизводило мельчайшие детали гардероба королевского двора восемнадцатого века. Меня невероятно воодушевило, что я смог проявить себя перед безмолвно внимавшими Энди и его командой. Казалось, Карла впечатлило мое стремление к знаниям, и он дал мне блестящее интервью. Мне, вне всякого сомнения, помогли мои манеры южанина. Нетрудно вообразить, каким дерзким и самоуверенным мог бы оказаться молодой редактор Interview.

Потом подали чай с разнообразными закусками. Все было очень элегантно. А затем Карл тихонько пригласил меня пройти с ним в его спальню. Энди широко и смущенно улыбнулся, словно не мог себе представить, что бы это означало. Я тоже нервно улыбнулся. Я мог представить, но изо всех сил гнал эти мысли.

Я последовал за Карлом в огромную спальню, заставленную жаккардовыми сундуками и чемоданами Goyard всех возможных конфигураций и размеров. Он открыл сундуки и, как гейзер, извергающий ядовитый пепел, стал выбрасывать из них потрясающие крепдешиновые рубашки оттенков сочной травы и розового пиона, к каждой из которых прилагался шарф.

«Вот, возьми это. Тебе пойдет. Забирай. Я устал от этих рубашек! Они должны быть твоими». Он заказал пошив этих рубашек оптом в парижском бутике лондонской марки Hilditch&Key. У них были длинные рукава и красивые пуговицы. Я с радостью принял этот подарок.

Эти рубашки неизменно производили впечатление. Я гордился ими и щеголял в них, пока они не сносились. Вот так мы с Карлом встретились впервые. Мы дружили сорок лет. А потом дружбе пришел конец.

III

Энди переманил на позицию главного редактора Intreview Розмари Кент, Армению, как ее называли, из Women’s Wear Daily (WWD). На этом посту Розмари продержалась всего год, а вот обиду господин Джон Фэйрчайлд, владелец Fairchild Publications и издатель Women’s Wear Daily (WWD), затаил надолго. Было дано жесткое распоряжение не публиковать фотографии Энди или Фреда. Сотрудники Interview стали персонами нон грата.

Джон Фэйрчайлд, король фэшн-журналистики, хозяин WWD и основатель W, мог быть жесток и кровожаден. И он отличался редкой злопамятностью. К примеру, Валентино на заре своей карьеры дал Розмари Кент эксклюзив на публикацию материала о своем отпуске, впоследствии, правда, решив этот опыт больше не повторять. За это лица Валентино и его партнера Джанкарло Джамметти затирались на фотографиях светской хроники. А там, где это было невозможно, ставилась обезличенная подпись «некий итальянский дизайнер».

Кэрри Донован, которая теперь работала редактором отдела моды The New York Times, позвонила и сказала, что мне нужно перейти в Women’s Wear Daily (WWD). Там была открыта вакансия. В пятницу со мной провел собеседование Майкл Коуди из WWD, и я получил предложение занять позицию редактора раздела аксессуаров, в задачи которого входило писать о шарфах, ремнях, серьгах, украшениях, а также вести фэшн-рубрику «Светская жизнь Нью-Йорка».

На следующей же неделе я приступил к работе, которая оплачивалась фантастически: двадцать две тысячи долларов в год против семидесяти пяти долларов в неделю, которые я получал в Interview. Я позвонил бабушке, матери и отцу, чтобы поделиться хорошими новостями. Они очень порадовались за меня, хотя и не до конца понимали, в чем конкретно заключалась моя работа.



С Оскаром де ла Рента в его шоуруме. В то время мой бюджет на покупку модной одежды был ограничен. Я носил шорты-бермуды и гольфы, чтобы подчеркнуть свой стиль. Эти шляпа и рубашка – от Karl Lagerfeld. Мы пьем белое вино, которое подавали после фэшн-презентаций в золотой век моды.



Мистер Фэйрчайлд переманил меня в отместку за Розмари Кент; на том и стоит мир моды. К тому моменту я проработал в Interview восемь месяцев и за этот короткий период приобрел потрясающий опыт. Я был благодарен Энди за все, что он для меня сделал, но знал, что такую возможность нельзя упускать, если я хочу строить карьеру в фэшн-журналистике. Понимая, что рискую разозлить мистера Фэйрчайлда, я все равно собирался продолжать дружбу с Энди, даже если мне придется не особо афишировать это, чтобы сохранить новую работу.

В свой первый день в WWD я, вполне уверенный в себе, появился в одной из шелковых рубашек Карла Лагерфельда, футболке Fruit of the Loom и серых, сшитых на заказ брюках в клетку с широченными, как в зут-сьютах[9], штанинами и манжетами. Мистер Фэйрчайлд не поздоровался и никак не обозначил, что признал факт моего существования. Его приветствие мне еще предстояло заслужить.



Фотография Андре Леона Телли для первой страницы WWD.

Бетти Катру, Таде Клоссовски и Лулу де ла Фалез в Нью-Йорке.



Большинство считало WWD фэшн-библией, таким образом практически обожествляя мистера Фэйрчайлда. Он мог разрушить карьеру дизайнера, отказавшись писать про него. Пьер Берже, партнер Ива Сен-Лорана в жизни и по работе, лично встречал мистера Фэйрчайлда в аэропорту, когда тот прилетал в Париж. О трансфере на автомобиле с водителем не могло быть и речи. И Сен-Лоран всегда лично проводил эксклюзивно для мистера Фэйрчайлда превью своей коллекции. Кому-то мистер Фэйрчайлд действительно помог взойти на модный олимп – среди них Билл Бласс, Ив Сен-Лоран, Оскар де ла Рента. Но карьера других дизайнеров, у кого с ним были многолетние распри, пострадала: Джеффри Бина, Джеймса Галаноса, Полин Трижер.

_“ За это лица Валентино и его партнера Джанкарло Джамметти затирались на фотографиях светской хроники._”


Он был жесток и беспощаден к покойной Мари-Элен де Ротшильд, признанной королеве парижского светского общества. Мари-Элен, всегда элегантно одетая в кутюрные туалеты от Yves Saint Laurent и Valentino, страдала редкой изнурительной болезнью, деформировавшей ее руки. Случившееся явно было личной местью. Возможно, она проигнорировала мистера Фэйрчайлда на каком-нибудь грандиозном светском приеме в Париже, кто знает? Как бы то ни было, он опубликовал на первой странице WWD ее фото с заретушированным лицом и подчеркнуто сделал акцент на ее обезображенных болезнью руках.

На протяжении моих первых недель в WWD я почти каждый день получал написанные от руки Карлом Лагерфельдом письма из Парижа. Мы подружились во время того памятного интервью и теперь регулярно поддерживали связь. Этот факт, несомненно, не ускользнул от внимания мистера Фэйрчайлда, но он по-прежнему не признавал моего существования.

В конце концов, примерно через два месяца после начала моей работы в WWD, мистер Фэйрчайлд начал задавать мне вопросы о том, какие вечеринки я посетил накануне и кого там встретил. В итоге он понял: мне было что предложить ему. Я умел готовить репортажи, анализировать, подводить итоги, писать начисто тексты – и все это я делал быстро. А у меня и не было иного выбора: номер выходил ежедневно, и все страницы в нем должны были быть заполнены контентом. Это была крупнейшая газета, издававшаяся под руководством Джона Фэйрчайлда, унаследовавшего ее от своего отца.

«Я здесь босс. И не дай бог тебе когда-нибудь забыть об этом», – сказал мистер Фэйрчайлд однажды, когда мы сидели рядом на одном из показов высокой моды в Париже. И хотя он мог внушать робость и звучать угрожающе, я все же очень уважал его. Он научил меня анализировать ритмы моды и тех, кто влиял на ее историю, преуспев на фэшн-поприще. «Мне плевать на шмотки, для меня представляют интерес люди, которые их носят» – эту фразу он часто повторял. У него я научился подмечать все, что происходило вокруг. Что делает платье красивым? Обработка подола, швы, крой. Рюши. Что это за рюши? Что за гастук-бабочка? Как сочетаются цвета и фактуры тканей? Вот по подиуму идет Муниа – что на ней надето? Чем при этом вдохновлялся Ив Сен-Лоран? Почему именно такое музыкальное сопровождение? И какова роль люстры на заднем плане? А эти розы – они к чему? Почему на ней эти туфли? И что за помада? Какую идею хотел передать дизайнер? Найти ответы на эти вопросы и есть главная задача – так меня учил мистер Фэйрчайлд.

