Он качает головой.

– Извините. Я… Я не должен был говорить таких вещей.

– Да, пожалуй, не стоило. – Я делаю глубокий вдох. – Я тоже думала о вас. Постоянно.

Его рука с бокалом, не донесенным до губ, повисает в воздухе.

– Беатрис.

Вот опять! Сколько эмоций он вложил в мое имя! Оно звучит действительно прекрасно, когда он так его произносит.

Прежде чем я успеваю ответить, появляется официант с помощником. Они уносят остатки закусок и подают основное блюдо – толстые сочные стейки.

– Все очень запуталось, – говорит Ник, когда мы опять остаемся вдвоем.

Ни грамма сожаления в его голосе не ощущается.

– Да уж, – соглашаюсь я.

Сейчас, рядом с ним, я тоже ни о чем не жалею.

– Обычно я человек скучный.

Я улыбаюсь.

– Верится с трудом, но если это действительно так, то это печально. Значит, вы не бунтарь?

– К сожалению, нет, – смеется Ник. – Бунтуют мои братья и сестры. А я старший, после смерти отца считаюсь главой семьи. Попадать во всякие переплеты – прерогатива младших.

– А вы бегаете за ними и разгребаете последствия?

– Неизменно. – Ник отправляет в рот очередной кусочек стейка и, закончив жевать, поднимает глаза на меня: – А у вас какая роль в вашей семье? Вы нарушительница спокойствия или заботливая сестра, которая всех оберегает?

– Неужели по мне не видно?

Он опять смеется. Я прибавляю:

– Бунт – неплохая вещь. Вы бы как-нибудь попробовали.

– Лучше поверю вам на слово.

Мне хочется, чтобы он узнал меня. Хочется не быть в его глазах той пустоголовой девчонкой – беззаботной, безрассудной и опасной, – которую видят во мне многие. Поэтому я говорю:

– Я заботилась о брате. Мы были близнецами.

Трудно сказать, сколько Ник обо мне знает. Очевидно, много. С другой стороны, Алехандро – это тема, которую члены моей семьи ни с кем не обсуждают.

Ник не пытается заполнить тишину наводящими вопросами или ничего не значащими банальностями. Может быть, именно его молчание – спокойное и успокаивающее – дает мне силы продолжать.

– Алехандро убили в Гаване после революции. Он мешал Фиделю сосредоточить всю власть в своих руках. Наша семья была влиятельна, моего брата многие знали и любили. Он тоже боролся с режимом Батисты, но состоял не в той организации, которую создал Кастро. Алехандро мог оказаться опасным конкурентом, а Фидель параноик.

– Поэтому вы сотрудничаете с ЦРУ?

– Да. – Я глубоко вздыхаю. – Его тело нашла я. В первые недели революции он пропал из виду. Тогда кругом царил такой хаос… А за пару лет до того Алехандро участвовал в нападении на президентский дворец, и родители от него отреклись… Так вот я увидела, как у ворот нашего дома в Мирамаре остановилась машина, и из нее выкинули труп, точно это был мусор. – Я до сих пор помню глухой звук падения тела на землю, помню саднящее ощущение от гравия, который врезался мне в кожу, когда я обхватила руками голову брата и перепачкалась в его крови. – Тогда я поклялась: Фидель заплатит. За то, что сделал с Кубой и с моей семьей. За то, что бросил моего отца в тюрьму, где он едва не погиб, за участие в смерти моего брата. С тех пор у меня было много дней, когда только эта клятва и заставляла меня жить дальше.

Ник тянется ко мне через стол и переплетает свои пальцы с моими.

У меня пересыхает во рту.

Прежде чем отпустить мою руку, он ободряюще пожимает ее.

– И ЦРУ намерено помочь вам уничтожить Фиделя?

– Да. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Что бы они вам ни говорили, в решительный момент их собственные интересы окажутся для них на первом месте. Они воспринимают вас как одноразовый инструмент, который не постесняются использовать в своих целях.

– А может, я сама их использую?

– Это не игра.

Я невесело смеюсь.

– Думаете, я не знаю? Я приехала из страны, где людей казнят без доказательств, где суд – это не суд, а издевательство над правами человека, где все решает одно только слово Фиделя. А как было раньше, при Батисте? Не лучше. А еще раньше? У нас долгая история тиранического правления. Поверьте мне, что бы ЦРУ ни делало, они вряд ли смогут испугать меня после того, что я повидала.

