— Дело в том, как он это сказал, сэр…

— Превозмогая боль, наверное. Вот только это не согласуется с подписанным им же признанием, черт подери, а у нас и так головной боли хватает.

— Сэр.

— Джеймс говорит, ты не очень хорошо разглядел поджигательницу…

— Не очень, сэр.

— Удобно.

— Для кого?

— Для нее. Криминалисты еще роются в мусоре, но, похоже, классика жанра. Зажигательная смесь. Стеклянные бутылки с керосином.

— Самодельные гранаты.

— Две порции коктейля Молотова. Кто-то вломился в заведение и решил угостить посетителей выпивкой. Всех разом. Швырнули в палату и закрыли дверь…

В свое время я видел, как бутылки с зажигательной смесью кидали в полицейские фургоны, поэтому поморщился, представив, каково это — оказаться в замкнутом пространстве с такой штукой.

— Выкладывай, — сказал Паррс. — Что, по-твоему, тут произошло?

— Ответ на поверхности: друг или родственник одной из жертв Вика, некто, связанный с семьей Муров, решил, что это — последний шанс отомстить. Насколько я знаю, Вик впервые со времени ареста оказался вне тюрьмы. Этот кто-то проведал об этом и решил рискнуть.

— Вполне правдоподобно.

— Незадолго до происшествия мы увидели воскресный выпуск «Мейл». Фотографию сняли тайно. Она и могла привести убийцу сюда…

— Завтрак в постели? — спросил Паррс. — Есть предположения, откуда фотография?

— Я спрашивал констебля Ренника. Он сказал, что ни разу не дежурил во время завтрака. Мы со старшим инспектором Джеймсом проверили график. Так и есть.

— Узнали, кто тогда дежурил?

— Констебль Луиза Янковски, — ответил я. — Вик ел хлопья с молоком только во время ее дежурства. Она вроде бы недавно в подразделении, но…

— Уже сделала себе имя…

В прессе писали про операцию, в которой отличилась Янковски, без упоминания ее имени. Она была на дежурстве, когда в прошлом декабре грузовик въехал в толпу на Альберт-Сквер во время рождественской ярмарки и начал давить людей. Луиза отреагировала молниеносно и с приличного расстояния попала водителю в голову, чем спасла десятки жизней.

— Совсем на нее не похоже, — сказал Паррс. — А что скажешь про констебля Ренника?

В свете случившегося докладывать о его небрежном поведении не стоило.

— Ценный свидетель, — сдержанно сказал я. Ножевую рану нанесли спереди. Он же стоял не с закрытыми глазами и мог бы много рассказать. — Возможно, его показания — ключ к быстрому раскрытию дела.

— Возьмешься?

— Нет, сэр, — твердо сказал я, чувствуя на себе буравящий взгляд красных глаз. — Меня же снова поставят в ночную смену?

— Кто-то только что поджарил твоего напарника, детектив-констебль. Знаю, ты бы даже не помочился на него, горящего, но…

— Это я его потушил.

— И следующую неделю он проведет в медикаментозной коме. Хотя вряд ли мы почувствуем разницу. Спрашиваю еще раз. Возьмешься за это дело?

Я ничего не сказал.

— Спокойной жизни захотелось? — фыркнул Паррс.

Спокойной жизни.

Суперинтендант Паррс уже несколько раз отправлял меня на спецзадания, и от последнего до сих пор звенело в ушах. Он об этом прекрасно знал, но ему нравилось возвращаться к пройденному. За последние несколько лет он насыпал столько соли на мои старые раны, что ее хватило бы покрыть садовую дорожку.

Паррс улыбнулся:

— Что-то я не уверен, что тебе стоит работать в ночную смену без твоей матроны — детектива-инспектора Сатклиффа. С ним я всегда видел, к чему дело движется. Он отсвечивал еще до того, как его подожгли. А вот ты больше похож на выключатель. Что-то не хочется мне, чтобы ты рыскал в темноте без Сатти, который сдерживает твои сверхспособности.

— Они под контролем, сэр.

— Да ну? А что ж тебя тогда до сих пор не озарило? Ну-ка угадай, какие из этих способностей меня сейчас больше всего беспокоят.

Я замолчал. Слишком велик выбор.

— Тяга к самоуничтожению, — наконец обобщил я.

— А я бы копнул глубже и назвал бы твой величайший талант — стремление к самопожертвованию. Удивительно, что система пожаротушения среагировала на Сатти, а не на тебя. Ты уже несколько раз выходил сухим из воды, но знаешь ведь, как говорят. Дыма без огня не бывает…

— Нет никакого дыма, сэр.

— А вот и есть.

Я ждал.