В WWD не было установленных стандартов для написания текстов, в отличие от The New York Times, где существовал свод правил, которым должны были следовать все репортеры. Мы выдавали наши статьи из-под пера моментально, надеясь, что они соответствовали представлениям мистера Фэйрчайлда о качественных текстах.

В WWD людей бросали в открытое море, и они либо тонули, либо выплывали. Случилось так, что я выплыл.

Моим первым заданием в качестве светского репортера была подготовка материала о вечеринке Дианы фон Фюрстенберг. Она была замужем за принцем Эгоном фон Фюрстенбергом. Пара с обложки New York Magazine, которая тогда находилась в центре внимания. Я стоял у входа в ее квартиру, так и не сумев получить приглашение на мероприятие, вместе с кучей других журналистов и фотографов. На мне была куртка пожарного из серебристого асбеста, надетая в качестве вечернего наряда, и я фиксировал имена прибывавших гостей. Я идентифицировал практически всех. Эти знания я приобрел, читая каждый номер Vogue с детских лет.

Неловкому топтанию под дверью вскоре пришел конец, когда представители фэшн-элиты стали сами приглашать меня на вечеринки в свои роскошные гостиные. Редактор моды Бернадин Моррис писала о моем визите на мероприятие, устроенное Кельвином Кляйном: «Андре Телли, репортер издания Women’s Wear Daily, был одет в белые шорты-бермуды и рубашку в полоску с высоким воротником в викторианском стиле. Мистер Телли все время подчеркивал, что инициалы на кармане означали не Kenneth Lane, а Karl Lagerfeld».

Первый раз я был героем фэшн-колонки, а не ее автором. Могу предположить, что мои манеры южанина, помноженные на компетентность и чувство стиля, производили благоприятное впечатление. С Холстоном мы были довольно хорошо знакомы еще со времени моей работы в Interview, и я часто получал приглашения в его дом. Он одевал меня в прекрасные образцы из своих прошлых коллекций, сидевшие по фигуре за счет моего высокого роста, худобы и модельных параметров. Благодаря Холстону у меня появились потрясающие кашемировые свитера, летние смокинги и пять или шесть курток сафари из искусственной замши Ultrasuede, которые можно было постирать и вынуть из сушилки в идеальном состоянии, без единой складки. Холстон даже прислал мне старинный китайский сундук, и я украсил им свою комнату на Двадцать третьей улице.

Мистер Фэйрчайлд разглядел во мне то же, что и Диана Вриланд: мою страсть к моде. И за это я ему многим обязан. Поскольку мне приходилось писать о многочисленных друзьях мистера Фэйрчайлда, я и сам начал водить дружбу с некоторыми из них, включая чету де ла Рента, – они взялись меня опекать, словно сиротку. Когда Оскар де ла Рента представлял новые коллекции в своем узком шоуруме, мне отводилось место в первом ряду рядом с Франсуаз (его первой женой). По другую сторону от меня сидел почетный гость сезона: это могла быть Диана Вриланд, или Пэт Бакли, или Нэнси Киссинджер.

Однажды в августе во время демонстрации круизной коллекции Франсуаза повернулась ко мне и сказала: «Послушай, Де-Де, мы с Оскаром собираемся построить бассейн в нашем загородном особняке в Кенте, штат Коннектикут. Ты хотел бы, чтобы тебя пригласили поплавать в этом бассейне, когда он будет готов?»

Я вежливо улыбнулся, сделав вид, что не расслышал ее вопиюще неуместного предложения услуги за услугу под шум музыкального вступления перед началом показа. Я никогда не рассказывал мистеру Фэйрчайлду об этом эпизоде. Стань о нем известно, репутация супругов де ла Рента могла пострадать.

Злобный нрав мистера Фэйрчайлда подпитывался смачными деталями вечеринок, на которых его редакторы побывали накануне. Однажды я сказал ему, что Максим де ла Фалез, дама из французского высшего общества, жаловалась на отвратительный запах из пасти ши-тцу Оскара и Франсуазы де ла Рента. В ту же секунду мистер Фэйрчайлд подошел к своему столу и позвонил Франсуазе, дабы поделиться тем, что я только что поведал.

Разразился невероятный скандал. Мистер Фэйрчайлд отлично позабавился. Я позвонил Максим и рассказал ей, что случилось. Она спросила меня, что теперь делать. Я посоветовал ей самой позвонить мистеру Фэйрчайлду и спросить, как быть. Он порекомендовал ей прислать в качестве знака внимания чете де ла Рента что-нибудь особенное, например домашнее варенье или желе. Что она и сделала, и инцидент был исчерпан.

Иногда мы ходили куда-то вместе с Энди Уорхолом, но мистеру Фэйрчайлду я об этом не сообщал. Он был бы в ярости. Однако знакомства, которые я завязал в Interview, оказались полезными и выгодными для газеты мистера Фэйрчайлда.

В свой приезд в Нью-Йорк Бьянка Джаггер пригласила меня навестить ее в отеле Pierre. С ней была Бетти Катру, одна из постоянных икон пантеона андрогинного стиля Ива Сен-Лорана. Мы втроем болтали, пока Бьянка гладила свои наряды от кутюр от Valentino на гладильной доске, поставленной между двумя кроватями в ее гостиничном номере.

В следующий приезд Бетти в Нью-Йорк она позвонила мне и спросила, не составлю ли я ей компанию во время шопинга после ланча. Отправиться за покупками с самой Бетти Катру, музой, вдохновившей Сен-Лорана на создание брючных костюмов? Как гламурно.

По крайней мере, мне так казалось.

«Встретимся в универмаге Woolworth, мне нужно купить футболки», – сказала Бетти.

Пока мы бродили с Бетти между прилавками Woolworth, я обнаружил такие же сетки для волос, как носила моя бабушка. Три штуки за двадцать пять центов. Я подумал: «Это просто фантастика! Знаменитая на весь мир Бетти Катру, которая легко может позволить себе любые дизайнерские изыски, покупает одежду в том же магазине, где моя бабушка приобретает сетки для волос!»

«Зачем, скажи на милость, тебе эти футболки из Woolworth?» – спросил я Бетти.

«Мне нужно разбавить ими мои костюмы Yves Saint Laurent».

_“ Я никогда не рассказывал об этом эпизоде. Стань о нем известно, репутация супругов де ла Рента могла пострадать._”


Вот так прозаично. Великолепные костюмы от кутюр в тонкую полоску от Saint Laurent Бетти носила с футболками, которые покупала в упаковках по три штуки. Большинство женщин надели бы банальную блузу с бантом, но Бетти Катру ничуть не волновало, как поступили бы «большинство женщин». Для того времени подобный образ мыслей был весьма неординарным.

Бетти познакомилась с Сен-Лораном в 1967 году, и это было подобно удару молнии. Ей нравилось сообщать людям: «Он положил на меня глаз в ночном клубе». Это стало началом их почти родственных отношений; Ив и Бетти, словно сиамские близнецы, были самыми близкими друзьями. Никогда официально не состоявшая в штате Бетти терпеть не могла мир моды и отказывалась быть его рабыней. Она отработала фит-моделью в ателье самой Коко Шанель, но ненавидела каждую минуту проведенных там двух лет. О величайшей фигуре в модной индустрии двадцатого века Бетти говорила мне: «Она была гадюкой, злобной гадюкой. Ив тоже не отличался доброжелательностью; эти два диктатора моды находили отвратительными всех вокруг».

Как бы то ни было, больше всего Ив хотел быть Бетти Катру. Когда они подружились, Бетти навсегда стала для Ива суррогатом и его альтер эго.

Бетти всегда одевалась безупречно, в мужском стиле. Высокая и всегда стройная, она, насколько я могу припомнить, ни разу не надела пышное вечернее платье. Она просто отказывалась. Перед любым самым роскошным парижским балом Бетти звонила в офис Yves Saint Laurent (как она делала каждый день при жизни Ива), после чего к ее дому подъезжал черный фургон с логотипом YSL, доставлявший выбранный ею комплект. На следующее утро этот же фургон заезжал забрать туалет. Так она поступала всегда, когда ей требовались коктейльные или вечерние наряды.