– Тем не менее вы хотите вернуться на Кубу?

– Куба – мой дом и останется им навсегда. Я всегда буду желать ей того процветания, которое, на мой взгляд, для нее возможно, и да, всегда буду носить ее в сердце.

– Я восхищаюсь вашим патриотизмом.

– Но?

– Видите ли, я вас понимаю. Мои родные всегда хотели, чтобы я пошел в политику, но я стал заниматься ею по собственным соображениям. В молодости мне пришлось воевать. Пока война была далеко, она казалась романтическим приключением, и в то же время я был горд, что выполняю свой долг. Ну а потом я увидел, как все это бывает на самом деле – не в книжках, которые я читал, и не в рассказах, которые слышал. И тогда я понял, насколько важны политика и дипломатия. Война – это то, чего нужно избегать до последнего. Вы стремитесь завоевать для своей страны лучшее будущее, и ваше желание мне понятно. Я надеюсь, моя работа в сенате отчасти поможет. И все-таки…

– И все-таки что? Я не должна рисковать жизнью? Но вы-то своей рисковали, поскольку верили в то, за что боролись, разве не так?

– Так.

– А какая между нами разница? Только пол. Значит, дело в этом?

Наверное, сейчас быть женщиной лучше, чем когда мама была в моем нынешнем возрасте. И все же те прогрессивные изменения, которые произошли, кажутся далеко не достаточными. Даже в Америке, где демократию и свободу превозносят с почти религиозным рвением, не все люди свободны одинаково. И на Кубе, и в Соединенных Штатах женщины воспринимаются скорее как приложения к отцам или мужьям, чем как самостоятельные личности, о которых судят по их собственным заслугам.

– Нет, – отвечает Ник. – Наверное, пол не должен ничего предопределять.

Официант на секунду нас прерывает, чтобы забрать тарелки.

Мы опять погружаемся в изучение меню. Видимо, нам обоим хочется продлить этот вечер, поэтому мы не спеша выбираем напитки и десерты.

Ник рассказывает мне о своей работе в сенате, где он борется за рациональную фискальную политику и сбалансированный бюджет. Его беспокоит то, что государство мало помогает людям, когда им это нужнее всего. Он надеется протолкнуть программу социальной поддержки, в рамках которой пожилые люди будут получать медицинское обслуживание.

Удивительно слышать, с какой страстью он говорит о подобных вещах. К пламенным речам мне не привыкать, однако рационализация бюджета обычно считается не самой волнующей темой. А вот он явно вдохновлен ею. Он верит, что маленькими шагами сможет принести обществу наибольшую пользу. Меня так часто окружают люди, настроенные на революцию и разрушение, что сейчас я словно бы делаю глоток свежего воздуха, общаясь с человеком, мечтающим строить, пусть даже и медленно.

Я безмерно восхищаюсь им.

Рассказывая о сестрах и о жизни на Кубе, я ощущаю на языке вкус ананаса и легкий туман в голове от коктейля «Брэнди Александр». А может, дело в мужчине, сидящем передо мной. Может, это он вызывает у меня это слегка болезненное головокружение.

Мы провели вместе столько времени, сколько можно пробыть в ресторане. Со всех столиков уже убрали, сгустилась ночь. Ник провожает меня в мою гостиницу.

Дорога обратно почему-то кажется более короткой, чем дорога до ресторана. Несмотря на поздний час, я норовлю свернуть в каждую боковую улочку, чтобы побыть с Ником еще.

Наш разговор угасает по мере того, как здание отеля надвигается на нас.

Возможно, когда мы увидимся в следующий раз, он будет уже женат.

Держа ладонь у меня на талии, Ник входит со мной в вестибюль. Я жду, что он уберет руку и вечер придет к естественному завершению: я улягусь спать в своем номере, он снова выйдет на нью-йоркскую улицу и куда-то направится.

Есть ли у него здесь квартира? Или он остановился в шикарном отеле? Или в своем семейном гнезде?

Из бара вываливаются несколько бизнесменов, чей гогот заполняет почти пустой холл.

– Я провожу вас до номера, – говорит Ник и крепче сжимает мою талию, поглядывая на мужчин.

Они смотрят на нас, и до моих ушей долетают комментарии относительно того, как повезло моему спутнику.

Ник ощутимо напрягается.