Паррс явно собирался развить эту мысль, но потом покачал головой и сменил тему:

— Меня нельзя упрекнуть в том, что я не беру в расчет твое психическое состояние, Эйдан. Встреча здесь — своего рода тест. Правда жаждешь самоубиться? Пожалуйста, сигай вниз.

Я не сдвинулся с места.

— Вот и хорошо. И больше ни слова о возвращении в ночную смену.

— Для этой работы есть кандидаты получше.

— Определенно. Не волнуйся, расследование возглавит старший инспектор Джеймс. Его люди несколько дней будут искать всех, кто побывал здесь сегодня, побеседуют со всеми сокамерниками Вика, заново изучат материалы дела — в общем, проделают всю полезно-бесполезную работу. Ты же — другое дело. У тебя дар — доводить людей до предела, а потом заводить за него. Сдается мне, в этом деле он может сослужить хорошую службу. Ты сказал, что месть Вику — самый очевидный мотив. А каков не очевидный?

— Если Вик действительно не убивал Муров, тогда настоящий убийца пытался заставить его замолчать.

— Пытался, Эйдан? Да он более чем преуспел, черт подери.

— Непонятно, зачем родственникам жертв его убивать, если он и так был при смерти. Они знали, что мы пытаемся выяснить место захоронения Лиззи Мур?

— Полагаю, им сообщили…

— Тогда зачем лишать себя последней надежды?

— Пожалуй, Вик лишил их последней надежды двенадцать лет назад. А ведь есть и третий вариант. Хорошо, что вы проверили, не врет ли Ренник про график. У меня у самого такое желание возникало. И оказалось, что дежурить во время покушения должен был ты.

Я потер лоб:

— Моя работа заключалась в том, чтобы сидеть возле Вика и, как только он захочет заговорить, привести Сатти. Вик протянул гораздо дольше ожидаемого, но ему явно немного оставалось. — Я посмотрел на Паррса. В прожигающие взглядом красные глаза. — Он проснулся и захотел видеть Сатти, так что я пошел за ним.

— С этим я не спорю. Я говорю, что тот, кто наблюдал за твоими перемещениями и перемещениями группы охраны, ожидал, что детектив-констебль Эйдан Уэйтс будет на дежурстве в палате в этот ранний утренний час.

— И что? — спросил я.

— А то, что это покушение. На тебя. Кому-то велели проникнуть в палату и стереть с лица земли тупое убожество, торчащее у койки…

— Хотелось бы думать, что меня не так легко спутать с Сатти, сэр.

— Иногда я вижу определенное сходство. Знаешь, почему тебя вообще приставили к Вику?

— Чтобы выудить из него, где могила Лиззи Мур, — ответил я.

Выражение лица Паррса не изменилось, и у меня появилось плохое предчувствие.

— Помочь Сатти с круглосуточной охраной…

Паррс уже качал головой.

— Тебе не кажется, что я мог кого угодно отправить сидеть внизу и слушать, как этот сказочник всех посылает к чертям? Нет, ты здесь находился ради своей же безопасности.

— Моей?

— Твоей. У нас есть основания полагать, что над тобой нависла угроза, — ответил Паррс. — Я обсудил этот вопрос с детективом-инспектором Сатклиффом несколько недель назад, и мы сошлись на том, что будет лучше выдернуть тебя с улиц на некоторое время, пока не узнаем больше.

— И?

— Ты сам все сказал. Зачем родственникам Лиззи Мур убивать единственного человека, который знает, где похоронена их дочь?

Я потряс головой, проясняя мысли:

— От кого исходит угроза?

— От твоего старого приятеля, но, боюсь, большего сказать не могу. — В улыбке Паррса отразилась чистая злоба. — Ты же сам отказываешься участвовать в расследовании.

— Я думал, у меня есть выбор.

— Есть. Либо ты делаешь то, что тебе говорят, либо тебя выкапывают по частям в мусорных мешках. Ты ведь из-за этого старого приятеля так стремишься вернуться в ночную смену и снова скрываться, так что прими тот факт, что это он выкинул такой трюк.

— Все возможно.

— Спрашиваю еще раз. Интересует дело?

В поисках альтернативного ответа я глянул на край площадки.

— Послушай, все предельно просто, — продолжал Паррс. — Старший инспектор Джеймс со своими людьми вкатят валун в гору. Твоя же задача — изучить букашек под ним. Предстоит непростая, неблагодарная и, скорее всего, грубая работа, в результате которой у кого-то может слететь голова с плеч. Нужен кто-то, без кого мы можем прожить, — и уж поверь, такой человек сейчас передо мной. Вот так обстоят дела. Это твой распоследний шанс.

— Спасибо за возможность, сэр. Это постоянное или временное назначение?

