– Про ребенка я понимаю. Ты хочешь играть в семью. Но я не понимаю, как с этим связаны таблетки. Или то, что я без них обхожусь.

Он укоризненно покачал головой:

– Разве не очевидно? Мне нужна была женщина, с которой можно говорить. И в которую можно влюбиться.

Я долго таращилась на него, прежде чем выговорила:

– Влюбиться?

– Конечно. А почему бы нет?

Я попыталась было ответить, но не смогла. И правда, почему он не может влюбиться, если захочет?

– И у тебя получилось? – спросила я.

Боб долго смотрел на меня, потом раздавил косячок в пепельнице.

– Да, – сказал он. – Увы.

Влюбиться. Сидя в гостиной посреди ночи, я некоторое время обдумывала это древнее слово. Что-то в нем меня поразило. И лишь потом я поняла, что никогда его не слышала. Оно было из немых фильмов, из книг, но не из жизни, какой я ее знала. Саймон как-то сказал: «Любовь – обман», но больше я этого слова, кажется, не слышала. В интернате, где нас учили: «Быстрый секс лучше», оно даже не упоминалось. А тут передо мной робот с печальным молодым лицом и долгой-долгой историей красивым голосом говорит, что влюбился в меня.

Я отпила остывший кофе и сказала:

– Что для тебя значит «влюбиться»?

Боб ответил не сразу:

– Трепет в животе. И в районе сердца. Желание, чтобы тебе было хорошо. Одержимость тобой, тем, как ты наклоняешь подбородок и как иногда смотришь. Как держишь сейчас чашку с кофе. Как посапываешь ночью, когда я сижу здесь.

Я была потрясена. Такие слова я иногда читала и не обращала на них внимания. Даже не задумываясь над ними, я знала, что они как-то связаны с сексом и с тем, что в древности называли «семья», но в моей жизни такого нет и не может быть. И как такое может быть в «жизни» этого искусственного существа, этого элегантного гуманоида с его бурой кожей и курчавыми кератиноидными волосами? Этого лжечеловека, выращенного на фабрике. Без половых органов, неспособного пить и есть – манекена с бездушными карими глазами, работающего от батарейки. Что это за влюбленность, о которой он говорит: психическое нарушение, преследующее его и всю прометеевскую серию последних искусственных интеллектов, безумная сверхчеловечность обреченной партии Девятых моделей?

И все же, глядя на Боба, я готова была его поцеловать. Готова была положить руки на его широкие красивые плечи, прижаться губами к его влажным губам.

И тут я поняла – о Господи Иисусе Христе! – поняла, что плачу. Слезы бежали у меня по щекам. Я уронила голову на раскрытые ладони и зарыдала, как рыдала только в детстве, когда поняла, что в целом свете у меня никого нет. Сквозь меня словно пронесся мощный порыв теплого ветра.

Выплакавшись, я посмотрела на Боба. Лицо у него было спокойное, как, наверное, и у меня.

– А у тебя это бывало раньше? – спросила я. – Ты влюблялся?

– Да. Когда я… когда я был молод. Тогда среди людей еще были женщины, не одурманенные препаратами. Я любил одну из них. У нее что-то бывало такое в лице, иногда… Но я никогда прежде не пробовал жить с женщиной. Как мы с тобой сейчас живем.

– Почему я? Мне было хорошо с Полом. Мы бы создали семью. Почему ты выбрал меня?

– Ты – последняя, – сказал Боб, глядя мне в лицо. – Последняя до моей смерти. Я хотел восстановить свою спрятанную жизнь. Стертую память. Хотел, пока не умру, узнать, что такое быть человеком. Стремился к этому всю жизнь. – Он перевел взгляд на окно. – К тому же тюрьма будет Полу на пользу. Если он достаточно возмужал, то убежит. Ничто в мире уже не работает как следует: машины и роботы в основном ломаются. Если он захочет выбраться из тюрьмы, то выберется.

– Ты что-нибудь вспомнил? За то время, что мы живем вместе? Заполнил какое-нибудь белое пятно в своей памяти?

Боб покачал головой:

– Нет. Ни одного.

Я кивнула.

– Боб, тебе надо фиксировать свою жизнь, как делаю я. Наговорить всю свою историю на диктофон. Я ее запишу и научу тебя, как ее читать.

Он снова посмотрел на меня. Теперь его лицо казалось очень старым и грустным.

– Мне это незачем, Мэри. Я не могу забыть свою жизнь. У меня нет способа забывать. Это исключено.

– Господи, – сказала я. – Это должно быть ужасно.