– Не обращайте внимания, – шепчу я: ни ему, ни мне категорически не нужен скандал.

Он коротко кивает и, широко шагая, ведет меня к лифтам. Лифтер здоровается с нами, я говорю, на какой этаж мне нужно. Ник, уронив руку, отпускает мою талию. Мы молча едем в кабине, где, кроме нас, к счастью, никого нет. Чтобы отвлечь себя от нервного кручения в животе, я смотрю на кнопки, загорающиеся одна за другой.

Лифт останавливается, двери открываются. Не отрывая глаз от ковровой дорожки, я иду по коридору. Ник за мной. Лифт отмирает и едет дальше. В каком-то из номеров кричит ребенок. Его плач смешивается с шумом телевизора, работающего в глубине этажа. Я лезу в сумочку и подрагивающими пальцами выуживаю из нее ключ.

Как жаль, что мы с Ником не познакомились на год раньше, когда моя семья еще только переехала в Палм-Бич. До того, как я впуталась в эту историю с ЦРУ. Чем встретить его поздно, лучше было бы не встречаться с ним вообще. Тогда я бы по крайней мере не представляла себе, чего лишаюсь.

– Спасибо за ужин.

– Вам спасибо за компанию, – отвечает он.

Хотела бы я знать, что у него на уме, какие эмоции он прячет. Когда тишина между нами натягивается до предела, я наконец отваживаюсь задать вопрос, который не давал мне покоя весь вечер.

– Зачем вы меня разыскали?

Ник долго молчит. В какой-то момент я уже перестаю ждать ответа, но он все-таки признается:

– Просто хотел вас увидеть.

Он говорит это так, будто сбрасывает с себя ношу ужасной тайны. Мне все твердят, что я напористая. Сейчас я, собравшись с силами, действительно напираю:

– Зачем?

– Затем что я о вас думаю. Постоянно. Думаю о поцелуе с вами. О том, чтобы вы стали моей, хотя бы ненадолго. – Его голос срывается. – А у вас бывают подобные мысли?

Мое сердце так колотится в груди, что мне кажется, Ник тоже должен слышать это бешеное биение, которое разносится по пустынному отельному коридору, смешиваясь с детским криком, бормотанием телевизора и грохотом лифта.

Я киваю. Мне не хочется оставлять храбрую откровенность Ника без равноценного ответа, поэтому я говорю:

– Да. – Сглотнув, я, чтобы не поддаться искушению дотронуться до него, так сжимаю кулак, что ключ впивается в кожу. – Без конца.

Лифт опять приходит в движение. В любой момент его двери могут открыться, тогда кто-нибудь выйдет и увидит нас вдвоем.

– Мне пора в номер.

– Вам пора в номер.

Опустив голову, он делает шаг мне навстречу и притягивает меня к себе.

Пытаясь успокоиться, я делаю глубокий вдох, потом еще один. Провожу пальцем по рукаву элегантного плаща, ныряю под обшлаг и, задев ткань костюма, чувствую нежную кожу на внутренней стороне запястья.

От этого прикосновения Ник вздрагивает.

Трясущейся рукой я передаю ему ключ и иду к своей двери. Он не двигается с места.

Вот я смотрю на деревянную филенку. Ноги дрожат. В ушах звук его шагов и шум лифта, разъезжающего с этажа на этаж.

Когда ладонь Ника опускается на мою талию, я ощущаю на своей шее теплое дыхание, чувствую запах апельсина и сандала. Мои глаза закрываются, а потом открываются, и я вижу пальцы, просовывающие ключ в замочную скважину.

Глава 12

За нами закрывается дверь номера. Я поворачиваюсь к Нику. Он кладет ключ на прикроватную тумбочку.

– Нам надо об этом поговорить.

– Я не хочу разговаривать.

– А чего хочешь? – спрашивает он.

– Тебя.

– Я политик. Ко мне проявляется повышенное внимание…

– Все равно. К повышенному вниманию я привыкла.

– Сейчас другое дело, – говорит Ник предостерегающе. – Я не хочу, чтобы ты пострадала.

Я не желаю слушать, почему все это – ужасная идея. Я знаю, что вела себя в высшей степени безрассудно, что передо мной невидимая черта, переступив которую, я уже не смогу вернуться. Но я не хочу отравлять момент этими разумными соображениями.

– По-твоему, я слишком молода для тебя, – вздыхаю я.