Паррс улыбнулся:

— Посмотри, где стоишь, сынок. Жизнь и есть временное назначение. Проверим, сколько сможешь продержаться? Считай это возможностью реабилитироваться и постарайся протянуть подольше, а не то в такой ситуации частенько помирают. Угоди мне, и это дело станет спасательным кругом в твоей жизни.

Я не поверил ему ни на секунду.

«Спасательные круги» суперинтенданта имели странную привычку душить тонущего, и ко всем была привязана веревка. Только в конце становится понятно, к успеху тебя ведут или к поражению, а общую картину замысла узреть не дано. Он вынуждал меня нарушать закон, чтобы выжить, и угрожал арестом. А после обязательно демонстрировал всем, насколько я вывалялся в грязи, и компрометировал теми поступками, которые сам же вынудил совершить. Он мастерски клепал изгоев, и только после нескольких тяжелых дел я понял, что он всегда появляется в тот момент, когда я уже иду ко дну. Заставляет поверить, что он — моя единственная надежда, кидает мне свой знаменитый «спасательный круг» и оттаскивает еще дальше от берега.

Нет уж, я не попадусь на эту удочку снова.

Как только он упомянул угрозу жизни, мой мозг лихорадочно заработал. Просчитывая варианты. Стратегии отступления и возможности побега. Я слушал и кивал, якобы соглашаясь взяться за расследование, хотя на самом деле не собирался им заниматься.

Единственный путь побега — головой вниз с крыши.

— Поговори с тем, кто допустил утечку фото Вика, и найди эту наркоманку. Уверен, ты знаешь, в какую нору она могла уползти. Думаешь, она поджигательница?

— Не знаю, — проговорил я, медленно возвращаясь в реальность. — Похоже, она перебралась из одного крыла в другое через вентиляцию. На невинное развлечение не похоже.

— Виновна она или нет, думаю, не надо говорить, что будет, если спецназ найдет ее первым.

— Нет, сэр.

— Кстати, пригляди за Ренником.

— Каков прогноз врачей?

— Такой же как у тебя. Пока состояние стабильное.

— Поговорю с ним, как только очнется.

— В общем, решено. Разрабатываем версию убийства из мести…

— Думаю, стоит хотя бы теоретически рассмотреть возможность, что Вик сказал правду перед смертью. — Я сказал это главным образом, чтобы позлить Паррса и чтобы это осталось в материалах дела. Но он вдруг моргнул, будто я плюнул ему в глаз.

— Ладно. Побеседуй с бывшим детективом-инспектором Кевином Блейком. Он же из этой истории бестселлер сделал.

В буквальном смысле. Заслугой Блейка было признание Вика в содеянном. Убийца подписал двадцатипятистраничный документ, а спустя неделю после вынесения приговора пытался отыграть назад. Такое нередко случалось, и позже Блейк написал книгу о том, как Вика арестовали, судили и посадили в тюрьму.

— Доберись до него раньше прессы. Писатель из него так себе, но наплести может с три короба.

— Сэр.

— И уж чтобы расследование было всесторонним, — продолжал Паррс, нанося мне сокрушительный ответный удар, — рассмотри возможность того, что объектом покушения был ты.

— Как, по-вашему, я должен это сделать?

— Ну, поразмысли. Если будешь ошиваться в округе, попытку могут повторить, вот тогда поймем наверняка. Сдается мне, мы оба знаем, кто затаил на тебя злобу.

Я изо всех сил пытался сделать вид, что никого не припоминаю, но Паррс меня раскусил и ухмыльнулся:

— Сходи к нему, поболтайте, обменяйтесь новостями…

— Не представляю, каким образом, — возразил я.

— Я слышал, у него клуб в городе…

Я ничего не сказал, и Паррс кивнул, давая понять, что вопрос закрыт.

— Теперь, когда Сатти еще больше не в себе, чем обычно, тебе понадобится помощь. Пригляд. Я даю тебе нового напарника.

Мне показалось, что я ослышался.

— Учитывая результаты экзаменов и текущую ситуацию, я повышаю тебя до детектива-сержанта. Ответственности больше. Стресса больше. Денег — ненамного. Чейз в ответ на это решение сказала, что ты и своей задницей управлять не в состоянии. Докажем, что она ошибается?

— Кто напарник? — спросил я.

— Констебль Блэк. Ты ее знаешь.

— Констебль Наоми Блэк?

Паррс поморщился, когда я назвал ее по имени, но кивнул. Удивительно. Однажды она помогла мне с наружным наблюдением и произвела впечатление разумного и трудолюбивого профессионала, чья цель — построение карьеры.

Потеряла цель, что ли.

Паррс ответил на вопрос, написанный на моем лице:

— Она только что перевелась в уголовный розыск, и когда я спросил, не желает ли кто поработать с Эйданом Уэйтсом, руку подняла только она. Молодая еще, глупая.