– Да, – ответил он. – Это ужасно.

* * *

Как-то Боб спросил меня:

– Я дала тебе шанс. Единственный. Тюрьма не самое приятное, что может случиться с человеком, но это намного лучше, чем могила. Когда ты окажешься на глубине шесть футов, то уже не сможешь рассчитывать на окончание срока или досрочное освобождение.

– Ты скучаешь по Бентли?

Мужчина снова потащил девочку к краю.

Я ответила, не поднимая глаз от стакана с пивом:

– Стой! – взревела Пайн, стараясь поймать момент для удачного выстрела при помощи тритиевой подсветки прицела своего «Глока».

– Лишь пересмешник поет на опушке леса.

– Что-что? – удивился Боб.

Заднее кольцо прицела имело светящуюся тритиевую вставку, а переднее окружала белая нелюминесцентная краска. Точность была велика, но Пайн не могла стрелять. Она могла задеть девочку. Или указательный палец мужчины дернется, когда в него попадет пуля.

– Пол так говорил иногда. Когда я думаю о нем, я вспоминаю эту фразу.

Мужчина торжествующе улыбнулся, когда прочитал сомнения на лице Пайн.

– Повтори, – с неожиданным напором потребовал Боб.

– Лишь пересмешник поет на опушке леса, – сказала я.

– Ты не станешь стрелять. У меня козырь.

– Лес, – повторил Боб. И добавил: – «Мне кажется, я знаю, чей огромный лес». Вот эта строчка. – Он встал и пошел ко мне. – «Мне кажется, я знаю, чей огромный лес, но из своей глуши…»

Пайн посмотрела на девочку. Ладно, сейчас или никогда.

* * *

– Я играла в футбол. Но единственный гол я забила пяткой, и мяч влетел в ворота прямо между ногами вратаря. Могу спорить, ты играешь гораздо лучше меня.

Так что Боб наконец получил слово для стихотворения, которое не мог вспомнить больше ста лет. Я рада, что хоть чем-то ему помогла.

И Пайн посмотрела девочке в глаза, пытаясь передать ей то, что не могла произнести вслух.

– Заткни пасть со своим футболом, – зарычал мужчина. – А теперь в последний раз: опусти…

Правая нога девочка рванулась назад и вверх и ударила мужчину в пах. Он отпустил ее и согнулся от боли, пистолет выпал из его руки.

– Ах ты маленькая сучка… – простонал он, и его лицо стало красным как свекла.

Задыхаясь, он рухнул на колени.

Пайн тут же метнулась к нему, ударом ноги отбросила его пистолет себе за спину, схватила девочку за руку и оттащила назад, в безопасное место.

На этом все должно было закончиться. Пайн держала в руках пистолет, а мужчина лишился оружия. И заложницы. Финальный свисток. Дело сделано.

Но нет. Потому что мужчина, наконец, выпрямился, посмотрел на Пайн и сплюнул.

Бентли

– Думаешь, сумела меня взять? У меня девять жизней! – Он бросил яростный взгляд на девочку, которая смотрела на него с отвращением. – Я уже не помню, сколько таких, как ты, я поимел, а потом нарезал на куски и отдал диким животным. Я выйду на свободу и сделаю это еще много раз. Ты меня слышишь, сука из ФБР?

Зима, наверное, подходила к концу, потому что после моего ухода с тостерного завода уже ни разу не было так холодно. И я больше не болел, хотя еще чувствовал слабость, когда покидал этот недобрый приют.

Пайн прекрасно понимала, что ей не следует поддаваться на провокацию. Но она уже приняла решение.

Теперь я шел быстрее, еда, прихваченная на заводе, хоть и невкусная, придавала мне сил. Я по-прежнему находил моллюсков. И сумел отогнать чайку от рыбы, которую та только что поймала. Рыбного супа хватило на три дня. Я не просто оправился от болезни, а стал гораздо здоровее. Более крепким и жилистым; мог весь день идти ровным шагом, не уставая. Теперь я позволял себе думать про Мэри Лу и про то, что, может быть, и правда сумею ее найти. Однако я понимал, что идти еще долго, хоть и не знал сколько.

Посмотрела на небо, где сияла желто-красная луна.

И вот как-то я взглянул перед собой и увидел дорогу, которая шла к берегу через луг.

Первая полная луна после осеннего равноденствия, которую также называют кровавой или луной охотника.

Или, точнее, луной хищника, и сейчас хищником стала я.

Я подбежал к ней и увидел древний растресканный асфальт, местами заросший сорной травой. И тем не менее по нему можно было идти. Я двинулся по дороге прочь от берега.

