– Она с нетерпением ждет встречи с вами. Все последние недели она только о вас и говорила.

Он наклонился вперед, взяв в одну руку мой большой чемодан, а в другую сумку.

– Можем идти? Больше ничего нет?

Я кивнула. Он проигнорировал мои слова о том, что я сама могу донести багаж, и мне ничего не оставалось, кроме как проследовать за ним к машине. Я не удержалась и провела рукой по ее гладким изгибам.

– Первый раз на Кубе? – спросил он, положив в салон маленькую сумку и открыв для меня пассажирскую дверь.

– Да.

Я уселась на огромное сиденье и принялась рассматривать салон. Кресла были обиты кожей, которая когда-то давно была белой, но за долгое время приобрела кремовый оттенок. Я представила себе, как моя бабушка сидела в похожем автомобиле, а на ней было надето одно их тех платьев, что я видела на старых фотографиях, где была запечатлена ее жизнь на Кубе. На мгновение я почувствовала себя путешественником во времени.

Я подождала, пока Луис не загрузил сумки в багажник и не уселся за руль. Затем он завел старый мотор. Я инстинктивно потянулась за ремнем безопасности и оторопела, когда ничего не нащупала.

Точно.

Я действительно оказалась в другом времени.

– Это поразительно. Вы своими руками восстановили этот автомобиль?

– У меня есть двоюродный брат. У него руки растут из нужного места. – Он ласково похлопал по приборной панели. – У нее непростой характер, но я хорошо о ней забочусь, и она отвечает мне взаимностью.

Я усмехнулась.

– Так ваша машина женского пола?

– Конечно.

Выезжая на дорогу, он просигналил и помахал из окна рукой проезжавшему мимо автомобилю. На шоссе мы оказались в компании самых разных машин – от классических квадратных до более современных. Некоторые автомобили не утратили свой первоначальный вид, как и автомобиль Луиса; а некоторые выглядели так, словно их собрали непонятно из чего и они не разваливаются только благодаря молитвам владельцев. Мы набрали скорость, пальмы проносились мимо нас, и мне пришлось схватиться за дверцу. Несмотря на свой почтенный возраст, машина оказалась удивительно резвой. Мои волосы развевались на ветру, благодаря которому жара уже не ощущалась так сильно.

Дорога была неровной, и мы наехали на несколько ухабов. Без ремня безопасности меня бросало из стороны в сторону. Вдоль дороги появились гигантские плакаты, восхваляющие величие Кубинской революции и превосходство коммунизма. Сначала я увидела лицо Фиделя Кастро, который смотрел прямо на меня, а следом за ним – изображение Че Гевары с развевающимися на ветру волосами. В детстве эти двое казались мне монстрами, и мне сейчас было странно наблюдать, что здесь их не то что не критикуют, а, наоборот, превозносят.

– Так вы писательница, – прокричал Луис достаточно громко, чтобы я его услышала сквозь шум ветра и проезжающих мимо автомобилей.

– Да, – крикнула я в ответ. – В основном работаю на фрилансе.

Мне потребовалось лет десять написания статей и постов в Интернете, прежде чем я стала относиться к себе как к писательнице. И до сих пор я втайне боюсь, что меня одернут и сделают замечание, если я буду так себя называть. Писательство – не тот род деятельности, к которому с уважением или пониманием относились в моей семье – заработки были слишком незначительны, график слишком неустойчив, и выбранный мною род деятельности считался недостаточно престижным. Мои родственники относились к моему занятию как к забавному хобби, над которым можно посмеяться на вечеринке. Родные не верили, что, занимаясь этим, я смогу содержать себя. Им бы больше понравилось, если бы я стала работать в компании Перес Шугар. Понравилось бы всем, кроме моей бабушки.

Марисоль, жизнь слишком коротка, чтобы быть несчастной. Не бойся совершать ошибки. Слушай свое сердце и поступай так, как оно тебе подсказывает, а не так, как советуют все вокруг. Посмотри на нас. Когда-то у нас было все, а потом в один миг мы все потеряли – все разрушилось словно песочный замок. Ты никогда не знаешь, что подкинет тебе судьба.

Когда в журнале была опубликована моя первая статья, бабушка купила сорок экземпляров и раздала их всем своим знакомым. Она едва не каждому встречному говорила, что ее внучка написала великолепную статью о том, как правильно организовать хранение одежды, и теперь она сама решила переделать свою гардеробную.

– О чем вы пишете?

Меня удивил искренний интерес, с которым был задан вопрос. Я привыкла к тому, что меня либо спрашивают о моей работе просто из вежливости, либо начинают шутить и задавать вопросы, когда я планирую начать заниматься чем-то действительно серьезным.

– Я пишу про различные житейские дела, – ответила я. – О путешествиях, моде, еде и тому подобном. Сейчас я работаю над статьей, посвященной тому, как в условиях налаживающихся отношений развивается туризм на Кубе.

– Вам нравится этим заниматься?

Забавно, но он был первым, кто задал мне этот вопрос. Обычно люди спрашивают меня о том, где я публикуюсь, пишу ли я для крупных изданий, таким образом они пытались определить, успешна ли я в их понимании: есть ли у меня деньги, слава и известность. Мне было приятно, что его интересует сама суть – почему я пишу.

– В основном да. Это весело. Мне нравится путешествовать и посещать новые места, нравится знакомиться с людьми. Это обычно похоже на пазл – я представляю, что должно получиться в итоге, как я закончу свою статью, но, когда сажусь за компьютер, еще не знаю, что именно я напишу. Это в некотором роде магия – слова сами ложатся на бумагу, когда я пытаюсь выразить то, что чувствую. Каждый раз, когда я только начинаю изучать новую тему, меня ожидает что-то новое, ранее неведанное.

А еще мне нравилась свобода, которую мне давала моя работа. Но я не стала об этом говорить. Если я долго нахожусь на одном месте, мне становится неспокойно. Я всегда возвращаюсь в Майами, но через пару месяцев мне уже не терпится куда-нибудь уехать. Из-за этой жажды к перемене мест пострадали другие аспекты моей жизни. Смерть бабушки и те воспоминания, которые она оставила после себя, заставили меня задуматься: мне тридцать один год, у меня нет мужа, нет детей, я живу только работой, которая мне нравится, но которую я не люблю.