— Она хорошая, — сказал я. — Помогала мне в прошлом году.

— Верно, в деле Зубоскала, — заметил Паррс. — Помню. Ты его почти раскрыл. Может, на этот раз тебя ждет успех? — Он взглянул мне за спину.

У меня возникло нехорошее предчувствие. Я обернулся. Ну разумеется, Наоми Блэк все это время стояла на крыше. Делала вид, что смотрит себе под ноги.

— Я решил, что констеблю Блэк будет полезно уяснить, на что именно она подрядилась, — сказал Паррс. — Нашему мальчику надо поспать, Наоми. Отвезешь его домой? Жду вас в понедельник утром, отдохнувших и рвущихся в бой.

Я плохо знал Наоми Блэк, но понял, что она пришла сюда не по своей воле; ей было неловко, оттого что она все слышала. Наоми отошла от двери и стала спускаться по лестнице. Я собрался пойти следом, но Паррс подошел ко мне:

— Кстати, Эйдан…

Я обернулся.

— Если думаешь, что настало время заглянуть в свою душу, то я избавлю тебя от хлопот. У тебя ее нет.

Я посмотрел в его красные глаза.

— Ты давно продал ее мне. Ты нужен мне на этом корабле, сынок. — Паррс улыбнулся акульей улыбкой. — Ты ведь не бросишься за борт? И держи свое хозяйство в штанах. — Он кивнул на Наоми. — Это приказ.

10

Я молча спускался по лестнице вслед за констеблем Блэк. В прошлом году мы провели считаные часы в обществе друг друга. После я позвал ее выпить, но она отказалась, заставив меня задуматься, какой в этом, собственно, был смысл.

Я не видел ее раньше в гражданском и теперь пытался узнать о ней больше по ее стилю. Черные джинсы, «мартенсы» и просторная темно-зеленая парка. Короткая афроамериканская прическа с обесцвеченными прядями. Ни дать ни взять сводная сестрица Лиама Галлахера[4].

Наоми принадлежала к смешанной расе в той степени, которая может как способствовать, так и мешать карьере. Полиция отчаянно нуждалась в смуглых лицах, а если они принадлежали еще и одаренным людям, тем лучше. С другой стороны, продвижение этнического меньшинства, к которому у нас относили всех, кроме белых мужчин-гетеросексуалов, в дежурках встречалось скептически и сопровождалось двусмысленными комментариями, а уж в барах — и подавно. Объекты таких насмешек вставали перед нелегким выбором: смейся со всеми и будь паинькой, или тебя ждет отчуждение. Похоже, констебль Блэк выбрала второе.

Однако согласие работать со мной — это нечто другое.

Может, мы оба склонны к суициду?

Сатти, который, как барометр, отражал резкие изменения в атмосфере участка, углядел имя Наоми в моем отчете по делу улыбающегося человека и приписал на полях ехидное: «Наоми Полублэк?»

Однако этим расистские шутки не ограничивались.

Мое появление в барах, излюбленных полицейскими, не приветствовалось, и уже года два я не ходил выпить ни с кем, кроме Сатти. В последний раз я появился в «Короне» — ближайшем к участку пабе — только для того, чтобы разнять драку, которая и так к этому времени сошла на нет. Мне понадобилось в туалет, и я не без любопытства обнаружил подробные описания всех сотрудников участка на дверце кабинки. Рядом с каждым именем красовалось прозвище и краткая характеристика. Я без труда нашел себя. Токсичный Уэйтс. Рядом — рисунок змеи, символизирующий то, что я виновен в аресте товарища.

Змея заглотила собственный хвост, что означало последующую смерть этого товарища.

Я видал картинки и похуже напротив моего имени и на мгновение перенесся в те места и времена, где чувствовал себя частью коллектива и работал с приятными мне людьми. Поискал было имена старых коллег, с которыми не виделся уже несколько лет и, скорее всего, уже никогда не увижусь, а потом вдруг заметил, что напротив имен женщин-полицейских стоят оценки по десятибалльной шкале. Сопровождающиеся то грубыми эпитетами, то количеством сексуальных партнеров, указанных разными почерками, то описанием того, что они вытворяли в постели или что коллеги мужского пола хотели бы с ними вытворять. Случайно наткнулся на имя Наоми и сразу вышел из туалета.

Надпись гласила: «8 из 10. Прозвище: Ниггерша».

11

Мы спустились по лестнице. Даже от слабого утреннего света глазам было больно. Наоми обернулась посмотреть, не идет ли за нами Паррс. Потом сунула руки в карманы парки:

— Воскресенье же, черт подери. Он меня не предупреждал.