Пайн убрала пистолет в кобуру и шагнула вперед.

Она мысленно представила, что на нее смотрит великан Дэниел Джеймс Тор. Заклятый враг, порождение кошмаров. Но теперь она заставит его исчезнуть.

И внезапно в зарослях бурьяна рядом с крошащейся дорогой я заметил то, чего никогда в жизни не видел: дорожный знак. Я обращал на них внимание в фильмах, читал о них в книгах, но ни одного еще не встречал в реальности. Он был из выцветшего зеленого с белым пермопласта. Грязь и вьющиеся растения почти скрывали буквы, но, отодвинув растения, я смог прочесть:

Мужчина торжествующе ухмыльнулся.

– Ты только что сделала огромную ошибку! – крикнул он.

МУНИЦИПАЛИТЕТ
ПЕРЕКОР


– Неужели? – спросила она, понимая, каким будет его ответ.

– На случай, если ты не поняла, я мужчина. – И он бросился на нее, как разъяренный бык.

Я долго смотрел на знак. И от мысли, что я вижу такую древнюю вещь здесь, в слабых лучах весеннего солнца, меня пробрала дрожь.

Через мгновение он отшатнулся с окровавленным лицом после сокрушительного удара сапога на длинной правой ноге.

Взяв Барбоску на руки, я быстро пошел по дороге.

– На случай, если ты не понял. Я намерена выбить из тебя дерьмо.

Сразу за поворотом мне открылась неглубокая долина, и в ней, полускрытая деревьями и кустами, россыпь пермопластовых домов, числом, может быть, около пяти сотен. Дома стояли на заметном расстоянии один от другого, разделенные улицами и тем, что, наверное, раньше было скверами. Однако нигде я не различал и малейшего признака жизни. В центре города стояли два больших здания и огромный белый обелиск.

Она нанесла ему удар ногой в подбородок с такой силой, что он оторвался от земли. Удар ребром ладони, нанесенный точно в переносицу, заставил мужчину взвыть от боли, и он рухнул на спину, словно на него опустилась кувалда.

Ближе к городку мне пришлось пробиваться через заросли шиповника и жимолости, на которых еще не начали распускаться листья. Отсюда уже было видно, что дома, возможно прежде выкрашенные в яркие цвета, все выгорели до одинакового желтовато-белого.

Однако схватка на этом не закончилась, Пайн уселась на него верхом, легко прижав руки к бокам, а затем обрушила на него серию ударов – кулак, локоть, предплечье, ладонь, используя все техники, которым ее обучали на занятиях по смешанным боевым единоборствам и рукопашному бою.

Я вошел в Перекор со страхом. Даже Барбоска, похоже, нервничала: извивалась и царапала лямки рюкзака. Я нашел полузаросшую дорожку между домами и зашагал по ней. Фасады зданий полностью скрывались за растительностью; я не видел, есть ли у них веранды. Лишь у немногих можно было разглядеть двери, скрытые бурьяном и жимолостью.

Казалось, гнев, который она сдерживала почти тридцать лет, вырвался на свободу. Она чувствовала, как ломаются хрящи и кости лица, и одновременно слышала ангела ФБР, сидевшего у нее на плече и кричавшего, что она нарушает все правила Бюро. Однако Пайн не могла остановиться.

Я шел к обелиску. У меня было чувство, что так правильно.

Сначала мужчина пытался сопротивляться, но потом потерял сознание, и его лицо стало быстро превращаться в кровавую пульсирующую массу. Она уловила идущую от него вонь, которая смешивалась с ее собственным потом. Это было тошнотворно и одновременно возбуждало.

У одного дома к двери можно было подобраться. Я поставил Барбоску на землю и пробился через кусты шиповника. Правда, поцарапался немного, но почти этого не заметил, настолько сильным было ощущение сна или гипнотического транса.

Оборвав ползучие плети, я сумел открыть дверь и с некоторым страхом вступил внутрь. Передо мной была большая пустая комната. Абсолютно пустая. Сквозь грязные пластиковые окна, покрытые разводами плесени, сочился тусклый свет.

Наконец уставшая Пайн медленно поднялась на ноги, ее лицо побледнело, руки и ноги слегка дрожали. Она вдруг почувствовала отвращение из-за того, что сделала, а ангел ФБР снова уселся у нее на плече. Пайн выдохнула, посмотрела на свои окровавленные руки и рукава пиджака, вытерла руки о брюки и подошла к девочке, но та отпрянула при ее приближении. Пайн остановилась, ей стало стыдно, что девочка ее испугалась.