Ник делает шаг вперед, его губы касаются моей макушки, пальцы – ткани моего пальто. Он сжимает мою талию, не то притягивая меня к себе, не то отталкивая.

– Твой возраст – это, пожалуй, наименьшая из всех моих тревог. Просто ты слишком много для меня значишь.

Моя рука нащупывает его руку. Мы переплетаем пальцы.

– Это плохая идея, – говорю я, прислоняясь к нему.

– Хуже некуда, – соглашается Ник.

Погладив мою шею, он едва ощутимым движением расстегивает замочек ожерелья. Положив колье на тумбочку, без труда снимает с меня сережки, наклоняется и трогает губами мое ухо.

По мне пробегает дрожь.

У меня больше нет терпения ждать. Я поднимаю голову и целую его первая. Если честно, этот момент я представляла себе с первой нашей встречи.

И я не разочарована.

Бывают просто поцелуи, бывают поцелуи — такие, как сейчас.

– А я думала, ты не бунтарь, – шепчу я, отрывая губы от губ Ника.

Он стряхивает с себя пальто, мои пальцы торопливо развязывают ему галстук. Я уже почувствовала его вкус, почувствовала его тело, и теперь мне хочется большего. Он со стоном прижимает меня к себе.

– Может быть, я просто не понимал, где и как бунтовать.

Скользнув ладонью по моему затылку, он расстегивает мне платье, слегка задевая обнаженную кожу спины.

Я неуклюже расправляюсь с пуговицами его рубашки, высвобождаю воротник из петли галстука. Сердце стучит, стучит, стучит, ускоряя свой сумасшедший ритм с каждым новым волнующим ощущением, с каждым прикосновением.

Если вы молоденькая девушка из хорошей семьи, ходите с родителями к мессе по воскресеньям и живете в обществе, которое так и ищет повод приклеить на вас пресловутую алую букву[4], то вам, скорее всего, внушают, что вы должны быть целомудренной и остерегаться распутства. Никто не говорит вам, какое это блаженство – предаваться распутству с любимым мужчиной, сколько сил неожиданно открываешь в себе в такие моменты.

Никто не говорит вам, до чего прекрасно это иногда бывает.

Раньше я думала, что страсть мне знакома, но сейчас, когда он накрыл меня своим телом, я в полной мере испытываю те ощущения, на которые его предшественники только намекали. Украденные поцелуи нетерпеливых мальчиков безнадежно померкли по сравнению с жаром его объятий.

Может, это и есть любовь?

Мне некогда задаваться такими вопросами.

Как это ни назови, сейчас ничто другое не имеет для меня значения.

* * *

– Ты что-то притихла, – говорит Ник и тычет сигаретой в пепельницу на прикроватной тумбочке.

Второй рукой он обнимает меня за плечи. Моя голова лежит на его голой груди.

Потом, думая об этом моменте, я буду вспоминать запах сигаретного дыма, тепло кожи, легкую шершавость простыни, яркий свет лампы, которую мы так и не погасили. Цвета, звуки и ароматы очертят форму моего воспоминания, однако наполнится оно тем, что наполняет меня сейчас, то есть счастьем. Да, я счастлива, хотя понимаю: впереди у нас расставание. Он скоро женится, а я в этой пьесе злодейка, переспавшая с несвободным мужчиной. Как я сама предостерегала Эдуардо, в конце концов всегда приходится платить по счету.

И тем не менее я ни о чем не жалею.

– Я счастлива, – отвечаю я.

– Тебя это как будто бы удивляет, – произносит Ник задумчиво.

– Наверное, до сих пор я не очень-то верила в счастье.

– Понимаю.

Несмотря на его военное прошлое, мне почему-то трудно себе представить, что он действительно меня понимает. Так или иначе, есть вещи, которых я не могу ему объяснить. Сейчас мне просто не хочется, чтобы они портили момент.

Отдать свое тело оказалось легко. С душой дело обстоит несколько сложнее. Удивительно, что мама и Магда так оберегали мою девственность, будто ничего более ценного у меня не было. Вообще-то у меня есть еще сердце, но оно их мало беспокоило.

– Ты все еще боишься, – произносит Ник удивленно.

– Да.

– Мне кажется…

– Что если Фидель и его люди так пугают меня, то мне лучше держаться от них подальше?

– Да.

– Единственный способ побороть страх – это посмотреть ему в лицо. Отнять у него власть над тобой.