Я кивнул и посмотрел на пеструю толпу полицейских и пожарных. На парковке было оживленно — шла пересменка. Кареты «скорой помощи» еще стояли в очереди на парковку. Среди машин зловеще выделялись фургоны группы быстрого реагирования. Я хотел ответить Наоми, успокоить ее, но почему-то сменил тему:

— Есть что-нибудь, чего я не знаю? Помимо очевидного.

Наоми кивнула в сторону пожарной лестницы, с которой мы только что спустились:

— Дверь видел?

— Вломились снаружи. — Я повернулся к двери, которую не заметил ни когда спускался, ни когда поднимался.

— С чего наркоманке это делать, если можно попасть в палату через вентиляционную шахту?

Я не хотел подсказывать Наоми ответ. Что в здание вломился с определенной целью кто-то более опасный.

— Из-за камер наблюдения? — сказал я.

— В самом крыле их нет, но сейчас просматривают записи с камеры в регистратуре, и я запросила записи с парковки. Возможно, придется встать в очередь за старшим инспектором Джеймсом.

— Уверен, мы будем работать с ним на равноправных началах.

— Скорее под его началом.

— Работала с ним раньше?

Она посмотрела на меня из глубин куртки и качнулась на пятках «мартенсов». Не знала, можно ли со мной откровенничать.

— Не стала ему всесторонне угождать?

Она рассмеялась:

— Ну, если честно, да…

— Он брал у меня показания сегодня.

— Ну и как?

— Записал тщательно. С заказом кофе точно не намудрит.

Мы с улыбкой переглянулись.

— Что еще известно?

— Машину угнали. «Фиат». Почти сразу, как сработала сигнализация.

— Значит, почти сразу после нападения?

Наоми кивнула.

— И есть новость поинтереснее. Владелец машины видел девушку… — Наоми сверилась с записями. — Белая, европейской внешности. Худая, татуировки на лице. Зеленый спортивный костюм.

— Знакомое описание. Патрульным уже разослали?

— Пока нет, но мы ее найдем. Как думаешь, кто она?

— Может, поджигательница. А может, соучастница — на шухере стояла. Может, оказалась не в том месте не в то время. — Я взглянул на свой перепачканный копотью и кровью костюм. — Всякое бывает…

— Извини, — начала Наоми, о чем-то вспомнив. — Может, навестишь инспектора Сатклиффа, пока мы здесь?

— Нет, — ответил я. Наоми непонимающе свела брови, и я пояснил: — Не настолько дружеские у нас отношения.

Она явно не знала, что сказать, и с готовностью отвлеклась на происходящее возле больницы. Полицейские громко переговаривались, напряженно вслушивались в то, что им говорили по рации. Мы подошли к ближайшим двум сотрудникам.

— Что случилось? — спросила Наоми.

— Ренник, — мрачно ответил один из полицейских. — Внутреннее кровотечение. Бедняга скончался.

12

Я был без машины, но отказался от предложения Наоми меня подвезти, главным образом потому, что это изначально предлагал суперинтендант. Зачем меня на эти годы определили в напарники к Сатти, было яснее ясного. Паррсу нравилось держать проштрафившихся полицейских на коротком поводке и при необходимости скармливать их вышестоящему начальству или прессе. В этом смысле я был просто вечным подарком. Наркотики, кража улик, лживые отчеты. Скоро не осталось бы проступков, в которых меня нельзя было бы обвинить. С помощью этого рычага давления Паррс и принуждал меня подписываться на неофициальные расследования.

Наоми Блэк слишком хороша для такой работы.

Сотрудница с чистым послужным списком, явно идущая на повышение, с уровнем квалификации, до смешного превосходящим требования должности. Значит, для назначения имелась более веская причина. Глаза и уши, чтобы следить за мной повсюду. Надежный соглядатай, который будет подробно докладывать суперинтенданту о моем поведении и восполнять пробелы в моих отчетах. И любые мои слова могут быть использованы против меня.

Если Паррс фабриковал против меня дело, то Наоми, без сомнения, справится со своей задачей.

Она была догадлива и сразу замечала вранье. Тем более следовало держаться от нее на расстоянии, да и мне вовсе не хотелось сообщать ей свой домашний адрес.

Было воскресенье. Шесть утра. Воспаленно-багровый цвет осеннего неба придавал воздуху красноватый оттенок, и весь город походил на ярко освещенный бар перед закрытием. Ночные гуляки допивали пиво из смятых жестяных банок, вставали в очередь за едой навынос. Новоиспеченные парочки ловили такси, парни липли к девушкам. Я свернул на Портленд-стрит, окаймляющую Чайнатаун, прошел мимо круглосуточных казино и стрип-клубов с красноглазыми посетителями, щурящимися от утреннего света.