Непрозрачный пермопласт – самый долговечный, самый мертвый материал, придуманный человеком. Комната была одним огромным пермопластовым кубом, розовым, скругленным на углах и совершенно пустым. Ни намека, что здесь кто-нибудь жил, но я понимал, что это особенность пермопласта. Люди могли обитать здесь сто синих и не оставить никакого следа: ни царапин на полу, ни отпечатков рук на стенах, ни пятен от дыма на потолке, ни затертости, указывающей, что здесь играли и резвились дети, а вон там стоял любимый семейный стол.

– Ты в порядке? Он не причинил тебе вреда? Он что-то успел с тобой сделать?

Почему-то я крикнул: «Есть кто-нибудь?» Эта фраза запомнилась мне из фильмов.

Она покачала головой.

Даже эха не было. Я с грустью вспомнил о людях в фильме, которые пили из больших стаканов и смеялись. «Лишь пересмешник поет на опушке леса». Я вышел наружу. Барбоска меня ждала, и я взял ее на руки.

Когда сирены зазвучали совсем рядом, девочка посмотрела на мужчину.

Мы направились к обелиску. Ближе к нему дорога стала шире и ровнее, так что до двух зданий и обелиска мы добрались быстрее, чем я ожидал.

– Он… умер? – спросила она.

Сам обелиск был белее желтоватых домов. Основание у него было квадратное, со стороной футов шестьдесят, и он вздымался футов на двести. Больше всего это походило на Вашингтонский монумент, который я видел во многих фильмах и книгах: все, что осталось от города Вашингтона в округе Колумбия.

– Нет. Просто… без сознания. – Впрочем, Пайн не была в этом уверена. Она присела на корточки. – Как тебя зовут?

Двустворчатая стеклянная дверь в основании обелиска лишь частично заросла синими вьюнками; обойдя его, я увидел еще по двери с каждой стороны. И на четвертой стороне, высоко над головой, были большие выступающие буквы:

– Холли.

ПОЛНОСТЬЮ БЕЗОПАСНОЕ УБЕЖИЩЕ
И ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР
НИЖЕ ЭТОГО ЩИТА
НИЧТО НЕ УГРОЖАЕТ ЖИЗНИ
МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ: ПЕРЕКОР


– Холли, ты совершила очень храбрый поступок. Ты поняла, что именно я от тебя хотела. Это поразительно.

Я прочитал надпись дважды. Что за «щит»? Сам обелиск? Или щит за дверями?

– У меня три брата. – Холли слабо улыбнулась. – Когда они начинают ко мне приставать, я могу сильно врезать.

Поставив Барбоску на землю, я стал проверять двери. Третья открылась без труда.

Пайн положила руку девочке на плечо и сжала его.

– Я так рада, что с тобой все в порядке, – сказала она.

За ней был вестибюль. Через стеклянные двери внутрь проникал свет. Широкие лестницы уходили вниз по обе стороны от меня, еще одна, узкая, вела наверх. После недолгого раздумья я зашагал вниз по левой. Через шесть или семь ступеней, как раз когда стало темновато, на желтых стенах справа и слева зажглись неяркие лампы. На одной стене было написано:

– Вы действительно агент ФБР? – спросила Холли.

УРОВЕНЬ БАРЬЕРА УДАРНОЙ ВОЛНЫ


– Да.

Еще через шесть-восемь ступеней включились следующие лампы. Здесь стены были другого цвета – серые, и на одной из них я прочел:

– Я не знала, что девушек туда берут. Я думала, такое бывает только, ну, вы знаете, по телевизору.

УРОВЕНЬ РАДИАЦИОННОГО БАРЬЕРА


– Девушки могут делать все, что захотят. Никогда в этом не сомневайся.

Лестница вывела меня в огромный длинный коридор. При моем приближении засветились стеклянные розовые люстры и таблички:

Пайн выпрямилась, когда полицейские машины со скрежетом тормозов остановились в нескольких футах от них. Она посмотрела на окровавленного мужчину, неподвижно лежавшего рядом, потом достала свои документы и направилась к полицейским, чтобы объяснить, что произошло, в том числе причины, по которым она избила мужчину до полусмерти.

БЕЗОПАСНАЯ ЗОНА. ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР


И это может стать концом не слишком специального агента Этли Пайн.

Внезапно заиграли флейты и гобои, тихо и мелодично. Примерно в пятидесяти ярдах передо мной из круглого водоема взметнулся и зажурчал фонтан воды. В нем заиграли синие, зеленые и желтые огоньки.