– Так, значит, вам нравится этот элемент неожиданности?

Я никогда не думала в этом направлении, но…

– Да, думаю это мне и нравится.

Мы проехали мимо стены, расписанной граффити с изображением флагов Кубы, и я скользнула взглядом по Луису. Его рука лежала на сиденье рядом с моей рукой, нас разделяло несколько сантиметров.

Интересно, он когда-нибудь покидал Кубу? Интересно, те кубинцы, которые не уехали, испытывают злость по отношению к тем, кто покинул страну? Интересно, их беспокоит, что мы попытаемся вернуть себе то, что нам принадлежало до революции? А его интересует, как живет мир за пределами Кубы? Я чувствовала себя несколько странно от того, что попала в страну, настолько отрезанную от остального мира. Наверное, у нас очень разные взгляды на жизнь.

– Просто задайте мне вопрос, – с улыбкой сказал он, глядя в зеркало заднего вида. – Я практически чувствую как они крутятся у вас в голове.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он лишь покачал головой, не отрывая взгляда от дороги.

– Журналисты.

В этом слове прозвучало некоторое снисхождение.

– Чем вы занимаетесь? – спросила я вместо того, чтобы спорить с ним.

– Я профессор истории в Университете Гаваны. Я читаю лекции по истории Кубы. Если вам для статьи нужна информация о городе, я буду счастлив ответить на все ваши вопросы.

– Это было бы прекрасно, спасибо. У меня есть список того, что я хочу посетить – Малекон, отель «Националь», Тропикана, – но я также хотела бы посмотреть на те места, куда обычно ходят местные.

– Буду рад все вам показать.

Когда я приняла предложение Анны остановиться у нее, то не ожидала, что в комплекте получу индивидуального гида. Я была благодарна ему за предложение. И мне будет очень приятно прогуляться по Гаване в компании красивого интеллигентного мужчины.

– Что вы знаете о Кубе? – спросил он.

– Я выросла на рассказах о ней, – с гордостью ответила я. – Моя бабушка обожала проводить время, рассказывая мне истории о Кубе, о доме, в котором она выросла, о поездках в Варадеро, о танцах на площадях. Куба всегда присутствовала в моей жизни. Мы ели кубинскую еду, мы слушали кубинскую музыку. Но после смерти бабушки мне кажется, что Куба стала от меня чуть дальше.

– Ваш отец родился здесь?

– Нет, он родился после того, как бабушка уехала в 59-м.

– И он не захотел приехать с вами?

Я пожала плечами.

– У него много работы. Он управляет семейным бизнесом, и у него почти нет свободного времени.

Мой отец был человеком дела, он был не склонен к сантиментам и самоанализу. Когда отношения между Соединенными Штатами и Кубой нормализуются – если они нормализуются, – вполне возможно, его заинтересуют перспективы сотрудничества с новым рынком. Но приехать просто так? Чтобы полюбоваться на семейное наследие? Нет.

– Сахарный бизнес, не так ли?

Я кивнула. Мне стало интересно, что еще поведала ему о нас его бабушка.

– Моя бабушка завещала, чтобы ее прах был развеян здесь. И она сказала, что я сама пойму, где лучше это сделать. Но после того, как я поговорила с ее сестрами, я так и не поняла, какое место лучше всего подойдет. Они подкинули мне несколько идей, но мне хотелось бы самой посетить все, чтобы лучше их прочувствовать. Бабушка доверила мне эту задачу, и я не хочу ее подвести.

Мой дедушка покоился на кладбище в Майами, но из бабушкиного письма было понятно, что она не желает, чтобы ее похоронили на американской земле.

Я всегда говорила, что я вернусь, и теперь тебе предстоит сделать это для меня. Тебе предстоит вернуть меня туда, откуда мне пришлось уехать.

– Соболезную вашей утрате. Вы с ней были близки?

– Она заменила мне мать.

Он кивнул так, словно понимал, что мне не просто произносить эти слова.

– Моя бабушка часто и с большой теплотой вспоминала о ней. Она надеялась, что когда-нибудь они снова встретятся.

– Моя бабушка думала, что сможет вернуться, – ответила я. Чем дольше я говорила о ней, тем сильнее ощущала горечь потери. Разговоры о бабушке для меня всегда палка о двух концах – с одной стороны, когда я о ней говорю, она становится мне ближе, а с другой – я еще сильнее ощущаю ее отсутствие.

Луис свернул на другую дорогу, и я наконец впервые увидела Гавану.

Конечно, я видела много фотографий этого города, но изображение на фотографии никогда не сравнится с реальностью. Впереди возвышались здания, многие из которых были выкрашены в яркие цвета – коралловый, канареечно-желтый и бирюзовый. Лучи солнца придавали фасадам янтарный оттенок. С яркими фасадами сочетались не менее яркие автомобили, но во многих местах штукатурка на зданиях уже отвалилась. На каменных балконах, украшенных замысловатыми коваными решетками, висело белье, а между домами были протянуты линии электропередач. Люди сновали туда-сюда и группами стояли везде, где было свободное место.

Несмотря ни на что, архитектура города была настолько красивой, что дух захватывало. Вдоль пешеходных дорожек, словно часовые, стояли черные железные фонари. Здания были украшены сложной резьбой и витиеватыми орнаментами, которые выглядели просто сногсшибательно. Но из-за отвалившейся штукатурки на стенах домов образовались серые проплешины, и возникало ощущение, что город не мешало бы хорошенько помыть.

Гавана напомнила мне женщину, которая когда-то была роскошной, а теперь переживает непростые времена, не утратив до конца следы своего былого величия. Словно я смотрела на старую поблекшую фотографию, на которой осталось изображение былой эпохи, но чьи края пожухли со временем.

Когда я закрывала глаза, то представляла себе Гавану такой, какой мне описывала ее бабушка. Но когда открывала их, видела, во что превратилась Гавана за почти шестьдесят лет изоляции. Я была рада тому, что бабушка не узнает, в какой упадок пришел столь горячо любимый ею город.

– Когда-то здесь было очень красиво, – сказал Луис, и его слова удивили меня. Наши взгляды встретились.

– Да. Это нетрудно заметить.

– С каждым годом Гавана стареет все больше, – вздохнул он, переводя взгляд на дорогу. – Мы красим и штукатурим дома, стараемся приводить их в порядок, но работы слишком много.