Поднял взгляд. Ноги привели меня к двери одного из новых клубов. «Безумная звезда». Паррс не упоминал название, но мы оба знали, что если меня хотят убить, то угроза исходит от хозяина этого клуба. Так же как и то, что доказать это невозможно. Он был молод, импозантен, а застывшая белоснежная улыбка служила ему чем-то вроде маски.

Я же просто совершил ошибку, однажды заглянув ему в душу.

Глядя на одинокое освещенное окно на втором этаже, я наконец принял решение, которое откладывал несколько лет. Охранял преступника — и сразу двое погибли; мой новый рекорд, личное «дно», и даже если Сатти выкарабкается, смерть придет снова и с каждым разом будет подбираться все ближе и ближе…

Я решил не дожидаться этого.

Здесь мне не светило ничего, кроме удара тупым предметом по голове и безымянной могилы. Подписаться на расследование было все равно что прыгнуть с крыши, долой с красных глаз суперинтенданта, но я хотел уехать так далеко, как только возможно, и не оставить обратного адреса. Лишь с одним человеком мне еще нужно было попрощаться, и это был не психопат из «Безумной звезды».

Я протер глаза и направился в сторону дома. За эти годы я прожил несколько разных жизней в этом городе, а на самом деле как будто пережил несколько смертей. Я оглянулся на одинокое освещенное окно, и у меня появилось ощущение, что последняя — уже близко.

II

Театр теней[5]

1

Я закатал рукав и снял крышку с бачка. Опустил руку в ледяную воду, отлепил скотч от фаянсовой стенки и достал запечатанную пластиковую папку. Установил крышку на место, вытер руку и вернулся в гостиную. Было утро понедельника. Я уже давно проснулся, но еще не очень ясно соображал после прошедшей ночи. Выглянул в окно. Взгляд переместился с зернистого, будто в низком разрешении, городского пейзажа к дому напротив, где какой-то человек поливал комнатные цветы.

Я убедил себя, что задергиваю штору от яркого света.

Я жил один на втором этаже небольшого многоквартирного дома в Северном квартале, то есть в самом сердце города. Почему-то не смог поселиться в пригороде. Квартал же был популярным местом ночного времяпрепровождения благодаря обилию кафе, баров, пабов и клубов, а еще барахолок и зачуханных подозрительных картинных галерей. Книжные лавочки вплотную примыкали к музыкальным магазинчикам и аутлетам модных брендов. Улицы кишели яркими молодыми людьми неопределенного пола, на которых просто нельзя было смотреть равнодушно. Вечером они наводняли улицы, и становилось шумновато. А когда я возвращался домой, то при желании легко засыпал. Днем же весь квартал мучился похмельем или ломкой.

Решение уехать я принял под влиянием эмоций, сразу после пожара, убийства Мартина Вика и слов Паррса о том, что на меня готовилось покушение. Сейчас, при свете дня, это решение все равно казалось единственным выходом, и накануне ночью я несколько часов обдумывал письмо младшей сестре. Больше мне не с кем было прощаться. Я всегда отгораживался от людей, навсегда обрывал связи. Это было одним из моих немногих врожденных талантов, но здесь и он уже не срабатывал.

Внезапное желание сказать ей хоть что-нибудь было трудно объяснить.

И почти невозможно исполнить.

Нас разлучили в детстве, вскоре после того, как забрали в детдом; мы не общались больше двадцати лет. Однако наши отношения никогда не заканчивались. Похоже, мы оба следили за судьбами друг друга и несколько раз чуть не встретились. И совершенно точно проходили мимо друг друга на улице. Однажды я даже пришел к ее дому в южном пригороде. Но у меня перехватило дыхание, перед глазами замелькали огненные сполохи, я застыл на крыльце, словно парализованный, и не смог постучать.

Энни пыталась со мной связаться один или два раза. Она знала, что я полицейский, и наводила справки обо мне, когда к ней вломились в дом. Даже написала мне, потому что увидела мое имя и фото в новостях после того, как меня арестовали за кражу наркотиков из хранилища для улик. Я взял в руки ее письмо. Я столько раз разворачивал и складывал его за два года, что бумага на сгибах истончилась. Со временем оно, наверное, рассыплется и избавит меня от необходимости отвечать. Я провел пальцами по строчкам и отчетливо понял, почему так и не смог ответить.

В письме не было никакого осуждения, только сострадание, доброта и попытка преодолеть пропасть между нами.

Как я мог вломиться в жизнь такого человека?

В каком-то смысле хаос, в котором я оказался, был идеальным решением проблемы. Действовать надо быстро, немедленно связаться с ней, а потом исчезнуть из ее жизни навсегда.

Здравствуй и прощай.

Я нашел черновики ответа с итоговым вариантом. Краснея от стыда, прочел сплошные оправдания: почему в газетах написали неправду, почему отвечаю ей только сейчас, да и лишь для того, чтобы сказать, что общения не будет, что я обрываю даже ту призрачную связь, которая у нас была.