Глава 3

Я в изумлении подошел к фонтану. Барбоска спрыгнула с моих рук, подбежала к водоему и, свесив голову, принялась лакать.

Пайн подошла к запертой двери своего офиса в Шеттерд-Рок, штат Аризона, ближайшего к Большому каньону города. Эта ландшафтная жемчужина являлась единственным природным чудом в мире, находившемся в Америке, и Пайн обладала юрисдикцией над всеми федеральными преступлениями, совершенными здесь. Ее помощница, Кэрол Блюм, сидела за письменным столом в маленькой приемной. Ей было немногим за шестьдесят, и она проработала в Бюро несколько десятилетий на самых разных должностях. Мать шестерых взрослых детей, которые жили довольно далеко, приходила на работу рано, а уходила поздно. Как-то она сказала Пайн, что ФБР теперь стало ее жизнью, а хобби у нее не имелось. Она была высокой и привлекательной, с неизменно безупречной прической, почти не пользовалась макияжем, не носила ювелирных украшений и предпочитала строгую одежду.

Я медленно подошел, зачерпнул горстями прохладную свежую воду, поднес к обветренному лицу и понюхал. Она была прозрачная и чистая. Я пил и пил, а потом умылся.

– Как прошла твоя тренировка? – спросила Блюм.

Обычно Пайн на рассвете занималась в небольшом зале в центре Шеттерд-Рок, куда любили приходить любители тяжелой атлетики, сторонники минималистского стиля. Здесь отсутствовали кондиционеры, модные устройства, никто не надевал костюмов из спандекса. Только грифы, огромные стальные блины, стонущие люди, с яростью поднимавшие тяжести.

Борта водоема были выложены тысячами квадратиков серебристой плитки, разделенных тонкими полосками цемента, а под водой я увидел огромную мозаику: горбатый кит из черной, серой и белой плитки, выгнутый и пускающий струю из ноздрей.

И очень много пота.

Фонтан бил из группы трех черных резных дельфинов, стоящих на хвостах. Что-то похожее попадалось мне в иллюстрированной книге «Фонтаны Рима». Я стоял и смотрел на серебристую кромку, на огромного мозаичного кита, на дельфинов, на бьющую вверх струю, слушал музыку, чувствовал на лице водяную пыль, и от этого всего волосы у меня зашевелились, а по телу побежали мурашки.

– Сегодня утром у меня не получилось. Вчера я вернулась из Колорадо позднее, чем рассчитывала, и решила утром поспать подольше. Предыдущая ночь вышла беспокойной. И меня никак не отпускает тревога.

Это было будто смотришь, как птица над морем поворачивает в полете, или на бушующий серый океан, или на красивое, замедленное падение Кинг-Конга.

Блюм с беспокойством на нее взглянула.

За фонтаном большой коридор заканчивался как буква Т. Вправо и влево вели двустворчатые двери. Над левой было написано:

– А в чем дело?

УБЕЖИЩЕ
ВМЕСТИМОСТЬ 60 000


– Зайдем в мой кабинет, я расскажу «замечательную» историю. О, кстати, возможно, у тебя появится новый босс.

А над правой:

ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР


Лицо Блюм оставалось таким же спокойным. Пайн нравилось, что этой женщине никогда не изменяло хладнокровие. За долгие годы работы в Бюро она успела многое повидать.

– Хочешь кофе? – спросила Блюм.

– Кэрол, ты не должна варить мне кофе, – проворчала Пайн. – У нас вырабатывается неправильный стереотип.

Когда я подошел, дверь открылась сама, и я оказался в большом белом, выложенном плиткой коридоре. По обеим сторонам были магазины, гораздо больше, чем я видел за всю жизнь. Витрины с выставленными товарами встречались и в Нью-Йорке, и в университете, где я преподавал, но с такими масштабами и с таким изобилием я столкнулся впервые.

– Нет ничего дурного в моем предложении сделать тебе чашку кофе. Вот, если бы ты потребовала кофе, я бы почувствовала себя иначе. Я помню множество агентов мужчин, которые не раз устраивали скандалы из-за этого правила.

Первый магазин назывался «Сирс»; его высокие, закругленные сверху витрины ошеломляли немыслимым разнообразием товаров. Более половины составляли вещи, каких я прежде не встречал. Попадались и знакомые, но цветные шары, электронные приборы и загадочные яркие предметы могли, на мой взгляд, с равным успехом быть игрушками или оружием.

– И что ты делала, когда такое случалось?

Я открыл дверь и ошарашенно вступил в магазин. Эту его часть целиком занимала одежда. Вся она была на вид новая, свежая, в прозрачной упаковке, сохранившей ее на много лет.