Настоящая бестия, Бетти Катру всегда одевалась очень стильно. В ее гардеробе никогда не было ярких цветов, даже красного. Никаких принтов, рюшей или воланов. Она любит все черное, кроме тех вездесущих белых футболок. Если бы она могла носить черную кожаную куртку или выглядеть как байкер каждый день, она бы так и сделала. Никаких украшений – ни на шее, ни в ушах. Единственный роскошный аксессуар – ее длинные-длинные платиновые волосы, которые взмывают в воздух, как только она оказывается на танцполе.

Бетти танцует как рок-звезда – на повышенных оборотах. Временами ее образ может показаться несколько брутальным. Создание андрогинного стиля приписывают Марлен Дитрих и Кэтрин Хепберн, но для Бетти это неотъемлемая часть ее естества, выраженная в одежде. Ив восхищался Марлен Дитрих, которая заказывала свои брючные костюмы у австрийского портного, одевавшего ее мужа. Но еще больше Ива вдохновляла Бетти и ее природный безупречный стиль. Надев вечерний брючный костюм или смокинг от Saint Laurent, Бетти превратила их в международный глобальный фэшн-тренд. Она всегда была и остается одной из самых влиятельных фигур в мире высокой моды. Такое огромное количество женщин и мужчин – геев, гетеросексуалов, гендерно нейтральных, трансгендеров, да и дизайнеров тоже – столь многим обязаны созданному Ивом и Бетти стилю женственного денди.

Большая часть модной элиты, включая дизайнеров высшего эшелона – не маститых модельеров, таких как Билл Бласс, Оскар де ла Рента и Ральф Лорен, а дизайнеров новой волны – работала, любила и жила на кокаине, модном наркотике того времени. Секс и кокаин правили бал.

Холстон весьма в этом преуспел. Он был известен тем, что мог под кайфом переделать за ночь всю коллекцию. Раз – и шедевр. Я помню развевающиеся длинные вечерние платья из тафты летящего силуэта, надетые поверх трико из лайкры. Великий шотландский фотограф Гарри Бенсон снял их для W, и это одни из лучших иллюстраций американского высокого стиля той эпохи.

Если я приходил в дом к Фрасуазе де ла Рента на ужин и говорил, что побывал у Холстона, она предостерегала меня: «Это плохая компания».

Она, безусловно, была права. Когда я однажды оказался у Холстона дома за ужином один на один с ним, нам подали печеный картофель со сметаной и икрой, а на десерт – небольшую горку кокаина в чаше Elsa Peretti из чистого серебра.

Я втянул дорожку-другую из вежливости, не желая обидеть хозяина, и только. Я никогда не хотел оказаться в ситуации потери контроля и не мог отдать свою судьбу во власть кокаина. Я был богобоязненным, и, выражаясь словами Тони Моррисона, «мои предки всегда служили мне опорой» – я незримо ощущал их присутствие за плечом.

Моей единственной зависимостью была русская водка, которую мы пили вместе с Дианой Вриланд в ее алых покоях. Всегда только вдвоем, увлеченные беседой, мы пили ее маленькими стопочками, одну за другой, расположившись в столовой. Я часто уезжал от нее по выходным в три, четыре или даже в шесть утра.

Мне удалось освоить нюансы общения как со старой гвардией моды типа четы де ла Рента, так и с новой волной устроителей вечеринок вроде Холстона. Я скользил по этому тонкому льду со всей осторожностью и в моих обычных доспехах: любимой модной одежде. Гольфы в рубчик от Banana Republic и элегантные мокасины или пенни-лоферы Brooks Brothers, шарфы, подаренные Лагерфельдом, и рубашки от Turnbull & Asser. Я никогда не потратил и цента на наркотики, зато мои деньги оставались в огромном количестве магазинов люксовой одежды и аксессуаров.

В этом Маноло Бланик и я были родственными душами.

Маноло Бланик – воплощение гениальности в дизайне женской обуви – однажды пригласил меня на выходные на Файер-Айленд. Он прибыл с идеальным набором чемоданов Louis Vuitton, заполненных идеальными комплектами рубашек Rive Gauche и идеально подходящими к ним по тону льняными брюками, сшитыми на заказ. Если он надевал рубашку лазурного цвета, то в пару к ней шли льняные оксфорды того же цвета. Выбрав рубашку с небольшим воротником-стойкой Rive Gauche цвета красной герани, он сочетал ее с такого же оттенка льняными оксфордами в стиле Фреда Астера.

Мы пошли на вечеринку у бассейна, где нам что-то подсыпали в пунш, и это заставило нас смеяться без перерыва на протяжении почти четырнадцати часов.

Мы вышли погулять по пляжу – он в своем безупречном ансамбле и я в широкополой панаме с огромным японским зонтиком, укутанный в черно-белый кашемировый плед наподобие парео. Той еще мы были парочкой.

Полуобнаженные мужчины в стрингах и плавках у полосы прибоя кричали нам, смеясь: «Убирайтесь с пляжа, педики. Этот пляж не для вас!»

_“ Большая часть модной элиты, включая дизайнеров высшего эшелона, работала, любила и жила на кокаине._”


Затем мы неторопливо направились в лес, так как слышали, что там мужчины собираются на виду у всех, чтобы заняться групповым сексом. Там под деревом мужчины, одетые лишь в кожаные ковбойские штаны, участвовали в групповой мастурбации. Это вызвало у нас новый приступ смеха, из-за чего собравшиеся под деревом свистели и шипели на нас, пока мы не ушли. Хотя мне нравилось наблюдать за этой сценой под влиянием нравов моего окружения, когда дело доходило до секса, я закрывался. Я сознательно сделал этот выбор. Секс сбивал меня с толку и заставлял чувствовать себя неловко. В респектабельных чернокожих семьях Юга об этом просто не говорили. Физическая близость любого рода сводилась к минимуму. Я могу вспомнить только два случая в детстве, когда бабушка меня обнимала: первый раз, когда в подростковом возрасте у меня случился приступ астмы. И второй раз, когда я, больной, лежал на диване, она подошла, натянула одеяло мне до шеи и обняла меня. Мамуля не выставляла свою любовь напоказ, и уж точно не на ежедневной основе. Она была любящей, но в то же время стоической, строгой и суровой. Слишком уж она была занята стиркой, глажкой, приготовлением курицы и другими повседневными делами скромной домохозяйки, эта по сути единственная мать, которую я знал.

Я рос, не понимая, что такое физическая близость: мои родители давно развелись, а бабушка овдовела. Мои внутренние монологи о романтике и любви были довольно путаными. Единственной моей страстью, впрочем как и многих других, была Энн Бибби, наша школьная королева выпускного бала. Пока я учился в колледже и в Брауне, у меня не было никого, никаких сексуальных контактов. Но в Нью-Йорке секс невозможно было игнорировать: все им занимались, и все его обсуждали. И это заставило меня смириться с тем, что я давно пытался забыть.

В детские годы меня лишил невинности человек, живший на соседней улице. Его звали Коук Браун, или, по крайней мере, таково было его прозвище в округе. Он заманил меня в дровяной сарай у моего дома и прямо на сырой темной земле воспользовался моей молодостью и наивностью в том, что каcалось сексуальных отношений. После, застегивая ширинку, он сказал: «Это наша тайная игра».

Бывало ли такое с другими мальчишками моего возраста? У меня не было ни малейшего представления. Я думал, что все так и должно было происходить, и это действительно случалось снова и снова, в темных углах, часто при свете дня.

Боявшийся, что о моих тайных играх станет известно, я продолжал жить день ото дня так, будто их не существовало. По мере того как эти эпизоды происходили чаще, я все больше погружался в себя. Я не осмеливался рассказать бабушке, что был прямо в двух шагах от дома, в темном сарае со взрослым мужчиной. Она пришла бы в отчаяние, а я покрыл бы себя позором. Я боялся сказать своему отцу, замечательному человеку, который любил меня, и, возможно, навлечь на себя обвинения и в итоге ссылку в какую-нибудь лечебницу. Или меня публично осудили бы священники, что равнялось изгнанию. Я чувствовал, что выхода у меня не было. Я ни с кем не делился и молча переживал боль и предательство, не прося ни у кого совета и не обращаясь за психологической помощью. Я чувствовал, что мои детские травмы ничтожны по сравнению со страданиями остального мира.