По письму я выходил человеком, у которого на все есть оправдания, патологическим лжецом. Ну, хотя бы это честно. Я начал было перечитывать ответ, но после первых же фраз сложил листок пополам, еще раз и еще, а потом скомкал.

Стены гостиной будто давили на меня, зажимая книжными шкафами — единственным личным штрихом, который я привнес в интерьер. Я провел пальцем по корешкам книг, нашел десять нужных томиков в мягких обложках и достал спрятанные в них банкноты. Положил их на папку и пошел в коридор за стремянкой. Поставил ее в центре гостиной, взял папку и деньги и забрался наверх. Здравый смысл подсказывал, что ценные вещи лучше хранить в разных местах, но пришло время собрать их вместе.

И подозревать всех и вся.

Я аккуратно открутил светильник, поднялся на ступеньку выше, сунул руку в отверстие и нащупал ручку сумки. После событий субботней ночи и воскресного утра сумка должна быть наготове.

Я потянул ее к себе, но тут раздался стук в дверь.

Было шесть тридцать утра. Монументальный вход в подъезд предполагал, что визитерам необходимо позвонить в домофон. Я замер, задержав дыхание. Снова стук, на этот раз более настойчивый. Я сунул папку и деньги в отверстие на потолке, потом добавил к ним письмо сестры и свой ответ.

Светильник легко встал на место. Я тихо спустился со стремянки, сложил ее и прислонил к книжному шкафу, поморщившись от звяканья металла. Потом открыл дверь. Там стояла детектив-констебль Наоми Блэк.

Она протянула мне стаканчик с кофе и улыбнулась:

— Ты ведь помнишь, что нам сказали? Прийти утром в понедельник, готовыми к бою.

— Как ты вошла? — спросил я, загораживая ей вход.

— Сосед открыл, — ответила Наоми и в ответ на мои недоуменно сдвинутые брови пояснила: — Старик.

Квартира напротив пустовала. Внизу жили два студента, на верхнем этаже — пожилая женщина. Никаких стариков.

— Секунду.

Я вышел на площадку и прикрыл за собой дверь, чтобы Наоми не заглянула в квартиру. Посмотрел вниз. В подъезде никого не было, но дверь осталась распахнутой.

— Он впустил меня, когда выходил, — сказала Наоми. — Ты как-то странно себя ведешь.

— Угу, подыграй мне.

Пока я спускался по лестнице, она пробормотала что-то насчет моих актерских способностей. Из квартиры на первом этаже доносился шум фена, снаружи — шум улицы. Сквозь матовое стекло двери виднелся чей-то силуэт. Я распахнул дверь. Мужчина лет шестидесяти вздрогнул и уронил большую картонную коробку с одеялами.

Крепко сбитый, бородатый и лысый.

— Ох, как вы меня напугали! — Он схватился за сердце и рассмеялся. — Вы Уэйтс? Нет, я не экстрасенс. Просто с остальными я уже познакомился. Я въезжаю в квартиру на втором этаже. — Новоиспеченный сосед поставил коробку на пол и протянул мясистую ладонь. — Робби Грант.

Я пожал руку и, запинаясь, извинился.

— Знаете, что было бы очень кстати? — спросил он. — У меня все вещи в коробках, а я бы убил за чашечку кофе…

Обычно я не спешил знакомиться с соседями, но тут уж ничего не поделаешь — сам напоролся. Я подхватил коробку, и мы поднялись по лестнице. Наоми уже вошла в квартиру. Раздвинула занавески и теперь озадаченно глядела на стремянку возле книжного шкафа. Я протянул Робби коробку, нашел растворимый кофе и пристроил банку на коробку у него в руках.

— Сразу же верну, — пообещал он, идя к своей квартире. У него был властный вид бывшего полицейского и громковатый голос, который меня слегка раздражал.

Наоми улыбнулась:

— Ну, я же говорила. Старик. Осторожно, не напрыгивай на пенсионеров. А то придется делать искусственное дыхание рот в рот…

Я попытался придумать остроумный ответ, но описанная ситуация была не так уж невероятна, так что я молча сложил стремянку и унес ее в коридор.

— Что-то ремонтировал с утра пораньше? Я не вовремя? — спросила Наоми.

— Ничего подобного…

Наоми наклонила голову набок…

— Так расстроился из-за Сатти, что решил повеситься, — пошутил я.

Наоми не засмеялась.

— Сейчас шесть тридцать утра, констебль, и я не сообщал тебе свой адрес. И в гости не ждал.

— Просто Наоми, — ответила она прохладно. — И у тебя больше нет секретов.

Если бы это было так, то я, возможно, уже сидел бы в тюрьме.