– Никому ты больше не подвластна, Беатрис. Ты в безопасности, – говорит Ник так серьезно, что мне хочется рассмеяться.

Впервые я чувствую себя старше и мудрее его.

– Я уже забыла значение слова «безопасность». Я слишком долго жила будто бы в мыльном пузыре, не зная, каким бурным может быть внешний мир и как людям не терпится разрушить то, что мы построили. Потом вся наша жизнь оказалась ненастоящей. Это была только иллюзия, в которую мы поверили, одурачив сами себя. Второй раз я такой ошибки не совершу.

– Значит, больше ты ни во что не веришь?

– Я верю в себя.

– И поэтому никого к себе не подпускаешь, отвергая многочисленные предложения руки и сердца?

Вместо ответа я пожимаю плечами.

– Не делай этого. Не отталкивай и меня. Меня ты можешь впустить.

– Я могу впустить тебя? Это же только фантазия. Зачем зря себя обманывать?

– Это может быть не только фантазией, – возражает Ник, – но и чем-то большим, чем-то реальным.

Он хороший человек, такие в наши дни – большая редкость. Он хороший человек, и впереди у него великие дела.

Как и у меня.

Перевернувшись, я упираюсь ему в грудь подбородком и веду пальцем по его щеке.

– Нами обоими руководят наши амбиции. Давай не будем этого отрицать. У каждого из нас своя цель и свой путь. То, что произошло сейчас, – только момент.

– Ты просто не хочешь, чтобы этот момент стал чем-то большим.

– Дело не в том, чего хочу я или чего хочешь ты. Если наши планы пойдут под откос, мы оба не обрадуемся. И идеальной парочкой нас не назовешь. У тебя есть невеста. – Ник морщится. – Ты не можешь позволить себе скандал. Особенно сейчас, когда до выборов осталось… Сколько? Меньше двух месяцев? А со мной скандал тебе обеспечен.

– Совсем не обязательно. Тебе еще не поздно отказаться от этой безумной затеи с ЦРУ.

– Отказываться от затей – против моей природы.

– Иногда я забываю, как ты еще молода.

Я сажусь, роняя простыню, прикрывавшую мою грудь.

– Не надо! Не сбрасывай меня со счетов из-за возраста! До чего же мне надоело слушать, что я в этой жизни якобы ничего не смыслю, потому что я молодая женщина!

– Дело не в возрасте и не в поле. Я просто не понимаю, как в тебе уживаются два человека: один рассуждает логически, а другой так и норовит безрассудно подвергнуть себя опасности.

– Ты этого не понимаешь, потому что твоя страна не рушилась у тебя на глазах и ты не мучился от неспособности ее спасти.

Я хочу объяснить ему эту сторону себя – возможно, самую важную. Хочу, чтобы он одобрил тот выбор, который я сделала. Хочу добиться его уважения.

– Ты права, – говорит Ник, – я действительно не могу вообразить всего того, что ты пережила на Кубе. Однако вопрос в другом. Мне непонятно, почему ты непременно хочешь решить все проблемы сама. Для этого есть более подходящие люди, Беатрис. Если бы мой брат сказал мне, что связался с ЦРУ, я бы и его стал отговаривать. У Дуайера та еще репутация.

– У меня тоже. Я ввязываюсь в подобные дела не в первый раз и, думаю, не в последний.

– А семья? Что бы они сказали о твоей связи с американской разведкой?

– Они ничего не знают.

– Но если бы узнали, были бы не рады, верно?

– Пожалуй. От моего участия в кубинской революции они в восторг не пришли. Если бы я делала только то, чего хочет моя семья, у меня была бы не самая увлекательная жизнь. Здесь, с тобой, я бы сейчас точно не лежала.

Ему хватает деликатности смутиться – даже едва заметно покраснеть.

– Мой случай не такой уж и редкий, – продолжаю я. – На Кубе очень многие женщины присоединились к повстанцам и боролись за то, во что верили. Я восхищаюсь их решимостью, даже если не придерживаюсь тех же самых убеждений.

– А я беспокоюсь за твою безопасность, даже если это тебя раздражает. Ничего не могу с собой поделать, Беатрис.

Я поворачиваюсь и целую его.

– Давай не будем говорить о таких вещах. Не хочется, чтобы между нами вставала политика. По крайней мере сейчас.

– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает Ник. – От меня?