Все было понятно без слов. Без денег они мало что могли изменить.

– Старая часть Гаваны выглядит лучше, чем другие ее районы. Они сохраняют ее для туристов, поэтому, если вам интересно посмотреть, как город выглядел раньше, у вас будет такая возможность.

Испанцы основали старую часть города в шестнадцатом веке. Из того, что я читала и слышала, я знаю, что Гавана разделена на разные районы, каждый из которых имеет свои особенности. Одной из причин, почему я предпочла остановиться у Анны, а не в гостинице, было то, что ее семья до сих пор проживала в доме по соседству с домом моей бабушки – тем самым домом, где родилось и выросло не одно поколение Пересов.

– Что вы можете рассказать мне о Мирамаре? – спросила я, переводя разговор на район, в котором жила бабушка.

– А что вам интересно услышать? Лекцию профессора истории или рассказ человека, который прожил в этом районе всю свою жизнь?

– Думаю, и то и другое.

– Современная история кубинцев – это в первую очередь история о том, как людям пришлось приспосабливаться. Выживать за счет тех ограниченных ресурсов, которые нам дала великая революция.

Он произнес слова «великая революция» с некоторым осуждением. Наверное, здесь подобное поведение считалось кощунством.

– Мирамар выглядит лучше, чем большинство других районов, благодаря расположенным там посольствам. Некоторые здания требуют ремонта, но в целом все не так уж плохо. Сейчас в Мирамаре проживают многие генералы и высокопоставленные чиновники. Они живут в тех домах, в которых раньше жили приближенные Батисты и самые влиятельные семьи Кубы. – Теперь осуждение в его словах прозвучало более отчетливо. – Вот такой у нас прогресс. Мы избавились от паразитов, и теперь посмотрите, кто занял их место.

Меня удивила прямота его слов и то пренебрежение, с которым он говорил.

– В нашем доме мы открыли ресторан, – продолжал Луис. – Он заполнен туристами из Европы, потому что большинство кубинцев никогда не смогли бы позволить себе обед в нашем ресторане, если бы не субсидии за счет высоких цен для приезжих. Разумеется, высоких для местного населения.

Я слышала о том, что правительство разрешило кубинцам открывать неофициально рестораны у себя дома. У меня был список лучших заведений Гаваны, о которых я собиралась написать в статье, и ресторан под управлением семьи Родригес был в моем списке.

– Ваша бабушка готовит сама?

– В основном да. Мы принимаем каждого посетителя нашего ресторана как члена семьи. С каждым годом ей становится все труднее, но ей нравится угощать гостей. Когда у меня есть возможность, я ей помогаю.

– А ваши родители? Они тоже живут в Мирамаре?

Он не сразу мне ответил. Какое-то время он просто молчал, постукивая пальцами по обтянутому кожей рулю. Он свернул с шоссе на боковую улицу, и перед нами неожиданно возник океан. Вода была идеального бирюзового цвета, как коробочки от Тиффани, а волны, ударяя о берег, превращались в белую пену.

– Мой отец умер, когда я был ребенком. Он воевал в Анголе.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Он был военным?

– Да. Он служил в армии, был офицером. Воевал в Анголе в 88-м. Битва за Куито-Куанавале. Героическая смерть. Моя мама работала в ресторане вместе с бабушкой.

Он сказал мне это с обманчивой прямотой. Я поняла, для чего это было сделано – сразу рассказать чуть больше, чтобы избежать дополнительных вопросов.

Мы замолчали, и остаток пути я с удовольствием рассматривала пейзажи, представляя, как моя бабушка прогуливалась по этим улицам, стояла около этих фонарей, бродила вдоль этого берега, а вода касалась ее ног. Я также представляла ее сестер – озорную Беатрис, которая хулиганила везде, где оказывалась; Изабель, которая всю свою жизнь оплакивала потерянную любовь и покинула нас почти два года назад; и Марию, самую младшую из моих двоюродных бабушек, которая в момент отъезда была совсем ребенком.

Панорама района напомнила мне испанские улочки Корал Гейблс, и мне стало понятно, почему бабушка выбрала именно эту часть Майами, когда переехала в Соединенные Штаты. Именно там она попыталась воссоздать страну, которую любила и которой была лишена.

Среди деревьев преобладали огромные пальмы, их переплетенные тонкие стволы являлись доказательством того, что острову приходится сопротивляться нападкам природы, которая так часто обрушивает на него ураганы. Здания пребывали в разной степени упадка и выглядели так, словно были призраками жизни, разрушенной революцией. А рядом с полуразвалившимися домами возвышались современные гостиницы, построенные для привлечения европейских туристов, и пестрели вывесками магазины и бары, ориентированные на ту же клиентуру. В стороне одиноко стоял неработающий фонтан. Он был разбит, украшавшие его русалки грустили без дела. Казалось, будто злой волшебник наложил на него свои чары.

Мы продолжали ехать, жизнь на улицах кипела, люди шли по своим делам или стояли на остановках в ожидании автобуса.

Мы выехали на улицу Кинта Авенида, на которой выстроились в ряд здания посольств. Я увидела большие дома, окруженные заросшими лужайками, увидела пустые бассейны во дворах. Здесь было больше пространства, участки домов были более просторными, и, судя по состоянию зданий, Мирамар показывал лучшие результаты по сравнению с другими районами Гаваны, несмотря на то что даже здесь состояние домов сильно отличалось от привычного мне. Не говоря уже о блеске и великолепии, о которых рассказывала мне бабушка.

Дома походили на роскошные европейские поместья, материалы привозили из Франции и Испании на огромных кораблях. Кусты и деревья были идеально подстрижены, повсюду цветы, в воздухе чувствовался аромат апельсинов, а мы скрывались от солнца в тени огромных пальм.

Луис указал на здание российского посольства, когда мы проезжали мимо. Его было невозможно не заметить – высокое здание, похожее на ракету, взмывающую в небо.

Большой автомобиль Луиса, словно корабль, преодолел один поворот, и мы оказались на улице, где раньше жила моя семья.



Луис остановил машину напротив дома. Несмотря на поблекшую краску, я сквозь железные ворота сразу узнала этот дом.