– Уделяла больше внимания их обучению.

Моя собственная одежда изорвалась и обветшала, так что я начал подыскивать себе новую.

Она подошла к кофеварке «Кьюриг», стоявшей на шкафу у стены, и включила ее, одновременно доставая кофе с полки.

И вот, соображая, как снять прозрачную упаковку с синей куртки, которая по виду была точно на меня, я взглянул на кафельный пол у себя под ногами.

Когда она вошла в кабинет Пайн с чашкой горячего кофе в руках, та уже сидела за письменным столом. Блюм поставила чашку рядом с ней, а сама села напротив своего босса.

На плитке темнели грязные отпечатки подошв. Вроде бы свежие.

Офис недавно отремонтировали, хотя Пайн и сказала строителям, чтобы они не трогали две вмятины на стене. Первая появилась там, когда человек, которого она допрашивала, попытался ее ударить. Он промахнулся, и его кулак врезался в стену. Вторая вмятина осталась после того, как Пайн швырнула посетителя головой в стену. Именно Блюм предложила ее не трогать, сказав, что такая картина стоит тысячи слов.

Я встал на колени и потрогал отпечаток рукой. Грязь была чуть влажная.

– Итак? – спросила Блюм. – Что произошло?

Я выпрямился и огляделся. Вокруг были только вешалки с одеждой, а за ними – бесконечные стеллажи с разноцветными товарами. И никакого движения. Я снова взглянул на пол. Следы были повсюду – и свежие, и старые. Следы разной формы и разного размера.

Пайн сделала глоток кофе.

Барбоска куда-то ушла. Я стал ее звать, не дозвался и отправился на поиски, шагая между вешалок с некоторой опаской. Что, если люди, оставившие следы, еще здесь? С другой стороны, чем мне угрожают другие люди? Или даже роботы? Погони за мной не было, ни детекторы, ни кто другой меня вроде не искал. И все же я был напуган. «Струхнул», как выразился бы «Словарь сленга».

– Пока я находилась в Колорадо, прозвучал «сигнал Эмбер». Я оказалась рядом и сумела догнать похитителя. И не дала ему сбежать с очаровательной маленькой девочкой по имени Холли.

Барбоска обнаружилась на прилавке, где жадно ела сушеную фасоль из вскрытой коробки, которая стояла рядом с сотнями таких же невскрытых. Барбоска громко мурлыкала, и я слышал, как она хрустит фасолью. Я взял соседнюю неоткрытую коробку; кошка на меня даже не взглянула. Удивительно – я никогда такого не видел на упаковках с едой! – но на коробке были буквы:

– Но это же замечательно, агент Пайн. Тебя ждет награда. Какие тут могут быть проблемы?

– Ну, дело в том, что я немного увлеклась, когда пыталась взять его под контроль.

ФАСОЛЬ ПЕСТРАЯ ОБЛУЧЕННАЯ И СТАБИЛИЗИРОВАННАЯ
СРОК ГОДНОСТИ ШЕСТЬ ВЕКОВ
БЕЗ ДОБАВОК


– Увлеклась? В каком смысле? – удивилась Блюм.

На картинке была исходящая паром тарелка фасоли с ломтиком ветчины сверху, однако фасоль, которую жадно уплетала Барбоска, выглядела сухой, сморщенной и неаппетитной. Я сунул руку в коробку и вытащил пригоршню. Барбоска оскалила зубы, но сразу вернулась к еде. Я сунул одну фасолину в рот и стал жевать. Оказалось не так уж плохо, а я был голоден, так что высыпал в рот и остальное. Жуя, я стал разглядывать запечатанные коробки, гадая, как их открыть. Сверху была инструкция: нажать на белую точку и потянуть за красный язычок, поворачивая. Я перепробовал все возможные комбинации, но коробка так и не открылась. К тому времени, как я закончил жевать свою фасоль, Барбоска уже прикончила остальное. Есть хотелось ужасно, невскрываемая коробка приводила меня в бешенство. Я – единственный в мире, способный прочесть инструкцию, и все равно ничего сделать не могу.

– Сейчас он в больнице, и, среди прочего, у него проломлен череп, – со вздохом ответила Пайн.

Тут я вспомнил, что по дороге видел полку с разными инструментами, и направился туда. Голод и досада прогнали страх, так что я уже не крался, а шел твердо. Там нашелся топорик, совсем как в фильме «Женоубийца на воле», только в прозрачной упаковке, которую я тоже не мог открыть.

– Я уверена, ты сделала то, что была должна.

– На самом деле мне не следовало его избивать.