Судя по интонации, он действительно не знает ответа на свой вопрос. Надо полагать, он из тех людей, от которых очень многие хотят очень многого.

– Вот этого.

– Чего «этого»?

– Тебя. Только тебя. Без денег на тумбочке, без лжи, без обещаний, которых мы не намерены выполнять.

– Молоденькие девушки нынче не те, что раньше!

Я закатываю глаза.

– Ты бы предпочел, чтобы я предоставила тебе рулить нашими отношениями?

Ник смеется.

– Думаю, я бы справился, но спасибо, не надо. Насколько я понимаю, ты отказываешься быть моей любовницей, хоть я пока и не предлагал тебе перевести наш эксперимент на постоянную основу?

– Не принимай на свой счет. Я ничьей любовницей не хочу быть.

– Значит, относительно Фиделя у тебя какой-то другой план?

– Моих планов относительно Фиделя тебе лучше не знать.

– Он скоро вернется в Гавану. А ты останешься здесь?

– Я буду в Палм-Бич.

– Я хотел бы увидеть тебя снова, – говорит Ник и, помолчав, спрашивает: – Это возможно?

– Мой самолет улетает завтра вечером. Хочешь, чтобы мы провели оставшееся время вместе?

– Да.

На этом наша политическая беседа заканчивается.

Второй раз оказывается не таким, как первый. За удивительно короткое время между нами возникло взаимопонимание и доверие: мы получили друг о друге знания, которые приходят только с близостью.

Перед тем как заснуть, он поворачивается ко мне лицом, не отрывая голову от подушки, и спрашивает:

– Почему сегодня? Почему я?

– Потому что я хотела, чтобы это был ты. – Я глубоко вздыхаю, глядя в потолок, по которому бегают отсветы уличных огней, проникающие сквозь щель между шторами. – А почему я?

– Потому что я хотел, чтобы это была ты.

– С тех пор, как мы встретились на балконе?

– Еще раньше.

– Еще раньше?! – удивляюсь я, немного захмелевшая от шампанского, которое мы заказали в номер и выпили.

– Я обратил на тебя внимание в бальном зале, когда Эндрю стоял перед тобой, как дурак, на одном колене, а ты была вроде бы там и в то же время где-то далеко. Где бы ты ни витала, мне захотелось туда же, к тебе.

– Но ведь в этом году выборы.

Сейчас не время для безрассудства.

– Да.

– И ты скоро женишься.

Ник вздыхает.

– Да.

Он притягивает меня к себе, обвив рукой мою талию. Я закрываю глаза, слушая его дыхание и спиной чувствуя, как бьется его сердце.

Глава 13

Сон начинается, как обычно. Я, крадучись, выхожу из нашего дома в Гаване. На запястье маленькая сумочка с деньгами, которые я выкрала из отцовского сейфа, чтобы передать брату. Я тороплюсь и очень взволнована: беспокоюсь, не случилось ли чего-нибудь с Алехандро.

Заметив одного из наших садовников, я ощущаю укол страха. Мы смотрим друг на друга. Донесет ли он родителям? Или он более предан новому режиму, чем нашей семье?

Садовник первым отводит взгляд и возвращается к своей работе с таким видом, будто знает, что от меня одни неприятности, а он предпочитает держаться в стороне от проблем.

Чуть-чуть не дойдя до центральных ворот нашей усадьбы, я вижу машину, которая вывернула из-за угла и едет на большой скорости. По нашей улице нельзя так гонять: в соседних домах полно детей.

Скрипят шины. Дверца открывается. На землю выпадает тело.

Я бегу, бросив сумочку с деньгами где-то на гравии нашей подъездной дорожки. Сердце колотится.

Я кричу.

В детстве я как-то раз увязалась с Алехандро на пляж и далеко заплыла. Когда меня накрыло волной, вода попала в легкие, а все тело, брыкающееся в попытке спастись, заполнила паника.

Вот и этот сон заставляет меня чувствовать себя так же: будто я тону и не могу всплыть.

Не могу отвернуться от лица брата, который смотрит на меня широко раскрытыми мертвыми глазами.

Я резко просыпаюсь, руки и ноги словно бы налились свинцом, грудь вздымается, дыхание тяжелое и прерывистое.

– Ты в безопасности. Это только сон.