Он был выкрашен в светло-розовый – такой цвет бывает у внутренней стороны ракушек. Беатрис обожала стоять на балконе второго этажа словно королева перед двором.

А где же я была в это время?

Наверное, вместе с Марией плавала в бассейне. Или читала в библиотеке. А после мы вместе шли на кухню, и повар, не дожидаясь обеда, угощал нас чем-нибудь вкусненьким. Мама очень не любила такие перекусы, но запретный плод сладок.

Я сняла очки и вышла из машины. Направляясь к дому, рассматривала пальмы, а потом остановилась перед входом. Беатрис мне рассказала, что дом был построен в стиле барокко предыдущими поколениями семьи Перес. То, что я видела перед собой, не было похоже на фотографии, которые мне показывали друзья нашей семьи и бывшие сотрудники компании. Но отголоски былой роскоши еще чувствовались.

– Кто теперь здесь живет? – спросила я Луиса, когда он подошел и остановился рядом со мной. Он стоял молча, держа руки в карманах своих брюк цвета хаки. Рукав его рубашки касался моего голого плеча, и я физически ощущала тяжесть его тела.

– Несколько десятков лет назад сюда переехал российский дипломат, – у него перехватило дыхание, когда наши руки соприкоснулись. – Я тогда был подростком.

Спальня моей бабушки находилась в задней стороне дома. Из ее окна открывался вид на океан, и я сгорала от желания оказаться сейчас там.

– Сейчас кто-то есть дома?

Может быть, мне удастся уговорить их впустить меня? Из всех мест, из которых мне нужно было выбрать то, где упокоится прах моей бабушки, дом ее детства казался лучшим вариантом.

– Сейчас никого нет.

Солнце освещало здание, добавляя ему сияние, украшавшее все вокруг. Небо было невероятного голубого цвета, казалось, оно вместило в себя все оттенки синего, которые только можно представить. Белые облака оживляли картину.

Никогда раньше я не видела ничего более прекрасного.

– Он прекрасен, – прошептала я, обращаясь скорее к себе, чем к Луису. Я сделала шаг вперед и руками прикоснулась к железным воротам, закрывающим доступ на территорию.

Были только я и дом, все остальное словно перестало существовать.

Прошла одна минута. Две.

Неохотно я опустила руки – мне не хотелось уходить. Когда я повернулась к Луису, то увидела, что он смотрит не на дом, а на меня.

– Мы можем продолжить? Я достану багаж, и вы разместитесь в вашей комнате? – уточнил он, избегая моего взгляда.

Я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова.

Луис жестом показал мне, куда идти. Я снова вызвалась самой нести свои сумки, но получила отказ. Я пошла по тротуару к соседнему дому, а Луис следовал за мной.

Дом семьи Родригес оказался трехэтажным. Он был выкрашен в бледно-желтый цвет. По сравнению с другими строениями состояние этого дома было вполне удовлетворительным. Здание с достоинством встречало свою старость. Вдоль одной стены расположился ресторан – знак того, что обитателям этого дома пришлось изменить свое положение в обществе. Люди толпились на улице, там, где стояли столики. Большие, от пола до потолка, стеклянные двери открывались внутрь, и можно было рассмотреть интерьер обеденного зала.

Мы прошли по дорожке, посыпанной гравием, и Луис повел меня к главному входу. Двери открылись со скрипом, и мы вошли внутрь. Прихожая была отделана мрамором, местами уже потрескавшимся, но, несмотря на это, выглядела она очень впечатляюще. Судя по пустым местам на стенах и в комнате, большое количество предметов интерьера было продано, а те, что остались, сохранились в хорошем состоянии, несмотря на возраст.

Бабушка рассказывала, что семья Анны занималась бизнесом по производству рома, пока Кастро его не национализировал, но даже пятьдесят лет коммунизма не смогли стереть следы былого богатства.

Стены были выкрашены в пастельный зеленый цвет. На одной висело тяжелое зеркало в позолоченной раме, украшенной ирисами. В некоторых местах позолота потемнела. Другая была увешана картинами вперемешку со старыми фотографиями. С потолка свисала люстра, двойная лестница вела на второй этаж.

– Очень красивый дом.

Луис снял очки и улыбнулся.

– Благодарю.

– Марисоль?

Я обернулась.

Она вышла из дверного проема со стороны коридора. Несмотря на то что прошло пятьдесят лет, я сразу узнала в ней ту девочку, которая смотрела на меня со старых бабушкиных фотографий.

Анна Родригес была миниатюрной женщиной – на несколько сантиметров ниже меня – со стройной фигурой. Завитки ее темных волос выглядывали из-под ушей, на щеках был румянец, а на лице – широкая улыбка.

В три шага она пересекла коридор, распахнула руки и обняла меня.

– Марисоль.

Она произнесла мое имя с такой любовью, что, если у меня и оставались сомнения, стоит ли мне останавливаться в чужом доме, они мгновенно улетучились. Она встретила меня так, как бабушка встречает родную внучку, вернувшуюся после долгого отсутствия. Я утонула в ее объятиях, и мои глаза наполнились слезами. Что-то в ее жестах, в том, как она держалась, напомнило мне бабушку. Она пахла ароматами кухни – я мгновенно узнала запах мохо[4] и черных бобов, а на талии у нее был повязан передник.

Не скажу, что считаю себя плаксой, но учитывая все обстоятельства – с одной стороны, мое горе, с другой – волна ностальгии, – мне было непросто справиться с эмоциями. Истории, которые я слышала в детстве, стали реальностью. Куда бы я ни посмотрела, я ощущала дух бабушки, дух моей семьи, наше наследие.

Анна улыбалась, а в ее карих глазах стояли слезы.

– Ты похожа на Элизу.

Так и есть. Я унаследовала от бабушки черные волосы. Как и у бабушки в молодости, волосы у меня были длинные. У меня такой же овал лица – в форме сердечка. И у меня ее рот. А еще я унаследовала ее миниатюрную фигуру.

В глазах Анны промелькнул огонек.

– Хотя и от Беатрис есть немного.

Более приятного комплимента невозможно представить. Тетя Беатрис – самая красивая в нашей семье. Истории о том, как она разбивала сердца, стали легендами.

– Благодарю вас.

– Как она? Как Беатрис?

– Хорошо. Она передала вам подарки.

– Она все еще…

Ей не нужно было заканчивать фразу.