Мы уставились друг на друга, но тут вернулся Робби с банкой кофе и начал болтать о чем-то из вежливости.

— Пресс-конференция через час, — перебила его Наоми. — Нам пора идти.

— Кто из вас главный? — спросил Робби.

Я посмотрел на Наоми, которая прошла мимо нас, стуча «мартенсами» по деревянному полу:

— Все сложно.

2

— Вся полиция сегодня скорбит, и мы твердо намерены провести полномасштабное и всестороннее расследование. Не оставив ни единой возможности скрыться ни убийце, ни возможным соучастникам или пособникам… — Старший суперинтендант Чейз обвела взглядом аудиторию. — Всем спасибо.

Окончание заявления для прессы было встречено вспышками и щелканьем затворов фотокамер. Чейз сохраняла невозмутимый вид. По одну руку от нее сидел суперинтендант Паррс, по другую — главный констебль Крэнстон. Обычно пресс-конференции такого масштаба проводил Крэнстон, но он уходил в отставку в конце года, так что конференция представляла хорошую возможность показать преемницу.

Ведь никто не знает, когда вновь подвернется такой случай.

Чейз была младше обоих коллег-мужчин. Ей едва перевалило за сорок, и, в отличие от них, она еще не утратила ни молодость, ни краски жизни. Не было и речи о том, чтобы пресс-конференцию провел Паррс. Серовато-седые волосы, серый костюм, землистая кожа и красные глаза — как два лазерных луча на новейшей установке ужасающей разрушительной силы. Глаза же Чейз светились легким блеском, который приобретал разное значение в зависимости от ситуации. В формальном общении становился отражением острого ума. В неформальном — свидетельствовал о язвительном чувстве юмора, выработанном за годы допросов мужчин, которые ее недооценивали.

Сейчас этот блеск отражал решимость.

Пресс-конференция в Главном полицейском управлении шла с восьми утра. Сидячих мест не осталось. Мы с Наоми стояли сзади и слушали, как Чейз кратко излагала официальную версию событий в больнице Святой Марии, сделав особый упор на смерти констебля Ренника. Мое имя не упоминалось, но голос Чейз прозвучал несколько враждебно при упоминании сотрудника, который находился на месте преступления и не пострадал.

Всю дорогу в управление я размышлял о неожиданном визите Наоми и о сумке, спрятанной в потолке. Наоми ошибалась — секреты у меня еще остались, но крайне мало. Я посмотрел на нее. Она наблюдала за мной, пытаясь по выражению моего лица понять, о чем я думаю.

На всякий случай я постарался выбросить все эти мысли из головы.

Мелькание вспышек угасло; Чейз начала отвечать на вопросы.

— Спасибо, старший суперинтендант. — Журналистка поднялась с места. — Не могли бы вы рассказать больше об интересующей всех персоне?

— Как я уже говорила, мы разыскиваем вот этого человека. — Чейз нажала кнопку на столе, и фото Ренника на экране позади сменилось кадром с изображением женщины, которую я видел в туалете.

Фотография с камеры видеонаблюдения. Не лучшего качества, но вполне отчетливая.

— Мы полагаем, что знаки на лице подозреваемой вытатуированы. — Чейз повернулась к экрану. — Более того, похоже, у нее серьезные проблемы с употреблением запрещенных веществ. Кто-то наверняка знаком с ней, и мы призываем ее явиться с повинной.

— Она представляет угрозу для общества? — спросила журналистка.

Чейз поглядела на нее так, будто собиралась ответить прямо, но обошлась фразой-клише:

— Разумеется, я настоятельно не рекомендую приближаться к этой женщине, поскольку мы считаем ее особо опасной преступницей.

Я и не знал, что мы так считаем, и несколько упал духом, когда пятьдесят репортеров принялись записывать сказанное. Журналистка кивнула и села на место. Чейз указала на репортера в первом ряду. Грузного и краснолицего.

— Старший суперинтендант, вы, конечно, понимаете, как напуганы наши читатели, — проговорил он протяжным, недовольным голосом. — Можете ли вы гарантировать, что в свете случившегося меры безопасности будут усилены?

Чейз кивнула:

— Подразделение вооруженной полиции продолжит круглосуточно дежурить в больнице Святой Марии и в центре города семь дней в неделю вплоть до дальнейших распоряжений. Сотрудники подразделения прекрасно подготовлены для того, чтобы справляться с любыми возникающими угрозами, и пользуются моей полной поддержкой.

Репортер поблагодарил суперинтенданта и перешел к истинной цели вопроса:

— Вы полагаете, что меры по охране Мартина Вика были достаточными, учитывая тот факт, что в тюрьме он пережил семь покушений?

В зале поднялся легкий шумок. Не обо всех этих попытках сообщалось широкой публике.