Ярость только усилила желание добраться до фасоли. Я попытался разорвать упаковку зубами, но она оказалась слишком прочной. Тут я увидел стеклянную витрину с какими-то коробочками, подошел к ней и с размаху ударил топориком по стеклу. Оно разлетелось. Несколько зазубренных осколков осталось в раме витрины, я проткнул одним упаковку и потянул. Таким образом мне удалось освободить топорик.

– А почему ты так поступила?

Я вернулся к коробкам и принялся рубить одну из них топориком, пока фасоль не посыпалась наружу. Я положил топорик на прилавок и стал есть.

– Он попытался меня атаковать, и… весь мой негатив вырвался.

Как раз когда я отправил в рот третью пригоршню, за спиной у меня раздался бас:

– Негатив?

– Чего это ты тут делаешь, мистер?

– Я встречалась с Тором.

Я быстро обернулся. Перед мной стояли рослый темнобородый старик и грузная женщина. Оба держали на поводке по очень крупной собаке, и у обоих было по длинному мясницкому ножу. Собаки были белые – альбиносы, наверное, – и с красными глазами. Они смотрели на меня так же пристально, как и люди.

– Значит… возможно, ты атаковала Тора?

Барбоска у меня за спиной выгнула спину и оскалилась на собак. Я понял, что они, скорее всего, смотрят не на меня, а на нее.

– Я могла остановиться. Мне следовало остановиться.

Люди были старше меня и крупнее. Их взгляды безусловно нарушали мое личное пространство, но были скорее любопытными, чем враждебными. А вот длинные ножи пугали.

– Но ты же сказала, что он на тебя напал.

У меня все еще был полный рот фасоли. Я прожевал и ответил:

Пайн покачала головой.

– Я ем. Я голоден.

– После того, как девочке уже ничего не угрожало, я сознательно обострила конфликт.

– То, что ты ешь, – сказал мужчина, – принадлежит мне.

– Однако оценить твои действия в поле в такой момент будет совсем не просто.

– Нам, – поправила женщина. – Семье.

Семье. Никто еще при мне не употреблял этого слова. Кроме как в кино.

– Бюро постоянно «оценивает» подобные действия, Кэрол.

Мужчина, не обращая на нее внимания, спросил:

– Это правда, – согласилась Блюм.

– Ты из какой части Семиградья, мистер?

Послышался стук во внешнюю дверь, и женщины переглянулись.

– Не знаю, – ответил я. – Я из Огайо.

– Волки уже у дверей? – спросила Пайн.

Через несколько минут Блюм привела в офис Пайн мужчину. Его звали Клинт Доббс, и он возглавлял ФБР в Аризоне. Ему было около пятидесяти, рост примерно шесть футов, приличное брюшко, седеющие волосы. Он находился настолько выше Пайн в иерархии, что она встречалась с ним только в тех случаях, когда происходила катастрофа. Она решила, что наступил именно такой момент. Однако ее удивило, что он приехал один. Обычно Доббс путешествовал в сопровождении нескольких агентов. «Интересно, почему сейчас все иначе», – подумала она.

– Может, он из Юбенка, – вмешалась женщина. – С виду похож на Демпси. Они все худые.

Доббс сел на стул напротив Пайн, которая встала, как только увидела начальника. Когда Блюм поднялась, чтобы уйти, Доббс махнул рукой.

– Ты можешь остаться, Кэрол.

Блюм быстро взглянула на Пайн, но осталась стоять возле письменного стола.

Я кое-как проглотил остатки фасоли.

– А может, Свишер, – сказал мужчина. – Из Ошен-сити.

Доббс бросил непроницаемый взгляд на Пайн.

Внезапно Барбоска развернулась и рванула по прилавкам прочь от собак – я в жизни не видел, чтобы она бежала так быстро. Собаки, натягивая поводки, следили за ней. Мужчина и женщина не обращали на нее внимания.

– Садись, – сказал он.

– Ты из семи городов, но из какого? – спросил мужчина. – И почему, в нарушение закона, ешь нашу еду?

– Полагаю, речь пойдет о том, что произошло вчера вечером, – сказала она.

– И зачем оскверняешь наше святилище? – добавила женщина.

– Нет, если только ты не успела вышибить мозги еще кому-нибудь, о чем мне пока неизвестно, – резко сказал он.

– Я никогда не слышал про семь городов. Издалека, здесь проходом. Я был голоден, увидел это место и вошел. Не знал, что это… святилище.

– Нет, сэр, – тихо ответила Пайн. – Всего одному.

Женщина вытаращила глаза:

Доббс кивнул.