Я захихикала.

– Ну разумеется.

Моя двоюродная бабушка была причиной многих скандалов, которые не знали границ и охватывали целые страны и континенты.

– А Мария?

– У нее все хорошо. Она занимается внуками – моими двоюродными братьями и сестрами.

– Я расстроилась, когда узнала про Изабель. И про твою бабушку.

Я кивнула – эмоции были слишком сильны, чтобы что-то говорить. Благодаря этому дому я чувствовала себя так, словно перенеслась во времени и очутилась на месте моей бабушки, и от этого мне стало еще грустнее. У горя есть один нюанс – никогда не знаешь, когда оно обрушится на тебя.

Анна взяла меня за руку и повела вперед, Луис остался позади нас.

– Пойдем. Я отведу тебя в твою комнату. Ты наверняка устала после перелета. Отдыхай, а после мы с тобой поболтаем.

Я не стала сопротивляться, и она повела меня вверх по огромной лестнице в приготовленную для меня гостевую комнату. Анна, не вдаваясь в подробности, объяснила, что дом был разделен на апартаменты, в которых сейчас проживают другие семьи.

Луис шел за нами, держа в руках сумки.

Мы остановились перед тяжелой деревянной дверью, выглядящей так, словно она принадлежала какому-то испанскому монастырю.

– Надеюсь, тебе будет удобно в этой комнате, – сказала Анна, толкнув дверь.

Спальня оказалась маленькой и чистой, окна были открыты, и белые льняные занавески колыхались от легкого ветерка. Кровать была придвинута к стене, рядом с ней стоял старый деревянный стол. Букет разноцветных цветов в потрескавшейся стеклянной вазе стоял на столе. В углу был шкаф, выполненный в том же стиле, что и остальная мебель, а на стене висело зеркало, по краям которого я заметила сколы и пятна. Зеркало было украшено крупными сердоликами.

– Комната отличная.

И так оно и было.

Луис поставил мои сумки рядом со шкафом и, принеся извинения, ушел, оставив меня наедине с Анной.

Она снова обняла меня, и я утонула в ароматах, исходивших от нее.

– Отдыхай. Поговорим позже.

Она ушла, закрыв за собой дверь, и я закончила осматривать маленькую комнату, распаковала сумки и переоделась в пижамные штаны и топик. Я отложила в сторону подарки, которые привезла Анне в знак благодарности за то, что она приняла меня у себя – я потратила не один час, прочесывая Интернет в поисках советов для путешественников, и надеялась, что гостинцы ей понравятся.

Я залезла под покрывало и посмотрела на потолок. С каждым мгновением мои веки становились все тяжелее и тяжелее. В голове прокручивались события сегодняшнего дня, и я ощущала прилив адреналина.

Я повернулась на бок, накрываясь с головой старенькой простыней, и глаза мои сами закрылись. Я ощущала аромат гардении, о котором рассказывала бабушка, аромат жасмина, запах жареной свинины, доносившийся из ресторана. Я услышала слабые звуки саксофона и узнала знакомую мелодию La Bayamesa.

Все это и было моей семьей, моим домом, моими корнями. Я могу сидеть в элегантной резиденции бабушки в Корал Гейблс или находиться где-нибудь в Европе, но где бы я ни была, главным для меня остается аромат мохо и мелодии моего народа.

Ветерок разбросал по подушке мои волосы, а аромат жасмина возродил в памяти воспоминания о том времени, когда я была маленькой девочкой – я вспомнила бабушкины духи и то, как она поглаживала меня по голове, когда укладывала спать.

Расскажи мне историю.

Когда я была маленькой девочкой и жила на Кубе…

Я провалилась в сон.

Глава 3

Элиза

Гавана, сентябрь 1958

Идеальное платье для сегодняшнего вечера – элегантное, но не слишком вычурное, в отличие от платьев, которые мама заказывает нам из-за границы, с декольте чуть более дерзким, чем я обычно ношу, с подолом, обнажающим икры, загоревшие у бассейна в загородном яхт-клубе «Гавана Билтмор».

Я достаю из шкафа белое платье от Мане, мои пальцы скользят по кружеву. Пышная юбка, узкая талия, лиф украшен нежно-розовыми цветами. Я купила его в прошлом месяце, когда мы с Беатрис ездили за покупками в Эль-Энканто, и ждала удобного случая, чтобы надеть его. После того как мама с отцом уехали в Варадеро, я стащила из ее шкафа пару бледно-розовых туфель, которые будут отлично сочетаться с цветами на лифе.

Я быстро одеваюсь, с трудом справляясь с крошечными пуговицами на спине. Надев платье, я роюсь в ящике деревянного туалетного столика в углу спальни, выбираю пару сережек и смотрю на свое отражение в тройном зеркале, висящем над столиком. Я выбираю один из стеклянных флаконов, стоящих на столике, брызгаю духами на запястья, наношу капельку за уши. Этим ароматом я пользуюсь в особых случаях.

– Ну что, готова? – Моя сестра Изабель шипит с порога моей комнаты, не спуская глаз с коридора. Никто из слуг, вероятно, не донесет на нас, но вот насчет Магды я бы не была так уверена. Няня считает себя почти что членом семьи, и ее так же заботит репутация фамилии Перес, как и нашу маму. А сегодня мы собрались на вечеринку, которая отличается от тех, что мы обычно посещаем, наряженные в бальные платья, с длинными белыми перчатками на руках и тяжелыми бриллиантовыми ожерельями на шее.

Рассматривая наряд Изабель, я выразительно поднимаю брови. Похоже, я не единственная, кто совершил набег на гардероб нашей матери. Это платье наша мама уже надевала на вечеринки – черное, приталенное и гораздо более смелое, чем все то, что она когда-либо позволяла нам носить. Если это выбор Изабель на сегодняшний вечер, то я могу только догадываться, в чем появится Беатрис.

– Я уже готова.

Я беру со столика клатч и провожу пальцами по бусинкам.

– А где же Беатрис? – спрашиваю я, стараясь говорить очень тихо. Магда обладает сверхъестественной способностью подкрадываться к нам в самый неподходящий момент. Этот урок Мария усвоила лучше всех – есть свои недостатки в том, чтобы быть самой младшей в семье.

– Жду тебя в машине.

Машина была поводом для еще одного сражения с нашей мамой, которое Беатрис в конце концов выиграла.

Изабель снова посмотрела в коридор.

– А Мария? – спросила я.

– Она спит.

Скрыть эту вылазку от младшей сестры для нас было так же важно, как скрыть ее от Магды. Мария научилась шантажировать так виртуозно, что ей мог бы позавидовать президент Батиста. А цена за то, что она не расскажет родителям о нашем побеге на вечеринку, наверняка будет несоизмеримо выше той, что мы готовы заплатить. В прошлый раз, когда Мария застукала Изабель пробирающейся в дом после свидания, она потребовала себе ее любимые жемчужные серьги и платье, привезенное из Парижа.

Я иду следом за Изабель по коридору, наши каблуки стучат по мраморному полу. Этот дом был построен в середине восемнадцатого века родоначальником семьи Перес, французским корсаром, который сколотил состояние за счет доходов, добытых нечестным путем, и удачно женился на девушке из хорошей семьи с безупречным происхождением. Он построил для нее особняк, считавшийся одним из самых больших и роскошных в Гаване, который в течение многих лет ремонтировался и обновлялся различными представителями семьи Перес. В результате получился просторный дом, богато отделанный сусальным золотом и мрамором. Я всегда считала, что у корсара денег было больше, чем вкуса, но учитывая, что после свадьбы он получил в придачу титул, этого было достаточно, чтобы наша мать с гордостью называла его своим предком.

Богатство нашей семьи зародилось на контрабанде и других, более гнусных делах, которыми промышлял корсар. Но со временем его дети и внуки начали привносить свой вклад в семейное состояние, и благодаря одному выгодному браку в конце девятнадцатого века Пересы превратились в сахарных баронов.

Сахар определил судьбу Кубы, и это было ей на благо, но одновременно привело ее к гибели.

Сейчас корсар смотрит на нас сверху вниз, пока мы на цыпочках проходим через зал, и хотя остальные наши предки, похоже, не одобряют этот маленький мятеж, сидя на своих масляно-холщовых насестах, я думаю, что будь жив наш предок-пират с его темными волосами и еще более темными глазами, в которых горит озорной огонек, он от всей души одобрил бы то, что мы сейчас делаем.

Перед тем как ступить на лестницу, мы одновременно разуваемся. Несмотря на то, что сегодня тепло, ногами я ощущаю холодный мрамор. Луна бросает на ступеньки лучи серебристого света. Мы замираем, когда слышим звуки, доносящиеся со стороны кухни и распространяющиеся по всему дому.

Неужели одна ночь свободы стоит того, чтобы так рисковать? Какое наказание нас ждет?

На какое-то время нас вышлют из города. Заставят посещать чаепития и обеды, вечеринки, на которых сын одного из деловых партнеров нашего отца будет сменять сына другого. Иными словами, обычная жизнь.

Они сейчас воюют в восточных провинциях Кубы. В Ориенте – мальчики, которые ненамного старше меня и которые должны были учиться в университете, если бы Батиста из-за своего страха не закрыл Гаванский университет много лет назад. Революционеры сражаются по всей стране, штурмуют президентский дворец, стремятся свергнуть правительство, покончить с коррупцией Батисты, но за высокими стенами нашего дома в районе Мирамар царят старые порядки. У моей матери нет времени на революции; по всей стране хаос, а у нее балы и чаепития.

Для кубинцев наступило странное время – мы чувствовали, что что-то происходит, мы слышали грохот, но продолжали жить так, будто все идет своим чередом. Еще более странное время наступило для кубинских женщин – у нас появилось право голоса, но какой смысл в голосовании, когда результаты выборов предрешены? Женщины нашей семьи учатся в лучших школах, растут в окружении преподавателей, каждый из которых изрядно от нас натерпелся, особенно от Беатрис. Но женщины семьи Перес не должны работать, как бы им этого ни хотелось. Мы – бесполезные птицы, сидящие в золотой клетке, пока наши землячки служат в правительстве, а некоторые даже затевают революцию. Времена изменились на нашем маленьком острове. Небольшой костер превратился в огромное пламя, охватившее всю Кубу, между тем наши поместья – словно преграда на пути модернизации, перемен и свободы.

Вот почему мы время от времени совершаем чрезвычайно глупые поступки – например, тайком выбираемся из дома глубокой ночью. Когда стоишь рядом с пламенем, пожирающим все вокруг тебя, искры от огня обязательно попадут на подол твоей юбки.

Мы добираемся до входной двери, один раз останавливаясь, чтобы пропустить служанку, которая завершает свои ночные обязанности, напевая себе под нос какую-то песенку. Как только горничная заканчивает вытирать пыль со стола в прихожей, Изабель выходит первой, а я иду следом и, поморщившись, закрываю за собой тяжелую входную дверь. Я снова надеваю мамины туфли и замираю при виде Беатрис, которая стоит, прислонившись к своему кабриолету.

Ее платье выглядит так, словно оно нарисовано на ее роскошном теле. Я не знаю, где она его купила или где прятала, но такое платье надевают, когда хотят устроить скандал. Беатрис в этом поднаторела.

Из всех дочерей Эмилио Переса Беатрис самая эпатажная. Она просто обожает ходить по острию ножа. Спорит с нашими родителями о поступлении в университет, хочет изучать право, цитирует философов и радикалов. Именно она настояла на том, чтобы мы улизнули сегодня ночью.

– Ну что, вы готовы? – спрашивает Беатрис. Ее взгляд скользит по мне. Она не говорит ни слова, и я немного расслабляюсь. Элегантный вкус Беатрис признают все в Гаване.

– Я думала, мы говорили о благоразумии, – ворчит Изабель рядом со мной. – Не очень-то благоразумно с твоей стороны припарковать свою машину перед домом, где все могут ее увидеть.

– Никто ничего не скажет, – усмехается Беатрис. – Они слишком боятся нашу маму, чтобы обсуждать эту тему.

Отец управляет своим бизнесом, но мать управляет нашим домом твердой рукой, усыпанной драгоценными камнями.

– Ты слишком беспечна, – парирует Изабель.

Я отключаюсь от их перебранки – это обычное дело для нас. Мой взгляд скользит по высоким каменным стенам и останавливается на доме моей лучшей подруги Анны. Я считаю окна так, как делала уже много лет, пока не добираюсь до второго этажа и не останавливаюсь на третьем. В ее спальне горит свет…

– Элиза!

Изабель садится на заднее сиденье машины и машет мне рукой, в то время как Беатрис, несмотря на свое тесное, сковывающее движения платье, проскальзывает на водительское место.

Я отправляюсь в ночь вслед за сестрами.



Вечеринка проходит в доме в Ведадо, в нескольких кварталах от университета Гаваны. Хозяин дома – друг Альберто – молодого человека Изабель. Беатрис выбирает место для парковки, и как только она останавливается, мы выходим из машины. Я иду следом за ней и Изабель. Гости выходят из дома на улицу, а сам дом, наполненный шумом и музыкой, сотрясается от смеха.

Он представляет собой довольно симпатичное двухэтажное строение, выкрашенное в чистый белый цвет. На втором этаже есть балкон, на который выходит все больше гостей. С первого взгляда становится понятно, что мы перестарались с нарядами. В этом нет никаких сомнений. С таким же успехом мы могли бы просто объявить всем присутствующим, что мы не отсюда, что мы из другой части города. Наша главная задача сегодня – остаться неузнанными; наши имена и лица довольно хорошо известны, но я сомневаюсь, что те, кто пришел сюда сегодня, проводят много времени за чтением светской хроники в Диарио-де-ла-Марина.

Беатрис пробирается сквозь толпу, покачивая бедрами. Очевидно – она вышла на охоту. Она так настаивала на том, чтобы мы приехали сюда сегодня вечером, что мне начинает казаться, что Изабель – не единственная, кто встречается с мужчиной, которого не вполне одобряют наши родители. С другой стороны, если бы Беатрис встречалась с кем-то неподходящим, она бы ни за что не стала держать это в тайне. Наоборот, она бы с гордостью всем его представила и усадила бы за большой обеденный стол – его наша мама привезла из Парижа, чтобы посоревноваться со своей конкуренткой и по совместительству лучшей подругой, которая свой обеденный стол привезла из Англии.

Из проигрывателя доносится мелодия Бенни Море, там и тут я вижу танцующие пары. Дистанция между телами чуть меньше, чем это принято на официальных вечерах, которые организует наша мама, руки танцующих спускаются чуть ниже, пальцы сжимают ткань, щеки прижаты друг к другу. Женщины танцуют с той свободой, которую я жажду, их бедра изгибаются, их движения не оставляют сомнений в том, что эти женщины вовсе не стесняются той женственности, которой наградил их Бог. Воздух переполнен страстями, они проникают во все щели и углы, прячутся за сцепленными руками, парят над склоненными головами. Это просто какое-то безумие, от которого нет спасения.

Толпа поглощает Изабель и Беатрис, и я остаюсь одна. Я стою в своем слишком официальном платье и ощущаю себя словно на задворках вечеринки. Я ищу хоть одно знакомое лицо, кого-то, кто, как и я, оказался там, где не должен находиться. Меня переполняют чувства – я разрываюсь между дискомфортом от грубых и непристойных эмоций, царящих здесь, и легкой зависти.

Я беру один из напитков, которые щедро предлагаются гостям, ром кажется мне слаще и крепче, чем все то, что я обычно пью. Я нахожу удобное место у стены, откуда могу наблюдать за всеми. В такой семье, как моя, быстро привыкаешь следить за происходящим, оставаясь в тени. Я никогда не была такой, как Беатрис, для которой нет большего счастья, чем риск. И я не такая, как отчаянно влюбленная Изабель, или как Мария, склонная к вспышкам гнева. Мне более чем достаточно просто стоять, время от времени делать глоток рома, слушать музыку и смотреть, как танцуют пары. По крайней мере до сегодняшнего дня было именно так.

Пока я не увидела его.

Странно то, что сначала я заметила костюм, а только потом мужчину, который был в него одет. Кубинское общество скромностью не отличается; мы щеголяем своим богатством и статусом, как павлины. Этот мужчина павлином не был. Его костюм не был скроен безупречно, он не сидел идеально по фигуре, и он не был предназначен для того, чтобы произвести впечатление. Это был практичный, абсолютно черный костюм, надетый на высокое худое тело. Именно эта простота меня привлекла – я уже порядком устала от павлинов.

Незнакомец разговаривал с двумя другими мужчинами, засунув руки в карманы и опустив глаза. У него было суровое лицо – волевой подбородок, острые скулы и удивительно полный, сочный рот. Его кожа была на пару оттенков темнее моей, а черные волосы вились беспорядочной копной.

На его лице не было улыбки.

Я потягивала ром, наблюдая за ним и пытаясь угадать его возраст. Большая часть гостей выглядит немного старше меня – возможно, им чуть за двадцать – и, хотя облик незнакомца довольно строгий, он не кажется сильно старше остальных.

Он говорит быстро и активно жестикулирует.

Я постукиваю ногой в такт музыке и в такт биению моего сердца в те моменты, когда смотрю на него. Я хочу, чтобы он тоже посмотрел в мою сторону и заметил меня.

Чудесным образом так и происходит. Может быть, мое платье немного волшебное.

Посреди разговора он поворачивается, и его руки застывают в воздухе. Он становится похожим на дирижера, исполняющего симфонию. Он оглядывает толпу, в глазах та же жесткость, что и в выражении его лица. За этой жесткостью скрывается жажда – жажда, которую я видела раньше, – та самая, с которой смотрят на мир и не боятся сказать, что он недостаточно хорош, не боятся требовать большего, не боятся требовать перемен. Он выглядит как человек, который верен своим убеждениям, что в наши дни очень пугает.

У меня перехватывает дыхание.

Его зрачки расширяются, будто он слышит мое дыхание сквозь мелодию Бенни Море, сквозь веселье и грех, наполняющие вечеринку.

Незнакомец не кажется бессердечным, просто жизненные испытания ожесточили его. Он останавливает на мне свой взгляд, и губы его на мгновение замирают. Он не отворачивается, не делает вид, будто смотрел на что-то другое и случайно взглянул на меня – он не делает ничего из того, что требуют правила приличия. Напротив, он продолжает рассматривать меня, и медленно, очень медленно по его лицу расплывается улыбка, отчего лицо становится неожиданно красивым.

Я замираю, слыша в голове мамин голос – не ерзай, улыбайся – не слишком сильно – расправь плечи, – пока голос не растворяется в шуме вечеринки, которую она никогда бы не одобрила. Через мгновение незнакомец уже стоит передо мной. Он немного выше и немного шире в плечах, чем казался, когда был на другом конце комнаты.

Я сглатываю, поднимаю голову и смотрю в серьезные карие глаза.

– Привет, – говорит он, произнося совершенно обычное приветствие голосом, в котором тоже нет ничего особенного.

– Привет, – эхом откликаюсь я, в промежутке между приветствиями прокручивая в голове тысячу догадок о том, кто он такой, что он делает, почему он пересек комнату, чтобы поговорить со мной.

Уголки его губ поднимаются, а взгляд немного смягчается.

– Меня зовут Пабло.

Я несколько раз про себя повторяю имя незнакомца, чтобы оценить его звучание, и только потом называю свое:

– Элиза.

Кто-то проносится мимо и толкает меня локтем. Я подаюсь вперед, ром из моего стакана выплескивается и едва не попадает на черный костюм Пабло. Он протягивает руку, чтобы поддержать меня, его ладонь прикасается к моей руке.

Я моргаю, пытаясь прийти в себя. Мой стакан – не единственное, что потеряло точку опоры.

– Раньше я не видел тебя на вечеринках у Гильермо, – говорит Пабло.

Гильермо, должно быть, хозяин дома, друг друга друга или что-то в этом роде молодого человека Изабель.

– Я никогда раньше не была здесь.

Пабло кивает, на его лице все то же серьезное выражение, и я пересматриваю свое предположение о его возрасте. Он явно старше, лет под тридцать или чуть больше.

Другой человек толкает меня в спину, и Пабло встает между мной и остальной толпой, он пытается поддержать меня, и его рука слегка сдавливает мой локоть.

Песня меняется, темп ускоряется, гости танцуют под энергичный ритм, а мы остаемся прижатыми к стене. Его рука продолжает поддерживать меня под локоть. Его длинные и тонкие пальцы… Он зарабатывает на жизнь физическим трудом, его поношенный костюм совсем не вяжется с публикой, собравшейся сегодня.

Пабло отпускает меня. Я смотрю вверх.

Его рот слегка приоткрыт, глаза прищурены, как будто он не знает, что делать дальше с девушкой, стоящей перед ним.

Еще одно тело врезается в нас. Ром из моего стакана снова выплескивается.

Пабло наклоняется ко мне, стараясь перекричать громкую музыку и смех. Мое сердце колотится, нервы напряжены, и я замираю в предвкушении его слов.

– Ты не хочешь выйти на улицу? – спрашивает он. – Там гораздо тише.

У меня возникает ощущение, что в целом мире для меня сейчас нет ничего более естественного, чем протянуть ему руку и уйти вместе с ним с вечеринки.

Глава 4

Пабло ведет меня по дому, его походка одновременно расслабленная и уверенная. Мы пробираемся сквозь толпу, и я ищу глазами Беатрис и Изабель, но не могу их найти. Время от времени Пабло оборачивается и смотрит на меня, его пальцы касаются моей руки. Мы выходим в ночь и направляемся к пальме, растущей сбоку от дома. Во дворе уже почти никого нет. В этом районе участки земли маленькие и тесно прижатые друг к другу – двор, на который мы вышли, тоже плотно примыкает к соседнему.

Пабло оказался прав – на улице гораздо тише, вместо рева музыки и веселой толпы до нас доносится лишь низкий гул.

Я смотрю на небо, на звезды, сияющие прямо над нами, и пытаюсь взять себя в руки. Когда я перевожу взгляд на Пабло, то замечаю, что он смотрит не на меня, а вверх, на звезды, и глаза его полуприкрыты.

Я подпрыгиваю: вдалеке раздается грохот выстрела, потом еще один, и еще. Звуки доносятся из другой части города, но в наши дни они могут означать все что угодно: фейерверки, стрельбу или взрывы бомбы.

Я смотрю на Пабло, его внимание больше не обращено на небо, а сосредоточено на мне; выражение лица непроницаемо, как будто его совсем не трогают звуки насилия и вооруженного восстания.

– Это, наверное, не фейерверк, – говорю я, чувствуя, как колотится мое сердце.

– Наверное, нет, – соглашается он.

Я жду, что он скажет еще что-нибудь, прокомментирует недавние вспышки насилия, но он на удивление спокоен. Я привыкла к мужчинам, которые предпочитают говорить сами, оставляя за мной роль слушателя.

– Как давно ты знаком с Гильермо? – спрашиваю я, стремясь нарушить молчание. Здесь мы наедине, но на вечеринке было легче – музыка и люди заполняли паузы в разговоре. Теперь все зависит только от нас, и я не знаю, что говорить. Я умею болтать с представителями моего круга, с людьми, которые владеют искусством вести светскую беседу, не говоря при этом ничего конкретного, но я не могу себе представить, что подобный разговор возможен с молодым человеком – мужчиной, который сейчас стоит передо мной. Пабло выглядит так, словно, прежде чем что-то сказать, он осторожно взвешивает и внимательно анализирует каждое слово.

Пабло отвечает мне не сразу, его карие глаза пронзают меня насквозь, взгляд задерживается на моих ногах, и я тут же жалею о своем решении надеть прекрасные мамины туфли, привезенные из Парижа.

Его ботинки черные, и кожа на них местами потрескалась от долгой носки.

– Годы, – рассеянно отвечает он, не отрывая взгляда от моих нелепых туфель. – Мы знаем друг друга уже много лет.

Я переминаюсь с ноги на ногу и снова слышу мамин голос:

Не ерзай, Элиза.

Конечно, на этот раз мое легкое беспокойство вполне оправданно.

– Откуда ты знаешь Гильермо? – Я задаю очередной вопрос, стараясь не столько развить тему, сколько отвлечь его внимание от моей обуви. Его манера поведения делает меня немного смелее, я чувствую, что он тоже испытывает неловкость и напряжение, именно поэтому он молчит. На этот раз он смотрит мне в глаза, и на его губах появляется тень улыбки.

– Много лет назад мы вместе учились в юридической школе.

Гаванский университет уже два года как закрыт, значит, с его выпуска прошло какое-то время.