Глаза привыкают к полутьме, я поворачиваюсь и, в первую секунду не успев сообразить, где я и с кем, с удивлением вижу Ника, который встревоженно заглядывает мне в лицо.

Он гладит меня по спине, а я делаю глубокие вдохи, стараясь успокоить сердечный ритм.

– Тебе чего-нибудь принести? – спрашивает Ник, и в его голосе столько доброты, что у меня в горле встает ком.

Я качаю головой.

– Хочешь поговорить?

– Нет, – говорю я хрипло.

Он меняет позу, чтобы мне было удобнее к нему прижаться. В сердце что-то поворачивается.

Возникает такое ощущение, будто нет ничего естественнее, чем лежать вот так в его крепких объятиях, положив голову ему на грудь.

– Когда я вернулся с войны, мне тоже снились такие сны, – говорит Ник и морщится. – Даже сейчас иногда снятся.

– Значит, легче не станет? – спрашиваю я.

Он наклоняется и целует меня в макушку.

– Станет. Со временем. – Его руки сжимают меня еще сильнее. – Но совсем, наверное, не отпустит.

– Да, наверное, не отпустит.

Мы лежим, обнявшись, до самого утра.

* * *

В мой последний день перед отъездом мы валяемся голые в постели и попиваем шампанское, обедаем холодным омаром и медальонами из говядины. Ни о политике, ни о Фиделе, ни о невесте Ника, ни о будущем мы больше не разговариваем, зато я узнаю ответы на кое-какие давно интересовавшие меня вопросы, а он выведывает кое-какие мои секреты.

– Расскажи о своей семье, – говорит он.

– О семье?

– Ну да, мне любопытно.

– Ничего особо любопытного моя семья собой не представляет.

– Почему-то мне слабо в это верится. Я видел твоих сестер на боевом задании.

Я смеюсь.

– Каким был твой брат? – спрашивает Ник мягко.

– Веселым. Вечно что-нибудь затевал, вечно искал приключений. Он был очаровательный. И добрый. Мы, конечно, баловали его – единственного мальчика при четырех сестрах. Он обожал, когда мы вокруг него крутились.

– Дружить со своими братьями и сестрами – это прекрасно. Тебе повезло. Так бывает не у всех.

– С девочками мы всегда хорошо ладили. Но Алехандро был мне особенно близок. Даже не знаю, как объяснить… Мы понимали друг друга так, как больше никто в семье нас не понимал. Может, это потому что мы были близнецами.

– Ты, наверное, ужасно по нему тоскуешь.

– Да, постоянно. Я не могу спокойно жить дальше, зная, что он такой возможности лишен.

Ник смахивает с моей щеки одинокую слезинку.

– Понимаю. Сочувствую.

– Теперь ты расскажи о своей семье.

Он откидывается на спинку кровати.

– Моя семья большая и шумная, с огромными планами и ожиданиями.

– Чтобы ты стал сенатором – это один из их планов?

– Мне, пожалуй, было бы проще свалить все на них. Но нет, заниматься политикой – мое собственное решение. Иногда я проклинаю себя за него, но чаще благодарю. Работа в сенате меня спасла.

– Каким образом?

– После войны я почувствовал себя потерянным. Там, в Европе, меня окружали единомышленники. Мы боролись за одно и то же. У нас было братство. Когда я вернулся, все это исчезло.

– Но вернулось благодаря твоей работе в сенате?

– Пожалуй, да.

– Никогда не думала, что вы, сенаторы, – такая дружная компания.

– В чем-то это действительно так, в чем-то нет. В любом случае мы все делаем одно дело. В первое время по возвращении мне не хватало ощущения общности.

– И все-таки почему именно политика?

– Моя жизненная ситуация уникальна. Я родился в семье, которой не приходится бороться за то, за что борются другие люди в нашей стране. Моя фамилия дала мне хороший старт, и я намерен использовать свои возможности во благо. В Европе я собственными глазами видел, что бывает, если молчать о своих убеждениях, и хочу сделать так, чтобы тот кошмар никогда больше не повторялся.

– А ты действительно мечтаешь стать президентом?

Ник усмехается.

– Если уж ставить перед собой цель, так лучше не мелочиться. Ну а если серьезно, то пока я мечтаю только переизбраться в сенат. Замахиваться на президентство мне рано, да и партия сейчас в хороших руках.

– Ты дружишь с Кеннеди, да?

– Вижу, ты навела обо мне справки.

Я смеюсь.