Прибежищем, спасавшим меня от стыда и молчания, была церковь. И бабушкин дом. Но эта темная сторона поглотила меня и затормозила мое эмоциональное развитие, пока я не вытянулся, как стебель фасоли, и не уехал в колледж, подальше от своих обидчиков. Так или иначе, со временем я осознал, что многие прошли через то, что было моей тайной.

Я сумел пережить надругательство над собой и потерю невинности, хотя понимаю, что это стало причиной многих моих личных проблем во взрослом возрасте. Жесткий диск в моем мозгу был поврежден на раннем этапе. Это мешало мне понять, как реагировать на романтические отношения. Все, чего я когда-либо хотел до этого момента, – это одобрение Дианы Вриланд, Энди Уорхола и Джона Фэйрчайлда.

Я избегал погружения в декадентский гедонистический котел Нью-Йорка, но мне нравилось слушать рассказы об этой жизни. Один человек неизменно мог вогнать меня в краску – эксперт по Пикассо Джон Ричардсон. Любимец всей Парк-авеню, он был ярким представителем аристократии и лучшим другом Паломы Пикассо и Максим де ла Фалез, а также Франсуаз и Аннет де ла Рента (второй жены Оскара) и Мики и Ахмета Эртеган. Он вращался в самых высших кругах общества. И при этом рассказывал мне о своих распутных похождениях субботними вечерами в Вест-Виллидж, в клубе Anvil – баре для геев, которые получают сексуальное удовольствие в кожаных ремнях и стропах, свисающих с потолка. На протяжении долгих десятилетий я был влюблен в сэра Джона Ричардсона. И хотя я никогда не рассказывал ему о своих чувствах, судя по его взгляду, он догадывался. Мы оставались добрыми друзьями до его смерти в 2019 году.

Иногда я заглядывал в Anvil или другие садомазо-притоны – подобные визиты были модным завершением ночных гулянок. В одну из таких ночей мы были вместе с Энди Уорхолом и Рудольфом Нуриевым. Чернокожий мужчина в кожаных штанах с вырезанной промежностью подсел ко мне, и я случайно встретился с ним взглядом. Он начал жестикулировать, потирая руку от локтя до запястья, и кивать.

«Что он пытается изобразить руками?» – спросил я.

«Он пытается соблазнить тебя, – сказал Нуриев. – Он хочет, чтобы ты отымел его сзади в подсобке».

Я, одетый в матовый тонкий свитер от Barry Scott, колье из металлической трубки на репсовой ленте и в бархатные брюки Rive Gauche, услышав это, взвизгнул и побежал к двери.

Studio 54 была больше мне по душе: здесь все танцевали со всеми. Люди перемещались от одного конца танцпола к другому и отплясывали с совершенными незнакомцами. Я проводил в Studio 54 четыре ночи в неделю, притом что на следующее утро в девять пятнадцать мне как штык нужно было появиться в офисе WWD. Я был на пике своей молодости и привлекательности. И хотя я недавно вырвался с сегрегированного Юга, мне нельзя было отказать в стиле и манерах. Я мог сиять во всем великолепии наравне с модной элитой.

_“ Боявшийся, что о моих тайных играх станет известно, я продолжал жить день ото дня так, будто их не существовало._”


Многие танцевали в одиночку, за это их никто не осуждал. Когда же я был не один, моими любимыми партнерами по танцам были Маноло Бланик, Джон Ричардсон и Лулу де ла Фалез, дизайнер аксессуаров и муза Ива Сен-Лорана (почетного упоминания заслуживает также Дайана Росс, пришедшая однажды в платье Yves Saint Laurent, которую я закружил в танце так, что она почти касалась головой паркетного пола Studio 54).



Studio 54, где могло произойти все что угодно. Дайана Росс одета в вечернее платье из бархата и тафты из роскошной русской коллекции Yves Saint Laurent 1976 года. Мне нравилось танцевать, и я пришел в восторг от великолепного пируэта Дайаны Росс.



Лулу приехала в Нью-Йорк вместе с остальной свитой Сен-Лорана. Он тогда создал свой самый яркий шедевр за всю карьеру – русскую коллекцию осень/зима 1976, и Лулу могла себе позволить одолжить любую вещь. Впервые я встретил ее на рождественском приеме в доме ее матери Максим де ла Фалез в Нью-Йорке. Лулу была одета в многослойную юбку из шелкового фая с широкими вставками из бархата на бедрах, украшенными шелковыми кистями и галуном, с нижними юбками контрастных цветов. Все это было дополнено аксессуарами: бесконечными рядами бус из горного хрусталя и жемчуга, а также экзотическими туркменскими браслетами-кафами и золотыми босоножками на высоком каблуке.

Лулу была подобна Крысолову. По зову ее дудочки Ив Сен-Лоран и его партнер Пьер Берже выходили в свет, чтобы хорошо провести время. Когда Лулу и весь клан Сен-Лорана – сам Ив, Пьер, Бетти Катру– десантировались в Нью-Йорке, весь модный Манхэттен приходил в движение.

Лулу была словно тряпичная кукла в моих руках, когда мы танцевали в Studio 54. Я мог подбросить ее высоко в воздух или опустить на пол. Затем сэр Джон Ричардсон в сшитом на заказ костюме в белую полоску, танцуя, делал несколько шагов в мою сторону и со всей силой, на которую был способен, бросал меня в водоворот танца в стиле французских апачей. Реальность переставала существовать, оставались только мы двое в мире фантазий. Полное самообладание, никаких лишних фраз, двусмысленных или непристойных жестов, только чистая радость и веселье. Как же я любил эти вечеринки!

На праздники в город приехала Палома Пикассо и поселилась в апартаментах в отеле Waldorf. У нее был лимузин, и ее свита набивалась в него, как сельди в бочку, для марафона по ночным клубам. В конце концов мы с Лулу высаживали Палому и ее бойфренда, а она оставляла нам в пользование свой лимузин. Она не хотела ходить в ночные бары, которые мы посещали, во всяком случае, не в туалете от Yves Saint Laurent. Мы кутили в Mineshaft, Eagle’s Nest и прочих декадентских местечках. Как-то, разъезжая с Лулу на лимузине Паломы, мы завернули в один стремный бар в Мясоразделочном квартале. С нами никто не разговаривал. Женщинам, особенно одетым в кутюрные шелка от Yves Saint Laurent, золотые босоножки на шпильке и колье из горного хрусталя, были не рады в этой темной пещере сомнительных сексуальных забав.

Внезапно мужчина влез на барную стойку и начал мочиться на окружающих. Я прокричал Лулу: «Нам надо уходить. Мои вечерние слипоны из подесуа[10] от Рида Эванса будут залиты не поймешь чьей мочой!» На нас шикали, когда мы пробирались к выходу, но мы не обращали внимания и веселились от души.

* * *

Спустя пару месяцев я получил приглашение на свадьбу Лулу де ла Фалез и Таде Клоссовски, которая должна была пройти в Париже. WWD отпустили меня – что они могли сделать? Меня пригласили на бал! Но мне пришлось самому оплачивать свою карету.

Свадьба Лулу и Таде обернулась настоящим скандалом. Все знали, что красавчик Таде был давним бойфрендом Клары Сен, директора по связям с общественностью Saint Laurent Rive Gauche. Это была весьма влиятельная должность. Роскошная Клара Сен растратила состояние своей семьи, живя с Таде в отеле Plaza Athénée более двух лет. Клара всегда держалась особняком, но сейчас она оказалась в полной социальной изоляции. И все же она продолжала ходить на работу. А что делать, денег-то не осталось.

Ив и Пьер Берже закатили вечеринку в честь свадьбы Таде и Лулу, что еще больше осложняло ситуацию. Было разослано сто тридцать приглашений. Я был в списке гостей, а вот Клара Сен – нет.

Карл Лагерфельд также получил приглашение и попросил меня его сопровождать. Не в качестве бойфренда, а в качестве смягчающего напряжение буфера. Мало кому удавалось одновременно и вращаться в кругу Карла Лагерфельда, и быть вхожим в окружение его соперника Ива Сен-Лорана. Это могла делать Палома Пикассо, мог и я.

Свадебная вечеринка проходила на открытом воздухе на острове в Булонском лесу. Все обратили внимание, что Карл пришел со мной, а не со своим бойфрендом Жаком де Баше. Ив был без ума от Жака и постоянно умолял Карла порвать с молодым красавцем. Может быть, удастся убедить Карла обменять Жака на гобелен или что-нибудь в этом роде? Все знали, что Ив без памяти влюблен и безутешен. Это не обсуждалось, но все были в курсе. Французы называют это frisson – трениями.

Мы провели этот вечер как снобы – величественно восседая за столом и ни с кем не общаясь. Ив всю ночь был под кайфом, переделывая бальное платье Бьянки Джагер от Zandra Rhodes: он срывал свежие папоротники и тут же прикреплял их к нему. Бьянка пребывала в состоянии тихой агонии, но не сопротивлялась. У Ива было огромное, чудовищное эго. Ему никто не отказывал.

С виду на балу все было корректно. Но как только появились наркотики, люди начали заниматься сексом прямо в лесу. Карл и я не хотели иметь ничего общего с этим развратом, мы уехали рано.

Следующим утром я улетел обратно в Нью-Йорк. Была середина лета, и я все еще обустраивался в новой квартире на Восточной Четырнадцатой улице. Свет у меня не работал – очевидно, я забыл оплатить счет за электричество перед отъездом в Париж. Было слишком жарко, чтобы выходить на улицу. Поэтому я лег спать.

Только на следующее утро по дороге на работу я узнал, что это было экстренное отключение электроэнергии из-за жары, которое до сих пор называют электрическим коллапсом 1977 года. Но все это не имело никакого значения. Меня прежде всего интересовала моя работа. Я пришел в офис WWD на Двенадцатой улице и получил свое следующее задание.



На прогулке по Пятой авеню в сшитом на заказ на Сэвил-Роу костюме Huntsman. Снято в декабре 1986 года, как я полагаю.

Фотография Артура Элгорта.



В саду Тюильри в апреле 1984 года я прошу Билла Каннингема сфотографировать нечто, привлекшее мое внимание. Пальто из шерсти с шелком Perry Ellis. Шляпа винтажная.



Фотография Артура Элгорта



С Бернадин Моррис из The New York Times на улице Риволи в Париже. Подкладка моего пиджака сделана из трех цельных платков Hermè s! Интересно, где сейчас этот костюм?

На каком-нибудь чердаке?

Фотография © The Bill Cunningham Foundation.

Все права, специально не предоставленные в настоящем документе, настоящим сохраняются за Лицензиаром.

IV

Умница и красавица Мэриан МакЭвой, редактор парижского WWD на протяжение долгих лет, возвращалась в Нью-Йорк, чтобы продолжить свою карьеру в качестве редактора моды The New York Times. После трех лет оттачивания моих навыков в WWD в Нью-Йорке я был идеальным кандидатом, чтобы сменить ее в Париже, как мне казалось.

Мистер Фэйрчайлд и Майкл Коуди, который больше всех поддерживал меня в WWD, разработали заключительный тест, прежде чем предложить мне работу Мэриан. Пока вся остальная команда отправилась домой на рождественские каникулы, меня оставили руководить подготовкой номера «In and out» («Тренды и антитренды»). Это была концепция, созданная самим мистером Фэйрчайлдом, и один из самых популярных номеров: он провозглашал, кто сегодня в моде, потому что выглядит стильно, а кто – нет из-за какой-то оплошности или, возможно, ссоры с мистером Фэйрчайлдом.

Я всю неделю сидел один в комнате для совещаний и отбирал фотографии и макеты, руководствуясь собственными инстинктами. Мистер Фэйрчайлд и мистер Коуди по возвращении одобрили весь номер без единой правки и комментариев. Так я получил повышение и стал парижским корреспондентом WWD, что означало огромный скачок по карьерной лестнице и полностью оплачиваемый переезд в Париж.

Через две недели я уехал из Нью-Йорка с тринадцатью разномастными чемоданами. Меня разместили в лучшем дуплексе скромного отеля Lenox на Левом берегу на улице Университэ, всего в трех минутах ходьбы от роскошных апартаментов Карла Лагерфельда в знаменитом отеле Pozzo di Borgo.

Едва прибыв холодным январским вечером, я оставил в номере свой багаж и направился навестить Карла. Затем мы поехали на такси в La Coupole, модное бистро, известное как излюбленное место фэшн-тусовки. В мою честь был устроен ужин.

_“ Карл и Ив когда-то давно были друзьями, но теперь между ними были frisson – прохладные отношения._”


В тот вечер я прятал за внешним самообладанием неуверенность и страх перед внезапными переменами в жизни, которые я сам согласился принять. В одном углу бистро собралась свита Лагерфельда, представители которой получали от него всяческую финансовую поддержку: Анна Пьяджи[11], ее бойфренд Верн Ламберт, Жак де Баше и Патрик Уркад, эксперт по французскому антиквариату, который курировал подбор коллекции для Карла. В противоположном углу на банкетке сидели Бетти Катру, Лулу де ла Фалез со своим мужем Таде, барон Эрик де Ротшильд и Ив Сен-Лоран. Обе компании делали вид, что не замечают друг друга, хотя им нравилось разглядывать другую сторону, поглощая квашеную капусту с сосисками или стейк тартар. Карл и Ив когда-то давно были друзьями, но теперь между ними были frisson – прохладные отношения. И все из-за любовных переживаний по поводу французского аристократа, красавчика Жака де Баше. Просто какая-то война Алой и Белой розы, интриги Версальского двора.

Я оказался между двух огней, словно под обстрелом. Каким-то удивительным образом мне было комфортно с моими новыми друзьями. Все главные лица были геями – это было ясно и никогда не обсуждалось. В этом мире не было жертв, только эго чрезвычайно высокого полета.

Я прилетел в Париж как раз вовремя, чтобы успеть на январские показы коллекций от кутюр 1978 года. Работы предстояло немало. Едва распаковав вещи, я отправился на превью коллекции Сен-Лорана. Мне посчастливилось быть свидетелем того, как готовилась эта, по моему мнению, последняя великая коллекция из созданных Ивом за всю жизнь.

В течение трех превью Ив показывал мне модели и рассказывал об источниках вдохновения и своем выборе тканей. По его словам, его вдохновила опера Гершвина «Порги и Бесс», которую он слушал в своем «Фольксвагене» по дороге на работу. Он был под большим впечатлением от того, как композитор передал образ жизни и стиль чернокожих южан. В интервью для WWD Ив сказал мне: «Я просто переосмыслил собственную классику через «Порги и Бесс». Я организовал съемку для WWD перед выходом коллекции – своего рода тизер, как когда показываешь суфле прежде, чем гости доедят горячее.

Эта коллекция Yves Saint Laurent от кутюр стала для меня первым большим показом. Я сидел в первом ряду в центре золоченого наполеоновского бального зала отеля Intercontinental. Был возведен подиум больше метра в высоту с аркой из роскошных лилий Касабланка, через которую выходили модели. Пока гости рассаживались, играла классическая музыка. Редакторы Vogue располагались в первом ряду справа, около окна. Любимые друзья Ива, такие как Бетти Катру и Катрин Денев, сидели на противоположной от меня стороне. Главные клиенты вроде светской львицы Сао Шлюмберже тоже сидели в первом ряду на самых удобных местах. Я прибыл в своем лучшем выходном костюме в полоску, морально готовый оценить, проанализировать и ухватить самую суть того, что было особенным в этом невероятном мире. Я навел лоск и шел на показ с огромной уверенностью в себе. В душе я благодарил Бога за то, что этот момент настал. Для меня это было высшее счастье.

Классическая музыка стихла, и из-за кулис зазвучала тема из «Порги и Бесс». Мелодия Summertime and the living is easy отзывалась в каждой клеточке моего существа. Затем вышли модели. Мне приходилось смотреть вверх, пока девушки дефилировали по подиуму, покрытому бежевым льном. Из-за высоких каблуков и шляп они почти касались головами хрустальных люстр в стиле Наполеона III, свисавших в центре зала. Кират Янг, невероятно элегантная модель из Индии, скользила по подиуму в драпированной атласной блузе, юбке с запахом и строгом шерстяном жакете мужского покроя. Муниа, блистательная чернокожая модель, демонстрировала шерстяной брючный костюм цвета бледно-розового пиона с укороченными по щиколотку брюками. Шоу чрезвычайно меня вдохновило!

В этой коллекции присутствовала гармоничная смесь мягких линий и строгих силуэтов. Джон Фэйрчайлд назвал ее «Бродвейским костюмом» за дерзость, оголенные щиколотки под укороченными брюками костюмов в мужском стиле и мягкие, струящиеся шифоновые блузы, изящные, серебристого цвета соломенные канотье и туфли на высоких каблуках с ремешком до щиколотки. Эти образы напомнили мне, как тети и двоюродные сестры одевались на службу в нашу семейную церковь на Маунтин-Синай-роуд. Каждое воскресенье превращалось в своего рода модное дефиле. Мое чувство стиля формировалось, пока я наблюдал за женщинами в церкви, поэтому эта коллекция меня особенно тронула. Ив никогда не был на юге Америки, но очень точно ухватил суть этого стиля. Он использовал смелые цвета, контрастные ткани, и модели демонстрировали эту одежду с особым настроением.

То, что я увидел на подиуме, зная об источниках вдохновения Ива, помогло мне глубже понять творческое начало истинного гения моды. После дефиле я поехал в офис и написал лучший с начала моей карьеры обзор. Я назвал его «Ив Сен-Лоран: на пике своего влияния». В нем говорилось: «Ив Сен-Лоран представил Бродвей, огни мегаполиса, Бурбон-стрит[12] и великий джаз в коллекции от кутюр, которая станет одной из самых значимых в его творчестве».

Близилась полночь, я был в офисе один. Набрав на старом шумном телексе текст под впечатлением от увиденного, я отправил его в Нью-Йорк и рухнул на заднее сиденье такси. Силы покинули меня, но в животе порхали бабочки – не от нервного возбуждения, а от того невероятного накала эмоций, свидетелем которого я сегодня стал. Я был частью фэшн-истории, работая на компанию, которой было важно мое мнение. Я знал, что, как только проснусь на следующее утро, мне позвонят Бетти Катру и Карл Лагерфельд, жаждущие узнать, что я увидел и почувствовал на показе Yves Saint Laurent. Мое сердце учащенно билось: это был момент, о котором я мечтал. Но я никогда не осмеливался предположить, что займу столь высокую позицию, будучи еще таким молодым, наивным и неискушенным. Я оказался на своем месте, там, где меня принимали. Здесь имел значение не мой черный цвет кожи, а мои мозги.

На следующий день мой обзор вышел на первой полосе и имел оглушительный успех. Ив сказал, что никогда еще модные критики не писали ничего лучше о его показах. Диана Вриланд прислала телеграмму, в которой восхваляла мои последние достижения и особенно обзор бродвейской коллекции. Мистер Фэйрчайлд был мной так доволен, что я снова получил повышение: редактор моды WWD и W по всей Европе.

В начале пути я шел один и никогда не показывал, насколько неуверенно себя чувствовал. Горделивая осанка отчасти мне в этом помогала. Я был высоким и стройным и нравился всем, с кем водил знакомство: Юберу де Живанши, Иву Сен-Лорану и более других Карлу Лагерфельду. Я был создан для города огней. Мои лучшие друзья были влиятельнейшими фигурами в парижском мире моды. Я шел рядом с титанами, преломлял с ними хлеб, присутствовал при аудиенциях в их золоченых гостиных, где они представляли свои дизайн-идеи. Для меня это было воплощением идеала. Каким далеким казался теперь маленький, полный расовых предрассудков Дарем в Северной Каролине, где начался мой путь и где я выжил исключительно благодаря ценностям, которые привила мне бабушка, а также благодаря вере и силе духа. Париж изобиловал яркими персонажами и тонкими интригами, распущенностью, наркотиками, скандалами – это было не похоже на мир, где я вырос. В Париже я был единственным чернокожим в первом ряду на показах от кутюр и прет-а-порте среди белых акул стиля.

Бетти Катру однажды заметила, что я «внезапно, за одну ночь стал королем Парижа». Я писал не покладая рук. В течение дня я встречался с дизайнерами, пробираясь сквозь толпу, чтобы познакомиться с самыми многообещающими и талантливыми. А потом виделся с ними же на вечеринках. После этого я мчался в офис штаб-квартиры WWD, чтобы к полуночи успеть напечатать свои репортажи обо всем увиденном и отправить их в Нью-Йорк для публикации в следующем номере. Я никогда не сомневался в том, что смогу быть лучшим журналистом и стилистом WWD в Париже. Они меня выбрали: Париж был у моих ног. Я всегда чувствовал, что Карл и Ив считались со мной и моим мнением.

У нас был свой, не вписывающийся в общие рамки стиль жизни, и мы соединялись, как молекулы, состоящие из атомов эго, гламура и власти. Я был неотъемлемой частью этого процесса.

Я не должен был стать редактором моды. Я не должен был оказаться в Париже и уж точно не должен был сидеть в первом ряду. Но все же я здесь.

_“ В Париже я был единственным чернокожим в первом ряду на показах от кутюр и прет-а-порте среди белых акул стиля._”


У меня нет иллюзий относительно того, почему люди тянулись ко мне. Да, я был неглуп, но, кроме того, я был близок с Карлом Лагерфельдом.

И мы еще больше сблизились за время моего пребывания в Париже. Мы созванивались по утрам почти каждый день перед его выходом из дома. Он любил общаться по телефону. Мы вместе обедали, ужинали, встречались на вечеринках, затем расходились по домам и снова висели по два или три часа на телефоне, прежде чем пойти спать. И с утра все это повторялось. Это было похоже на связь лучших друзей по колледжу. Наше общение всегда было легким и непринужденным, мы не вели серьезные скучные беседы. Карл всегда обращался со мной как с ровней.

Когда у нас не было возможности созваниваться, мы писали друг другу длинные обстоятельные письма, которые доставляли парижские курьеры, точно так же, как это делали люди сотни лет до нас. Карл очень любил канцелярские принадлежности: его бумага для писем была разработана и произведена специально для его нужд. В апартаментах Карла на улице Университэ была специальная кладовая, где хранились запасы писчей бумаги и конверты всех возможных размеров (другая кладовая была заполнена его огромной коллекцией жестких чемоданов Goyard). Из этих больших конвертов я доставал листы, исписанные его барочным почерком, который я быстро научился разбирать. Писать другу письма на бумаге было для него настоящим удовольствием. Годами мы либо общались по факсу, либо вели многочасовые разговоры по телефону.

Другие редакторы недоумевали: что Карл во мне нашел? Джун Вейр, старший редактор моды в WWD, спросила коллегу: «Что, скажите на милость, общего у Карла Лагерфельда и Андре?»

Люди думали, что мы были любовниками, но это не соответствует действительности и никогда не соответствовало. И любовником Дианы Вриланд я тоже не был, как утверждали многие злые языки. Почему-то всегда присутствует предубеждение, что если я чернокожий, то людей могут интересовать исключительно мои гениталии. Я видел Карла полуобнаженным лишь раз, мельком, когда он переодевался у себя в спальне и стоял в одних трусах и носках, не закрыв дверь. Мы действительно были очень близки, но не настолько близки.

Ближе к концу 1978 года я взял у Карла интервью для W, в котором он был откровенен, как никогда ранее. Он рассказывал в этом интервью: «Когда мне было четыре года, я попросил, чтобы мама в качестве подарка на день рождения наняла мне камердинера. Я хотел, чтобы моя одежда была подготовлена и я мог надевать все, что пожелаю, в любое время дня. С десяти лет я носил шляпы, высокие воротники и галстуки. Я никогда не играл с другими детьми. Я читал книги и день и ночь рисовал».

Карл восхищал меня своим бесконечным и неизменным уважением к технике и мастерству в своей профессии. И еще меня завораживало, как работает его ум, находивший пересечения мировой истории с историей современного кино, литературы, поэзии. Каждая минута, проведенная с Карлом, была мини-ликбезом: нас объединяла страстная тяга к знаниям. Он свободно говорил на французском, немецком, английском и итальянском языках. От него я узнавал обо всем на свете: от моды и мебели до истории. Я столько нового почерпнул для себя о Франции, о восемнадцатом веке. Карл был ходячей энциклопедией. Его библиотека насчитывала более пятидесяти тысяч книг, которые были аккуратно выстроены рядами на полках высотой до потолка в фотостудии на улице Лиль, дом семь. И он прочел большинство из них, если не все. Своим литературным образованием я во многом обязан Карлу. Он постоянно присылал мне книги, которые я, по его мнению, должен был прочитать. Многие из них я все еще храню.

Так случилось, что благодаря моей дружбе с Карлом я узнавал самые свежие и сенсационные новости о парижской жизни и мире моды от одного из самых авторитетных источников. Он также был автором великолепных высказываний: «Самое худшее, что может сделать фэшн-дизайнер, – это без конца болтать о своей креативности, о том, кто он, как развивается. Просто заткнись и делай свое дело». Мистеру Фэйрчайлду это очень понравилось.

* * *

Бетти Катру взяла меня под крыло в мой первый год в Париже. Хотя я нечасто ходил в то время в церковь, я всегда начинал утро с молитвы. А затем ждал, когда зазвонит телефон и я услышу этот низкий голос, тембром похожий на Лорен Бэколл[13], только на французский манер: «ТЕЕЕЕЕЕЕ-ЛИ! Как сегодня дела у моего ТЕЕЕЕЕЕЕ-ЛИ?» Она не пропускала ни одного утра и всегда звонила в одно и то же время. А затем я поднимался по маленькой лесенке на второй этаж моего номера, в ванную, где и начинал свой день. На завтрак мне подавали два теплых французских круассана, варенье и большой кофейник со вкуснейшим кофе со сливками.

К концу третьего месяца наших утренних бесед по телефону и моего пребывания в отеле Lenox Бетти научилась хорошо улавливать оттенки моего настроения.

«Ну, что у тебя случилось?» – спросила она, как заботливая мать двух дочерей, коей она и являлась.

«Ничего, все в порядке».

«Я же слышу по твоему голосу, что-то не так. Выкладывай!»

Три месяца я сдерживался и боялся кому-либо пожаловаться. Но в конце концов я сказал Бетти: мне осточертели континентальные завтраки в отеле. Они, кроме круассанов, варенья и масла, ничего не предлагали. Я изголодался по хорошему горячему завтраку, я скучал по дому и мечтал об омлете, беконе и булочках с джемом и сливочным маслом.

«ТЕЕЕЕЕЕЕ-ЛИ! Нужно просто попросить, и тебе приготовят такой завтрак. Ты серьезно? В этом все дело?»

Я никогда раньше не жил вдали от дома, в отеле, и не осознавал, что вежливые французские официанты принесут мне полноценный завтрак, если я об этом попрошу! Это было глупо и стало для меня эдаким культурным шоком. С того дня я получал на завтрак все, что бы ни пожелал.

Я никогда не чувствовал себя в Париже чужаком, но определенно нашлись те, кто меня так воспринимал. И за моей спиной велись разговоры. Я был уверен в себе, я знал, что делаю, и тщательно заранее готовился к интервью. Я чувствовал себя защищенным внутри круга избранных, в святилище высокой моды. В то время как многие в Париже избегали общения со мной по вопросам, не связанным с работой (по делам им приходилось со мной общаться, так как я был редактором WWD), Бетти Катру любила и ценила меня за то, какой я есть, а не за то, что я делаю. В модных кругах это было большой редкостью.

Бетти не преследовала никаких личных интересов и позволила мне близко познакомиться с Ивом Сен-Лораном. Ив, который любил повеселиться с Бетти, сбегал от подавляющего Пьера Берже и расслаблялся в зоне комфорта со своей подругой и «близнецом».

Однажды утром Бетти позвонила и сообщила, что мы в субботу встречаемся у Ива дома, откуда втроем пойдем в ночной клуб для геев Club Sept – она обо всем договорилась. Воодушевленный прекрасными отзывами, которые я дал о его коллекции в WWD, Ив условился с Бетти организовать нашу встречу без Пьера Берже, который хотел контролировать все аспекты жизни своего бывшего любовника. У Пьера временами были непростые отношения с Ивом. Они жили то вместе, то по отдельности, в разных холостяцких квартирах. Тем не менее они продолжали вместе работать на их общую империю.

Я был так взволнован. Что мы будем делать? Что мне надеть?

«Что ты наденешь?» – спросил я Бетти. Как глупо с моей стороны.

Конечно же, она будет в чем-то черном, позаимствованном из предыдущих коллекций Yves Saint Laurent. И тут мне пришла в голову идея: я попросил Бетти одолжить на вечер в Yves Saint Laurent великолепный стеганый жакет из золотой парчи с широкими рукавами, отороченными черной норкой, из осенне-зимней коллекции «Опиум». Я настаивал на том, чтобы она попросила привезти ей домой оригинальный образец из коллекции от кутюр, который я надену тем вечером. Идея показалась ей неудачной, но она согласилась.

В субботу около десяти вечера мы встретились в белоснежной библиотеке на первом этаже апартаментов Ива. Ив уже ждал нас, а на белом диване лежал золотой жакет. Бетти сказала Иву: «Андре мечтал его надеть!» Я примерил жакет, и, конечно же, он мне не подошел: я был слишком высок, хотя и строен. Жакет был рассчитан на женские плечи. Рукава были коротки сантиметров на двадцать. Я выглядел смешно. Бетти надела жакет, и он смотрелся ослепительно. Но на ней уже был черный брючный костюм Yves Saint Laurent. Похоже, не судьба была жакету увидеть свет.

_“ Люди думали, что мы были любовниками, но это не соответствует действительности и никогда не соответствовало._”


Пьер Берже всегда опасался, что Ив сойдет с катушек, если будет слишком много выпивать и кутить. Что и произошло тем вечером. Еще до выхода из дома Ива каждый из нас выпил по бутылке лучшей русской водки – безо льда, маленькими стопочками. Бетти и я видели Ива таким, каким его никто не должен был видеть: остроумным, бесшабашным и веселым хулиганом. Он смотрел на Бетти с улыбкой счастливого мальчишки, они напоминали мне брата и сестру из романа Жана Кокто «Ужасные дети» (Les enfants terribles). Мы по-французски обсуждали бродвейскую коллекцию и мой обзор. Она имела оглушительный успех, возможно поэтому Ив был в таком приподнятом настроении.

Пока мы болтали, внезапно поднялись клубы дыма: пепел с одной из сигарет Ива упал на подушки дивана! Ив курил не переставая, говорят, он мог выкурить больше ста сигарет за день. Мы потушили дым водой из ведра со льдом, едва избежав катастрофы. Справившись с задымлением, мы спрятали темный след от сигареты, перевернув подушку. Пьер ничего не узнает! Мы хихикали как дети, нашкодившие на школьном дворе.

Можно вообразить, как среагировал бы Джон Фэйрчайлд, если бы Пьер сообщил ему, что я участвовал в поджоге легендарной квартиры Ива – наполненной произведениями искусства и антиквариатом музейного качества. Я уверен, что меня, униженного и посрамленного, с позором отослали бы обратно в Нью-Йорк.

Итак, мы отправились в Club Sept и эффектно появились на танцполе на нижнем уровне. Нас встретили как VIP-персон и проводили в небольшой бар в глубине помещения, откуда мы могли наблюдать за происходящим. Там мы простояли около двух часов, не произнеся ни слова, глядя сквозь водочные пары, как танцует гей-тусовка со всего мира.

* * *

Карл Лагерфельд и Валентино устраивали вечеринки по случаю выпуска новых ароматов в один и тот же вечер весной 1978 года в Париже. Вечеринка Карла проходила в его квартире, и я решил сначала зайти к нему. Я не мог не пойти, но у Валентино мне тоже нужно было появиться, так как я освещал обе вечеринки на страницах WWD. Ротшильды, Брандолини – все ожидались там.

Палома Пикассо пришла на вечеринку к Карлу как его близкий друг. По большому счету, помимо меня, она была одной из немногих людей, кто мог дружить и с Карлом, и с Ивом. Наследница огромного состояния своего отца, Палома стала музой обоих дизайнеров. Она покупала свою бакелитовую бижутерию сороковых годов, винтажные шелковые платья и меха на лондонском рынке Портобелло-роуд и на парижском блошином рынке. Ив черпал вдохновение в ее стиле и создал целую коллекцию от кутюр весной 1971 года, задолго до моего появления на фэшн-сцене.

Когда я вошел в квартиру Карла, Палома подошла и взяла меня под руку. Она сделала второй круг, чтобы подхватить Карла, и завела нас обоих в гостевую ванную комнату, закрыв дверь.

Поскольку это была ванная комната в квартире Карла Лагерфельда, тесно там никоим образом не было. В ней даже была небольшая лестница, на ступеньках которой мы с Карлом и расположились в ожидании важных новостей.

«Мы собираемся пожениться! – воскликнула Палома. – И, Карл, я хочу, чтобы ты сшил свадебное платье». Мы вскочили, чтобы поздравить ее. Пришли ее жених – драматург Рафаэль Лопес-Санчес – и его друг из Буэнос-Айреса, Хавьер Арройэлло, и мы немедленно приступили к планированию того, что, несомненно, должно было стать грандиозным событием.

Конечно, я буду освещать свадьбу и приготовления к ней в WWD. Но просить Карла создать платье было смелым шагом. Чтобы сохранить мир, было решено доверить дизайн вечернего платья Карлу, а дневного туалета – Иву. Именно такой уровень дипломатии требовался, чтобы не налететь на подводные рифы в пучине фэшн-реальности.

В этой суматохе я потерял счет времени. Если я не появлюсь на вечеринке у Валентино, пропал материал для WWD. Проблема заключалась в том, что вечеринка Валентино была в Maxim’s и требовала black-tie дресс-кода. Мне нужно было ехать домой, через весь город, в четырнадцатый район, переодеваться и потом возвращаться на Правый берег в Maxim’s. Для этого уже было слишком поздно.

«По этим пробкам я ничего не успею!» – огорченно воскликнул я. Палома даже прервала обсуждение своих новостей, чтобы заняться моей проблемой.

«Пожалуйста, не переживай. Я найду, что тебе надеть», – сказал Карл. Он вошел в свою гардеробную и достал сшитый на заказ черный кашемировый халат в елочку с бледно-розовыми подбортами и черным поясом с бахромой вишнево-красного цвета. Очень в духе Оскара Уайльда. Я надел одну из белых рубашек Карла, запонки, черную бабочку и свои серые брюки. Выглядел я потрясающе, но очень экстравагантно. Я колебался.

«Ты уверен, Карл? – спросил я. – Я и так высокий чернокожий мужчина. Стоит ли мне появляться на приеме Валентино с вечерним дресс-кодом перед самыми шикарными дамами Парижа в халате?»

«Он тебе очень идет, Андре», – сказал Карл.

«Андре, ты в нем отлично смотришься», – охотно подтвердила Палома.

Решено. Если Карл Лагерфельд говорит, что я одет как надо, значит, я одет как надо. Я пошел в халате.

Вся элитная тусовка Парижа ахнула, когда я вошел в Maxim’s. Но не в одних трусах же я заявился. Халат был от Hilditch & Key и, по всей вероятности, стоил тысячи долларов. Они жаждали сенсации, им нужен был повод почесать языки. Позже мне рассказали, что сам Валентино нашел мой вид забавным. И все же нарушение правил строгого дресс-кода в те времена не одобрялось.

Тут же доброжелатели принялись названивать Джону Фэйрчайлду: как ваш репортер посмел заявиться в Maxim’s не в смокинге? Для меня это было незначительным отступлением от принятых норм.

На следующий день Бетти Катру позвонила мне, чтобы сообщить, что весь город только и говорит, что о моем халате.

«Я уже в курсе», – сказал я.

Тогда я этого не осознавал, но Бетти Катру, заступаясь за меня, ссорилась со многими своими шикарными друзьями. Благодаря ее вмешательству негативная реакция на мой гардероб постепенно развеялась. Парижский бомонд и высшее общество просто вынуждены были принять эту черную американскую фасолину.

Карла Лагерфельда эта история позабавила. Великая Анна Пьяджи позже написала в своей колонке в итальянском Vogue о скандале с моим халатом. Заметка сопровождалась цветной иллюстрацией Карла Лагерфельда.



Брак Паломы был зарегистрирован на гражданской церемонии в мэрии, где присутствовали только близкие друзья и родственники. Мы с Карлом пришли вместе. Там был Ив со своей свитой и Анна Пьяджи. На дневную церемонию Палома надела сшитый на заказ ансамбль из бродвейской коллекции Yves Saint Laurent: белый жакет, черную юбку, красную блузу и красную шляпу с пером авторства Ива. Она больше походила на Марлен Дитрих, чем на невесту.

Для вечернего приема Карл одел Палому в наряд цвета спелой вишни в форме двух сердец, в котором ее сфотографировали все журналы. Он устроил в честь молодоженов великолепный ужин в стиле восемнадцатого века в своем доме.

Дневные мероприятия я посетил в выданном мне Валентино льняном костюме, а вечерний комплект состоял из смокинга с фигурными лацканами и брюк, сшитых в Christian Dior, на авеню Монтень, где я приобрел его в кредит с большой скидкой. На мне также были слипоны с бантами, созданные на заказ Маноло Блаником.

Каждый, кто что-то представлял собой в Париже, присутствовал на свадебном ужине Паломы. Это был один из тех редких случаев, когда Карл Лагерфельд и Ив Сен-Лоран в буквальном смысле могли оказаться в одном пространстве одновременно. За столом собрались порядка пятидесяти человек, включая Ива и Пьера; Фреда Хьюза, прилетевшего из Нью-Йорка без Энди Уорхола; хореографа Сержа Лифаря и Анну Пьяджи, которая была доверенным лицом Карла во всем и какое-то время являлась его музой.

_“ Тогда я этого не осознавал, но Бетти Катру, заступаясь за меня, ссорилась со многими своими шикарными друзьями._”


Анна Пьяджи работала специальным фэшн-корреспондентом итальянского Vogue и считалась гуру итальянской моды. Первая чернокожая модель в истории Vogue появилась на обложке с подачи Анны Пьяджи в 1971 году (это была муза Кензо Кароль ла Бри). Гардероб Анны Пьяджи напоминал музейную коллекцию, и ее подход к пополнению этой коллекции строился на музейных принципах. «Должна сказать, что одеваться в винтажные туалеты с именитых аукционов дешевле, чем у парижских кутюрье. У меня есть платья, достойные быть выставленными в музеях, которые обошлись мне всего лишь в пятьдесят долларов», – рассказывала она мне в своем интервью для WWD. Анна могла сочетать фартук из McDonald’s с вечерним платьем Lanvin двадцатых годов. Очень эксцентричная дама, напоминавшая маркизу Казати[14]. Карл выпустил целый альбом сделанных им портретов Анны Пьяджи в ее винтажном гардеробе от кутюр.

Однажды она заявилась в La Palace, диско-клуб для геев, с корзиной мертвых голубей на голове. В попытке затмить Карла она пошла в район Les Halles и заказала целую корзину птичьих тушек. Голуби были любимым блюдом французских ресторанов. К полуночи птицы начали вонять! Я сидел рядом с ней, и мне постоянно приходилось отворачиваться, чтобы не ощущать запах. В конце концов я покинул ее и поспешил на танцпол.

Когда Анна была рядом, Карл вел себя более дерзко и одевался более вызывающе. На свадьбу он надел классический смокинг в комплекте с мушкетерскими ботфортами с отворотами у бедра. Это вызвало шоковую реакцию.

Но превзойти Анну Пьяджи было невозможно: на ней было грандиозное бальное платье из серебряного ламе 1919 года. Голову украшал никелированный шлем из оперного спектакля, отделанный белыми перьями райской птицы.

Встав, чтобы протиснуться между огромными квадратными столами, она прошла мимо канделябра с горевшими восковыми свечами. В одно мгновенье ее перья вспыхнули.