– Ты вошел в церковь живого Бога и не узнал ее?

– Парень, которого ты поймала, известный педофил, его зовут Клиффорд Роджерс. Он вышел из тюрьмы всего шесть месяцев назад. Выпущен досрочно, сидел за похищение и изнасилование девятилетней девочки. Провел за решеткой всего девятнадцать лет. Очевидно, судебная система рвется по швам. Адвокат грязного мерзавца уцепился за какую-то нестыковку и сумел добиться своего. Кроме того, Роджерс подозревается в убийстве восьмилетней девочки, совершенном через две недели после того, как он оказался на свободе. Однако ее тело найти не удалось, и его пришлось отпустить. На самом деле, речь идет еще о четырех жертвах, погибших более тридцати лет назад. Он настоящее чудовище, но закон никак не мог это доказать – за исключением обвинения в изнасиловании. Он похитил девочку, которую ты спасла, прямо с футбольного матча. Она была бы уже мертва, если бы ты не вмешалась. А теперь она дома, с семьей.

Я оглядел вешалки с яркой одеждой, стеллажи с затянутыми в пленку товарами, ружьями, клюшками для гольфа, электронными приборами и сказал:

– Роджерс пришел в сознание? – спросила Пайн.

– Это не церковь. Это магазин.

– Да.

Они довольно долго молчали. Одна собака устала смотреть в ту сторону, куда убежала Барбоска, легла на пол и зевнула. Другая стала обнюхивать мужчине ноги.

– И?

Наконец мужчина сказал:

– Он говорит, что ты избила его почти до смерти без всякой на то причины, – сказал Доббс.

– Ты кощунствуешь. Ты уже совершил кощунство, когда без разрешения ел святую еду.

– В самом деле?

– Извините. Я не знал…

– А что скажешь ты? – поинтересовался Доббс.

Он шагнул вперед, сильной рукой схватил меня за плечо и приставил нож мне к животу. Женщина, очень проворно для такой толстухи, шагнула к прилавку и взяла мой топорик. Думала, наверное, что я буду им обороняться.

– Я делала свою работу. Быть может, слишком усердно.

– Понятно.

Я был напуган и молчал. Мужчина убрал нож за пояс, обошел меня, свел мои руки за спиной и велел женщине принести веревку. Та свернула в другой ряд, где был большой моток синлоновой веревки, ножом отрезала от него кусок и оставила там топорик. Потом вернулась и связала мне руки. Собаки лениво за нами наблюдали. Мой страх постепенно сменился каким-то даже спокойствием. Я видел такие сцены по телевизору и сейчас чувствовал себя так, будто наблюдаю со стороны, а мне ничего на самом деле не угрожает. Сердце колотилось как сумасшедшее, меня била дрожь, но разум словно плыл над происходящим. Я гадал, где Барбоска и что с ней будет дальше.

– Он считает иначе?

– Что вы со мной сделаете? – спросил я.

– Меня не слишком интересует, что говорит этот тип, – ответил Доббс, что удивило Пайн, ведь обычно ее начальник действовал в точном соответствии с инструкциями.

– Я исполню Писание, – сказал мужчина. – Изрекающий хулу на мою святую обитель да будет ввержен в озеро неугасимого пламени.

– Он подал на меня жалобу?

– Иисусе Христе! – воскликнул я, сам не зная почему. Возможно, оттого, что мужчина говорил библейским языком.

– Что ты сказал? – спросила женщина.

– Несомненно, собирается.

– Я сказал: «Иисусе Христе».

– От кого ты слышал это имя?

– Ну, он еще может передумать, – вмешалась Блюм.

– Я знаю его из Библии. – Я не стал упоминать Мэри Лу и женщину, которая при самосожжении выкрикнула имя Иисуса.

Доббс бросил на нее пристальный взгляд.

– И что ты имеешь в виду, Блюм?

– Из какой Библии?

– Шесть лет назад, история со специальным агентом Вурхисом из Тусона.

– Он лжет, – сказал мужчина и обратился ко мне: – Покажи мне эту Библию.

– У тебя хорошая память, – заметил Доббс.

– У меня ее уже нет. Мне пришлось оставить ее в…

– Там было достигнуто взаимопонимание. Агент Вурхис сделал то, что следовало. И с тех пор принес немало пользы, – добавила Блюм.

Мужчина посмотрел на меня в упор и ничего не сказал.

– Что он сделал? – спросила Пайн.

Они повели меня по большому коридору с фонтаном мимо магазинов, ресторанов, салонов для медитации и какого-то заведения с вывеской: