Даже рука у нее не дрогнула, когда потянулась к дверному звонку. Молодец, рука. И внутри тоже была странная уверенность, что ей непременно должны открыть. И вроде как даже обрадоваться должны ее приезду, что было совершеннейшей уже наглостью с ее стороны. В самом деле – с чего это неведомая Таня Деревянко должна ей обрадоваться? Здрасте-нате вам, я Диля из Душанбе, дочка вашей подруги Маши? Смешно. Ну и пусть будет смешно. Все равно больше деваться некуда.
С той стороны двери прозвучали торопливые шаркающие шаги, и она бодро вскинула голову, выпрямила спину, улыбнулась не очень широко, а так, слегка. Зубы у нее, конечно, были красивые, но широкая улыбка лицу не шла, делала его простоватым. Хотя в данной ситуации, может, оно и лучше – выглядеть совсем уж простушкой.
Женское лицо, возникшее в проеме двери, тоже было не очень сложным. То есть обыкновенное совсем лицо. Бледное, одутловатое, с обвисшими круглыми щечками. Голубые блеклые глаза смотрели удивленно и с ожиданием, словно готовились принять вежливое – извините, мол, дверью ошиблась. Диля сделала торопливое глотательное движение, потом набрала в грудь воздуху и чуть не закашлялась – она узнала, узнала ее! Это была именно та самая Таня Деревянко с черно-белой маминой фотографии, только сильно постаревшая. Значит, никуда не переехала. Уже удача. Можно сказать, огромнейшая для нее удача.
– Здравствуйте, а я к вам… – сипло произнесла она, одновременно пытаясь улыбнуться и подавить противный спазм в горле.
– Ко мне? – удивленно моргнула женщина. – А вы кто?
– Я дочка Марии Федоровны Коноваловой. Вы же ее помните? Ну, Маша… Вы ей письма писали в Душанбе. Я вас узнала по фотографии! Вы же Таня Деревянко, да? Ой, то есть… А как мне вас правильно называть? Тетей Таней, да?
– Погоди, погоди… – оторопело моргнула редкими ресничками постаревшая Таня Деревянко, – что-то я ничего не понимаю… Ты из Душанбе, что ль, прилетела?
– Ну да, конечно! Только не прилетела, а приехала. На поезде. Трое суток в дороге провели. А вот Алишер, сын мой.
Она дернула за руку Алишера, и он встал перед Таней Деревянко, подняв круглое личико и улыбаясь щербатым, без двух передних молочных зубов ртом.
– Ага, Алишер, значит… Маша писала, что ты им с Амирчоном собираешься внука родить. Аккурат от нее последнее письмо тогда и пришло. Больше не писала.
– Это потому, что папа умер…
– Как – умер? Да ты что? Амирчона уж и в живых нет? Надо же, а я и не знала…
– И мама тоже умерла. Месяц назад.
– Ой, господи… Свят, свят, царствие небесное…
Женщина трижды торопливо перекрестилась, потом глянула на Дилю так, будто ждала, что, сообщив свои грустные новости, Диля попрощается и уйдет восвояси. А может, ей очень хотелось, чтобы она ушла. Вздохнув и, видно, преодолев в себе что-то, она быстро отступила на два шага назад, распахнула дверь пошире:
– Заходите… Что ж мы в дверях-то? Я сейчас пойду на стол соберу.
– Да вы не беспокойтесь! Мы к вам ненадолго. Понимаете, нам пока с Алишером совсем идти некуда, но я постараюсь быстро устроиться… – на одном дыхании протараторила Диля, быстро втаскивая в прихожую чемодан.
– Погоди… Так ты не в отпуск, что ли?
– Нет, тетя Таня, не в отпуск. Я насовсем. Но я правда быстро устроюсь, я завтра же пойду…
– Хм. Хм! Ну, ладно… Потом поговорим. А сейчас давай-ка мальчонку в горячую ванну засунь, он у тебя трясется весь от холода. Вон, и курточка вся промокла. Не дай бог, заболеет. У нас тут не Душанбе.
– Хорошо. Спасибо.
– А вещи вон в ту комнату отнеси. Там дочка моя раньше жила, теперь замуж вышла, второй раз уже. Представляешь, внука мне подарила на старости лет…
– Да на какой старости? Вы еще и не старая вовсе! Мама тоже еще не старая была.
– Да, жалко мне Машу… Несчастная она, ни в чем ей судьба задаточка не послала, одно только страдание. С Амирчоном-то они как жили? Не обижал он ее? А то в письме всего не напишешь…
– Папа? Нет, не обижал… Что вы! Он очень любил ее!
– То-то и оно, что любил… А ей каково было?
– В каком это смысле? – озадаченно повернулась к ней Диля, держа в руках влажную Алишерову курточку. – Что вы имеете в виду?
– Ладно, потом поговорим. Иди, купай мальчонку. Я там полотенце чистое положила.
Пожав плечами и улыбнувшись, Диля закрыла за собой дверь в ванную, пустила на всю мощь воду. Обернувшись к Алишеру, подмигнула ему ободряюще:
– Сейчас согреешься, сынок… Тебе с пеной сделать? Погоди, сейчас…
Пошуровав по полочкам, она пожала плечами, протянула растерянно:
– Ой, а тут и пены никакой нет, и геля для душа тоже нет… Ничего такого нет, пожалуй. Одно мыло. Плоховато, видать, наша тетя Таня живет.
Она вздохнула, огляделась вокруг, словно пытаясь утвердиться в своем предположении о хозяйской бедности, которая сразу в глаза и не бросалась по причине глобальной чистоты, доведенной до уровня больничной дезинфекции. Но если внимательно приглядеться… Ванна, например, вычищена до блеска, но и протерта практически до самого чугунного основания – в некоторых местах уже видны, как проплешины, черные островки. Кафель беленький, от времени матовый – тоже со времен царя гороха положен, и зеркало в него над ванной вделано, половина потекла блеклой патиной, аккурат в том месте, куда вода из душа попадает. Наверное, лет тридцать-сорок назад это сильно круто было – в кафель над ванной для себя зеркало вставить. Чтобы, значит, принимающая душ молодая хозяйка могла своими формами любоваться. Формы потом с годами расплылись и исчезли, а бедное зеркало, выходит, неприкаянным осталось? Вынуждено отражать то, чего отраженным быть вовсе не желает? А полотенце… Аж бросается в глаза яркой белизною! Но, кажется, тронь рукой, и рассыплется на ниточки от ветхости. Да уж, совсем, видно, не желанные они тут с Алишером гости, при такой бедности…
Вздохнув, Диля потрогала воду рукой, подтолкнула мальчишку к ванне:
– Давай, залезай…
– Мам, ты иди, я сам помоюсь! Я же не маленький!
– Ну давай. А я пойду с тетей Таней посижу, сильно у нас разговор интересный начался…
Осторожно пытаясь вытереть руки о ветхое полотенце, она застыла на секунду перед зеркалом, потом вдруг спросила тихо, неожиданно для самой себя:
– Алька, а скажи мне, только честно… Я больше на таджичку похожа или на русскую?
Алишер поднял на нее из ванны мокрое лицо, мотнул головой, отфыркиваясь, проговорил звонко:
– Ты похожа на русскую таджичку, мам!
– Да ну тебя! Так же не бывает!
– А почему?
– Ну… Не бывает, и все!
– Тогда ты будешь первая русская таджичка! Здорово, правда?
– Да уж, скажешь тоже – здорово… А чего во мне больше? Русского или таджикского?
– Не знаю, мам… Ты такая красивая, что я прямо не знаю, что и сказать!
Выпучив глаза и надув щеки, он с размаху ушел под воду, обдав мать теплыми брызгами. Диля шарахнулась было к двери, но потом снова придвинулась к зеркалу, резко и быстро в него глянула, так, будто пыталась увидеть свое лицо с другой стороны, не привычным собственным глазом, а чужим, равнодушным и беспристрастным. Так, и что этот глаз видит? Только беспристрастно, абсолютно беспристрастно и по-честному! А видит он, во‐первых, южную, немного с грязноватым оттенком смуглость. Сразу эта смуглость вперед бросается. Это уже навсегда, наверное, это ничем не выведешь. Но опять же, действительно, можно на увлечение солярием списать. С большой натяжкой, конечно, но можно. Так что окончательным и отличительным признаком быть не может. Дальше у нас что? А дальше – глаза и брови. Тоже, кстати, в данном случае слияния признаков не наблюдается. Ни в ту, ни в другую сторону. Потому что глаза у нее мамины, русские, ни в какую степь не раскосые, а брови, наоборот, чисто таджикские, вразлет, черные и к переносице сросшиеся. Отцовы брови. Породистые. Никакому выщипыванию не поддающиеся. Она как-то пробовала хотя бы с переносицы черные волоски убрать, но кожа воспротивилась такому сильному раздражению так, что до врача дело дошло. С тех пор она к этой процедуре и не возвращалась.
Дальше что? А дальше у нас нос. А что нос? Вполне для азиатского лица аккуратненький, даже курносый малость. И щеки гладкие, без мягких выпуклостей. И скулы высокие. И небольшой, но достаточно жестко очерченный рот. Говорят, что такая твердая складка губ – чисто азиатский признак. Нет, все-таки она больше на таджичку похожа. На Дилфузу Салохову. Явно папина природа тут верх взяла. И уж никак на русскую брюнетку Дину не тянет…
– Мам! Я придумал! – вынырнув из воды и снова обдав ее брызгами, звонко пропищал Алишер, отфыркиваясь. – Тебе надо волосы в рыжий цвет покрасить! И веснушки на носу нарисовать! Тогда ты будешь похожа на Катькину маму из соседнего подъезда, помнишь? Которая вместе с Катькой в прошлом году в Россию уехала!
– Да помню, помню я твою Катьку… И маму ее помню. Им-то чего, у них как раз все хорошо получилось! Они ж не куда-нибудь, они к Катиной мамы родителям уехали, в свой домик под Саратовом. А нас с тобой никто нигде не ждет. Ни с домиком, ни без домика. Ладно, давай мойся уже, хватит нырять! И аккуратнее, пол водой не залей!
Выйдя из ванной, Диля втянула в себя сытный, прилетевший из кухни запах жарящейся картошки, постояла немного в узком коридорчике, страдая от снова появившегося внутри чувства крайней неловкости. В самом деле, свалилась бедной женщине на голову. Она ж не виновата в том, что дружила и переписывалась с ее мамой! С ней-то, с Дилей, она ж не дружила и никогда не переписывалась…
– Диля! Я здесь, на кухне! Чего ты там в коридорчике жмешься? Иди сюда! – довольно миролюбиво, даже почти ласково позвала ее из кухни хозяйка. И улыбнулась тоже весьма приветливо, повернувшись от плиты, когда Диля робко вошла и присела на хлипкий тонконогий кухонный стульчик.
– Пахнет очень вкусно… Это картошка, да?
– Ага. Картошка. Ой, батюшки-светы… – вдруг прижала она испуганно ладошку ко рту, обернувшись на Дилю, – а я картошку-то на свином сале жарю и не подумала… А вам, поди, нельзя…
– Можно, тетя Таня. Нам все можно.
– Так это… Ты не в мечеть, что ли, ходишь?
– А я вообще никуда не хожу. Так уж получилось. Мама хотела меня окрестить, а папа не дал. А мама ему в отместку меня в мечеть не отпустила. Так и выросла я посередке, нехристью, ни там ни сям.
– Так плохо это…
– Я знаю, что плохо. Давно мне уже пора к одному берегу пристать. Надеюсь, на этом берегу мне больше повезет.
– Ой, не знаю, девка… Так ли хорошо ты все задумала…
– Может, и не хорошо. А только выхода у меня больше не было. Обстоятельства так сложились. Надо здесь как-то устраиваться. Может, вы мне поможете… Ну, я не знаю… Хотя бы первые шаги сделать?
– Так чем я тебе помогу, матушка? Я уж, считай, почти старуха… Пять лет уж как на пенсии. Живу бедно, влиятельных знакомых не имею. Какая я тебе помощница? Тем более уезжаю я завтра. Дочка меня зовет, хочет, чтобы я с внуком повозилась. Ты, конечно, живи, пока меня не будет. Где-то с месяц примерно. А там уж не обессудь…
– Спасибо, тетя Таня! – Диля чуть не заплакала. – Большое вам спасибо!
– Да не за что… Мне же и спокойнее за квартиру будет. Надеюсь, не обокрадешь меня, старуху? Да ладно, не вскидывайся, верю, верю… Ты ж мне не чужая.
– Спасибо… – замялась Диля. – А только у меня еще одна проблема есть. Я еще вас хочу попросить… В общем…
– Да говори, чего там! – усмехнулась тетя Таня. – Все, что в моих силах, сделаю.
– Понимаете, по миграционному закону мне здесь официально зарегистрироваться надо. В течение трех дней. Иначе я буду просто нелегальной мигранткой, понимаете?
– Прописаться, что ль? Штампик в паспорте поставить? Нет, – тетя Таня отрицательно покачала головой, – это я не могу, не обессудь…
– Нет, нет! Не надо прописывать! Просто зарегистрировать меня, и все! Хотя бы на три месяца! Чтоб милиция на улице не придиралась! А потом я работу найду и жилье какое-нибудь подыщу… Мне без регистрации никак нельзя, тетя Таня…
– Хм… Ну, ладно. А куда надо идти, чтоб тебя зарегистрировать? В паспортный стол, что ли? Так у нас там всегда очередь. Я ж говорю – мне к дочке ехать надо!
– Нет! Нет! Можно это и на почте сделать! Я знаю, как это. Я спрашивала у тех, кто сюда на работу ездил! Там надо бланк специальный заполнить и отправить в миграционную службу, а на почте корешок дадут. И все. И никакого штампика в паспорте.
– Что ж, ладно, коли так, – кажется, согласилась тетя Таня, – Завтра утром и сходим. Эх, горюшко ты мое горемычное. Одна, без отца-матери, с дитем… Ладно, дай тебе бог помощи да удачи. А работать ты чего умеешь? Специальность у тебя есть какая?
– Нет, – вздохнула Диля, – я университет не закончила. А работала в регистратуре в папиной больнице.
– Что ж, не богато… Ладно, надо соседок вечером поспрошать, может, и найдется какая для тебя работа. Можно бы и в больницу мою сходить, где я медсестрой до пенсии двадцать лет стажу отпахала, да у меня там знакомых уже никого не осталось. Эх, не вовремя я уезжаю…
– Да я устроюсь, тетя Таня, обязательно устроюсь! Я сама! Спасибо вам, что в регистрации не отказали, а дальше – я сама!
Подскочив, она радостно рванула в ванную, откуда донесся на кухню слабый голосок Алишера. Выхватила его из воды, прижала к себе, мокрого и горячего, расцеловала в круглые щеки.
– Мам, ты чего? Я же мокрый! Дай полотенце, я завернусь!
– Полотенце… Ах да, полотенце! Сейчас…
– А ты чего такая радостная, мам?
– А отчего нам грустить, сынок? Все у нас будет хорошо! Главное, мы вместе, правда? Сейчас картошку жареную есть будем! На свином сале!
– А это вкусно?
– Вкусно, сынок. Здесь все время картошку жареную едят, ты привыкай. Тебе понравится. А если не понравится, виду не подавай, понял?
– Ага, понял…
После горячего купания и сытного обеда мальчишку начало клонить в сон, и Диля едва успела подхватить его, пока он не клюнул носом в опустевшую тарелку. Отнесла на руках в маленькую комнату, уложила на старый диван, недовольно скрипнувший под легким телом ребенка. Вернувшись на кухню, уселась перед недопитой чашкой травяного чая, очень странного на вкус, отдающего крепкой запашистой горчинкой.
– Я туда иван-чая добавляю, говорят, для живота полезно. А что горчит – так это ничего. Вся наша жизнь не шибко сахарная получилась. И у меня, и у мамы твоей…
– Да, кстати, про маму, тетя Таня. Вы так интересно выразились, когда я сказала, что папа маму всегда любил… Вроде как для мамы это не совсем хорошо было. В общем, не поняла я.
– А что я такого сказала? Ну да, любил ее твой отец, очень любил. Они еще здесь познакомились, в городе, когда Маша медучилище заканчивала. В больнице, на практике. Все на моих глазах и было. Прекрасно помню, как твой отец, Амирчон, под нашими общежитскими окнами в карауле отстаивал. Он стоит, а Маруся не выходит, переживает за него. Неловко ей было парню голову морочить, хороший парень-то. Маруся раньше его учебу закончила – чего там особо учиться было? Три с половиной года – и до свидания. И уехала к себе в деревню по распределению. А он, стало быть, на практику докторскую после института туда же попросился. Любил он ее, и правда любил. Да только зря.
– Почему это зря? – вскинула Диля на нее удивленные глаза.
– Да потому, что Маруся другого парня любила. Был у них в деревне такой Сашка Прозоров, рубаха-парень. Видела я его как-то – не понравился он мне. Чубатый, хулиганистый, весь будто в узелок завязанный, и с лица не шибко красив, на артиста Шукшина похож. А Маруся по нем так сохла, что ни на кого и смотреть не могла. Говорила, чуть ли не с малолетства в него влюбилась и сохла.
– А он? Он ее любил, этот Сашка Прозоров?
– Да где там… Он и не замечал ее вовсе. А ведь знал, что она по нему сохнет. И все знали. В деревне такого не скроешь, там все на виду. Потому и пришлось ей потом уехать…
– Что, из-за этого? Из-за неразделенной любви мама навсегда уехала из дома? – недоверчиво подняла на женщину глаза Диля.
– Ой, да при чем здесь любовь… Я говорю, аккурат после того случая с Лизаветой она и уехала!
– С какой Лизаветой?
– Так ты что, эту историю не знаешь, что ли? Мать не рассказывала тебе?
– Нет… Она никогда про прежнюю свою жизнь не рассказывала. А если я спрашивать начинала, она тут же отмахивалась, а потом еще и плакала.
– Да? – помолчав, с сомнением глянула на Дилю тетя Таня. – Ну, так и я, стало быть, тоже языком трепать не буду, раз Машенька не хотела…
– Ой, теть Тань, ну, пожалуйста! Расскажите мне, пожалуйста! Я же должна знать!
– Да зачем тебе? Мамку-то этим все равно не вернешь.
– Ой, ну как вы не понимаете! Зачем, главное… Это же моя мама! Хотя бы ради памяти о ней! И еще, знаете… Я все время в детстве как будто виноватой себя перед ней чувствовала… сама не знаю, за что. Она плакала, а я совестью мучилась. И папа тоже очень переживал, когда она плакала. Я думала, что он просто из-за слез маминых переживает, я ж не знала, что у них тут какая-то история была! Мне казалось, что мама папу всегда любила…
– Нет. В том-то и дело, что нет… – тяжело вздохнула тетя Таня. – Она писала мне, что через силу с Амирчоном живет. Я, как письмо от нее получала, сразу вся насквозь уплакивалась! Она в каждом письме просила меня разузнать, как там судьба у Сашки сложилась после смерти Лизаветы-то. И про сестру спрашивала, про Зину. А я чего откуда узнаю? Никак и не узнаю. Не ехать же мне было в ее деревню специально, чтоб Зину с Сашкой разыскивать да обо всем у них выспрашивать!
– Так, значит, у мамы действительно родная сестра Зина была?
– О господи… Так она и про Зину тебе не стала рассказывать?
– Не-е-т… Только имя и сказала.
– Что ж, значит, не смогла-таки Маша пережить эту историю и Зинаиде не простила…
– Чего не просила? Теть Тань, расскажите мне все с самого начала, пожалуйста! Что там за история была?
– Ой, да ничего особенного и не было! Когда Маша с учебы в деревню вернулась, Сашка уже женатый был. Ну, она поплакала да и успокоилась вроде, тем более некогда было особо плакать-то. Работы много, одна амбулатория на четыре окрестных деревни, они там со старенькой фельдшерицей только успевали поворачиваться. Это уж потом, когда Амирчона на практику прислали, немного вроде полегче стало. Но опять же хозяйство надо было держать, кормиться как-то. Маша с Зинаидой сиротами остались, вместе жили, одним домом, хоть они и не совсем родные, по отцу сводные. Зинаида ее на пять годков постарше была – по деревенским меркам вообще перестарок. Ну а тут захаживать к ней стал один мужик приблудный – вроде как не свой, не деревенский. А домик-то маленький, комната да кухня, особо и не разгуляешься. Вот Зинаида на Машу и начала психовать – вроде как мешает она ей личную жизнь устраивать. Пусть вроде выходит замуж за своего басурмана да идет к нему жить в казенное жилье при амбулатории. Это она Амирчона так звала – басурман. А Маша вовсе за него и не собиралась, и в мыслях не было. Мало ли, что любил!
– Хм… Ничего себе! Басурман, главное! – тихо возмутилась Диля.
– Ну, ты шибко не обижайся, это слово вроде как и не ругательное. В деревнях так всех подряд называют, которые не местные да сильно чернявые. Чего с них возьмешь, с деревенских-то? Культурам не сильно обучены.
– Да я и не обижаюсь… Ну а дальше что было?
– А дальше эта история с Лизаветой приключилась, прямо все один к одному. В жизни оно всегда так и случается – все к одному…
Тетя Таня вяло махнула натруженной ладонью с выступающими толстыми венами, качнула полным станом, вздохнула и замолчала, глядя куда-то поверх Дилиной головы. Диля сидела, замерев и боясь потревожить ее вопросами, ждала терпеливо. Наконец, опять вздохнув, женщина тихо продолжила, будто перерубая тянущуюся от нее в пространство ниточку памяти:
– Померла Лизавета-то! Прямо на руках Марусиных и померла. Беременная она была, на сносях уже. Схватки начались, дома в это время никого не было, она взяла да и притопала сама к Марусе в амбулаторию. И как на грех в этот день никого, кроме Маруси, там не оказалось – фельдшерица в соседнюю деревню с прививками уехала, а Амирчона в город зачем-то вызвали. Пришлось Марусе роды самой принимать. Опыту практического никакого, страху больше было, чем опыту. Ребеночка кое-как на свет вытянула, у него неправильное предлежание было, а Лизавете помочь не успела. Потом, конечно, проверка была из горздрава, и объяснительных она гору написала, и в прокуратуру ее вызывали… Никто, конечно, Марусиной вины в случившемся не увидел. Все она правильно делала. В условиях амбулатории нельзя было Лизавету спасти. А только деревне разве это докажешь? Деревня, она же слухам верит, а не бумагам. Все в один голос и заговорили, что, мол, специально Маруся Лизавету извела, из любви к Сашке на смертоубийство пошла. Обстановка создалась вокруг Маруси невыносимая, из дому лишний раз на улицу не выйдешь. Я знаю, как это бывает, я сама в деревне выросла. Да еще и Зинаида масла в огонь подлила – на каждом шагу пела, что Маруся по Сашке сохнет, за врача-басурмана замуж идти не хочет. Одной ночью им даже окна в доме выбили, а другой – ворота дегтем измазали, вроде как выказали к Марусе свое отношение. Ну, Маруся и не выдержала…
– И замуж за папу вышла? – закончила Диля конец фразы, болезненно дрогнув лицом.
– Ну да. Только свадьбы у них по-настоящему не было. Приехали в город, расписались, мы с моим Серегой у них свидетелями в загсе были. Помню, лицо у Маруси совсем было белое, как бумага, а глаза отчаянные, внутрь провалившиеся. Такая вот невеста оказалась без места. Увез ее Амирчон к себе в Душанбе – совсем там пропадать начала. Такие письма писала грустные! Все время душа ее в родные края тянулась.
– Да. Я знаю. Она мне рассказывала. Про душу. И про деревню свою рассказывала, как там хорошо. Я ей говорила – давай съездим, а она – нет, говорит, нельзя… И сразу плакать начинала.
– Да уж… – вздохнула тетя Таня, – чего уж говорить, тосковала она сильно. Потом только немного смирилась, когда ты родилась. К этому времени она уж, почитай, десять лет на чужбине-то прожила. – И, помолчав немного, изрекла важно, почти философски: – Русскому человеку, Дилечка, в чужой жизни жить, только маяться. Особенно в азиатщине вашей тяжело. Ты уж прости, что я так говорю…
– Да нет, ничего. А только я бы с вами в этом вопросе поспорила, тетя Таня. У нас в Душанбе раньше очень много русских было. И жили все нормально, душа в душу, и никто в Россию особо не рвался. Это уж потом, когда война началась…
– Вот-вот! Я про то и говорю! Кто вас, горячих азиатов, знает, чего вам в голову взбредет? Решите воевать, и русскому тут же секир-башка!
– Значит, у мамы где-то сестра есть, Зинаида… – задумчиво протянула Диля, пытаясь вывернуть разговор в прежнее русло. – А вы не знаете, она живая еще?
– Нет. Ничего я такого не знаю. Да и зачем тебе? Съездить туда, что ли, хочешь?
– Хочу. А почему нет?
– Да ну, брось… Душу растравишь, и все. Зинаида ж тебя никогда не видела и знать о тебе не знает. Не примет она тебя. Зачем ей? Она себе совесть годами замазала, все забыла. Ты появишься, и обратно расколупывать память да совесть придется. А люди свою совесть ой как не любят расколупывать!
– А может, у меня брат или сестра там есть? Она ведь, наверное, вышла замуж за этого приблудного? Когда мама уехала и дом ей для личной жизни освободила?
– Ну так и что с того, что есть… Они ж тебе все равно чужие, хоть брат, хоть сестра! Ты ж их не видела! Тем более двоюродные!
– Ну да, не видела. Это так. Просто очень хочется знать, что где-то есть хоть и далекие по крови, но родственники. У меня ведь никого нет, тетя Таня. Я же полукровка – ни там меня не признали, ни здесь…
– Ну тогда съезди! Чего уж. По голове, я думаю, не ударят. Только будь готова ко всему. Могут и на порог не пустить.
– Да. Я обязательно поеду. А как деревня называется? Какой там адрес?
– Сейчас, погоди, вспомню. То ли Горелово, то ли Поспелово – простое такое название. Где-то в Пригожинском районе. Да у меня записано, ты мне потом напомни, я посмотрю. И адрес есть. Но я бы на твоем месте об этом пока не думала, девка… Тебе бы с работой да с местом определиться надо, а на родственников рассчитывать – гиблое дело, по-моему.
– Да я на них и не рассчитываю! Мне бы просто посмотреть то место, где мама жила. Но это уж потом, вы правы. Надо сначала работу найти.
Прорезавший квартирную тишину короткий дверной звонок заставил их обеих вздрогнуть, и тетя Таня подхватилась, зашаркала тяжело в прихожую, бурча себе под нос что-то сердитое, вроде того – еще на ее бедную голову кого-то в гости несет… Вскоре из прихожей послышались громкие голоса, один был тети-Танин, низко, но довольно приветливо бубнящий, другой был женский, высокий, на что-то весело жалующийся.
– Да проходи, проходи на кухню, Ирина Григорьевна! Мы тут как раз чаи гоняем. Вот, это Дилечка, познакомься. Она дочка мой давней подруги, из Душанбе сегодня приехала.
– Из Душанбе? – появилась в дверях сухопарая невысокая блондинка неопределенного возраста. – Что, прямо из самого Душанбе? Там, наверное, все еще лето, не то, что у нас, промозглая простудная осень…
Улыбнувшись мило-равнодушно Диле и, видимо, посчитав, что на этом вежливое знакомство закончилось, блондинка изобразила комически слезное лицо, затараторила быстро, как из пулемета:
– Тетечка Танечка, милая моя соседушка, выручай! Посидишь месяц с моим Шуриком, а? Мне на операцию в больницу надо ложиться, черт его знает, сколько я там проваляюсь, а куда собаченцию пристроить, ума не приложу… А я заплачу, сколько скажешь! И корма оставлю…
– Так… Так я ж не могу, Ирина Григорьевна! – кое-как вклинилась в быстрый поток ее слов тетя Таня. – Я и сама завтра к Тамарке уезжаю! Вызвала меня с внуком сидеть. Чего-то не заладилось у нее там с новым мужиком, не справляется ни с ним, ни с ребенком. Так что поеду, родному дитю не откажешь.
– Ой, как жаль! Боже, как вы меня расстроили, тетя Таня, прямо без ножа зарезали…
Блондинка Ирина Григорьевна скорчила горестную гримаску, опустилась легко и быстро на кухонный стул, как птичка на ветку, грустно уставилась в серое дождливое окно. Вздохнула с тихим писком, будто чирикнула. Профиль ее с обвисшей унылой складочкой под подбородком аккурат оказался в поле зрения Дины, и вдруг стало очень заметно, как тяжело и натужно дается блондинке ее птичья легкость. Тут же полезли в глаза и другие, вроде совсем не нужные Диле подробности, например, что и не блондинка она вовсе. Пергидрольные желто-белые волосы хоть и уложены взбитой и налакированной волной так, что седые отросшие корни сильно в глаза не бросаются, но в то же время сразу видна в этом старательная уловка, обманка для окружающих, призванная скрыть истинный возраст женщины. А настоящего возрасту там, похоже, о-го-го сколько.
– А с работой как же, Ирина Григорьевна? Отпустят вас поболеть-то? Нынче, я знаю, с пенсионерами не шибко цацкаются.
– И с работой тоже проблемы, тетя Таня… – не отрывая грустного взгляда от окна, тихо пролепетала блондинка. – Сказали, чтобы я себе замену на этот месяц подыскала. А где я им найду эту замену? Они же полагают, что хорошие офис-менеджеры штабелями на улице валяются и сами на работу просятся…
– А офис-менеджер, это кто? Вы чего там делаете-то, Ирина Григорьевна? Сильно важные у вас дела или как? – коротко глянув на Дилю, осторожно подсела к соседке тетя Таня.
– Ну, что вам сказать… – пожала узкими плечиками Ирина Григорьевна. – Слово «важные», конечно, для моих служебных обязанностей не очень подходит, но…
– А все-таки?
– Ну, я слежу за порядком в офисе, за исполнительской дисциплиной, за материальным обеспечением сотрудников… Да они без меня даже бумагу для принтера и факса купить не смогут, господи! Беспечные, бестолковые, неорганизованные, как малые дети! Все им подай, все положи на место вовремя…
– Так это что, у вас должность навроде кастелянши, что ли?
– Ой, да какая кастелянша, тетя Таня! Что вы такое говорите! Кастелянша в больнице простыни выдает, а на моей шее целиком все офисное хозяйство держится!
– Ну, тогда навроде завхоза… Да вы не сердитесь, Ирина Григорьевна! Я ведь к чему клоню… Может, вон Дилечку пока на ваше место приспособить? Пока вы болеете-то? А там видно будет. Может, вы больше на эту работу и пойти не захотите, после операции-то? А если захотите вернуться, она вам тут же место и освободит!
Диле видно было сбоку, как напрягся профиль Ирины Григорьевны. Как мелко, едва заметно затрепетала складочка под подбородком. Как медленно поворачивается в ее сторону лицо. Вот оно, успевшее приобрести то самое, особое выражение. Едва уловимое, но все-таки особое. Взгляд оценивающий и отстраненный, но в то же время не исключающий самой возможности национального панибратства. Но только там, в далекой перспективе, не исключающий. Где все люди когда-нибудь и в конце концов станут братьями. Или сестрами. А пока – все, что можем. Извините. Только вежливая горделивая улыбка и отстраненность.
– А вы таджичка, Диля? – спросила осторожно и тут же улыбнулась натянуто.
– Да она не совсем, не совсем таджичка! – тут же сунулась к соседке с объяснениями тетя Таня. – У нее мама русская была, Маша Коновалова, померла месяц назад, царствие ей небесное… Вот Дилечка и приехала! А папа у нее таджик был, главврачом работал! Уважаемый человек! А сама Дилечка в университете ихнем училась, только не закончила, потому что ребеночка родила! Да вы берите, берите ее, Ирина Григорьевна, не пожалеете! Она девочка хорошая, она вас не подведет!
– Ну, не знаю… – закрылась худосочной ладошкой от тети-Таниного напора Ирина Григорьевна. – Попробовать, конечно, можно, только я ничего не обещаю… Не знаю, как мое руководство к этому отнесется…
– Так вы завтра и попробуйте! А вдруг да выгорит? А уж Дилечка себя покажет! Уж она расстарается! Кстати, она здесь, у меня будет жить этот месяц и с Шуриком вашим заодно повозится…
– Правда? – немедленно оживилась лицом Ирина Григорьевна, с надеждой глянув на Дилю. – Вы сможете последить за моей собачкой? Она у меня маленькая, спокойная, вы к ней быстро привыкнете! Вы вообще любите пекинесов?
– Это маленькие такие? Пучеглазенькие? – пожала плечами Диля, улыбнувшись.
– Да, да! У вас с ней хлопот не будет!
– Конечно… Я могу за ней последить, конечно. И погулять, и покормить. Проблемы нет.
– Ну что ж… Тогда завтра я к себе в офис позвоню, попытаюсь насчет вас договориться…
– Ага! Ага! – радостно закивала тетя Таня. – Завтра поутру мы с Дилечкой на почту сгоняем, зарегистрируемся, а потом вы ее, Ирина Григорьевна, берите в охапку да на работу к себе и ведите! Чтоб сразу – к делу! Вот, мол, новая офис-менеджерица вместо меня, и точка. А чего по телефону-то договариваться? По телефону и отказать могут…
– Да. Пожалуй, что так. Если по телефону, то наверняка откажут, – задумчиво покивала Ирина Григорьевна. Прищурив глаза и помолчав еще немного, добавила решительно: – Значит, завтра мы туда и пойдем. Сразу после обеда. Вы к обеду все свои дела сделаете?
– Конечно! Конечно, сделаем!
– Хорошо. Что ж, Диля, пойдемте с моим Шуриком знакомиться…
Шурик принял Дилю довольно благожелательно. Разрешил взять свое дрожащее тельце на руки, долго вглядывался в ее лицо круглыми влажными глазами, потом неожиданно лизнул в губы маленьким язычком и затрепетал, засучил ножками, просясь на свободу.
– Слава богу, признал. Он у меня вообще-то капризный к старости стал, – грустно прокомментировала состоявшееся знакомство Ирина Григорьевна. – Вы уж с ним поласковее обходитесь, Дилечка…
– Вы не волнуйтесь, я все сделаю. И накормлю, и погуляю. Да и Алишер с ним может гулять, мой сын.
– А сколько ему?
– Шесть лет.
– Ой, маленький какой… А вы что, сына одного дома будете оставлять? На работу с ним нельзя, учтите! Там этого не любят! Не принято!
– Ничего, один посидит. Это плохо, конечно, но что делать? Все равно другого выхода у меня нет. Но Алишер все понимает, он у меня, знаете, мудрый не по годам… – медленно проговорила Диля, незаметно разглядывая жилище Ирины Григорьевны.
Женственным, беззащитным и одиноким было жилище. Достаточно бедным, но и не без претензии. Все здесь было приспособлено в основном для хозяйкиного сопротивления надвигающейся старости, казалось, каждый квадратный сантиметр квартирной территории взят под организацию плацдарма военных действий. Весь угол комнаты занимало сооружение навроде большого трельяжа, с полками, уставленными баллонами, флаконами и всякого рода баночками, в другом углу красовались дорогой велотренажер и беговая дорожка, и даже шведская стенка имела место быть, и шумел тихонько кондиционер, отчего воздух в квартире был довольно свежим и холодным.
– Да, Дилечка, да… – поймав ее взгляд, грустно улыбнулась женщина, – все пыталась от старости убежать, сама видишь. А только от нее, от заразы, и не убежишь никуда. Все это – жалкие потуги. Одно за одно цепляется, а результат все равно один. Чтобы на всю эту хренотень денег заработать, – обвела она рукой косметическое хозяйство, разложенное по полочкам, – надо на работу таскаться да подпрыгивать там перед молодыми да наглыми, никакого покою не знать. А раз покою нету, значит, и болезни тут как тут. Вот и получается, что результат у старости один… Лучше уж смириться да махнуть на себя рукой, да жить на пенсию, как твоя тетя Таня. Бедно, но спокойно. Хотя кто его разберет, как оно лучше?
* * *
Новый, за ночь продуманный образ потенциальной «офис-менеджерицы» вполне вписался в зеркальное отражение, как будто все это и всегда в ее жизни присутствовало. Тщательная укладка феном, чтоб волосок к волоску, чтоб залихватских вихорков нигде не торчало, потом чуть пудры, чуть румян, чуть помады плюс к этому черная строгая юбка с белой рубашкой, с узкой полоской стильного галстука, да колготки новые, из неприкосновенного стратегического запаса, да полуботинки на шпильке. Все, можно идти.
– Мам, а можно мне с тобой?
Голосок Алишера прозвучал за спиной нетребовательно, но немного тоскливо. Диля повернулась к нему от зеркала, присела на корточки, глянула в глаза.
– Нет, сынок. Ты здесь останешься. Без меня. Считай, что это твоя первая трудность. Помнишь, как мы говорили? Что смело будем бороться с трудностями?
– Да, мам. Помню. Конечно. Да это ерунда, а не трудность! Подумаешь! Я и один могу, я просто так сказал, не подумав.
– Ну, вот и молодец… Сиди тихо, не приставай к тете Тане, ладно? Книжку почитай. И вообще… Мы с тобой жутко удачливые оказались! Смотри, как нам с работой повезло!
– Да погоди ты, Торопыга Ивановна! – сердито махнула рукой тетя Таня, проходя мимо. – Пусть сначала на нее возьмут, на работу-то, а потом и радуйся на здоровье! Сглазишь ведь!
– Да ничего, тетя Таня! Все будет хорошо. Я буду очень стараться, я им понравлюсь.
– Ну, давай, давай…
– Тогда я пошла?
– Ага. Иди…
Ирина Григорьевна ее внешний вид тоже одобрила. Вслух не сказала, но по лицу было видно, что одобрила. Диле показалось, будто даже вздохнула с тайным облегчением. А что, собственно, она там себе думала? Что навязанная протеже вместо укладки феном хиджаб на голову накрутит? А вместо белой блузки с галстуком – цветастый халат?
– Ирина Григорьевна, вы сразу представьте меня Диной. Так, наверное, лучше будет.
– Ну, Диной так Диной. А ты имени своего стесняешься, что ли?
– Нет. Не стесняюсь. Просто мне так удобнее. Моей русской половине удобнее, понимаете?
– Хорошо. А теперь слушай меня внимательно, девочка. Коллектив у нас очень даже не простой, и тебе надо научиться гнуться во все стороны, в хорошем смысле слова, конечно. В мудром. Я ведь тоже гнусь, знаешь. Я там одна пенсионерка, все остальные молодые, резвые, циничные. Да сама увидишь… В общем, что бы тебе ни сказали, перетерпи.
– Я перетерплю, Ирина Григорьевна. Долго нам еще идти?
– Да нет, вон в том здании наш офис! Рядом совсем, пять минут ходьбы. Потому я и за место держусь, что на транспорте через весь город пилить не надо.
– А начальник ваш – он кто?
– Не начальник, а директор. Семен Максимович. Мы его за глаза просто Сёмой зовем. Да он и есть Сёма – балбес балбесом…
– Как это – балбес балбесом? Он же директор!
– Это одно только название, что директор. Отец у него в Хорватии свой бизнес имеет, а для сына здесь фирму учредил.
– А почему – здесь?
– Ну, там, в Хорватии, у него другая семья, жена молодая, ребенок маленький. А поскольку Сёма тоже ему сын, он его не бросает. Чтобы он вроде как тоже при деле да при деньгах был. Сейчас многие состоятельные люди так поступают. По молодости детей недосуг было воспитывать, вот и выросло поколение Семенов Максимовичей, детей дикого русского капитализма. При няньках да при служанках, но без особого родительского вклада. В удовольствиях они толк знают, а заработать на них не умеют. У нашего Сёмы и сейчас нянька есть, отцом хорошо оплачиваемая. Наш финансовый директор. Ларой зовут. Да ты сама со временем все увидишь. Вот, мы уже и пришли! Ну, с богом…
Ирина Григорьевна по-хозяйски распахнула перед Дилей дверь, прошагала стремительно мимо охранника, кивнув ему едва заметно. Потом они быстро прошли по короткому белому коридорчику, потом по небольшому холлу с черными кожаными диванами полукругом, с чудом уместившейся в тесном пространстве зеленой растительностью, от карликовых смешных деревцев в аккуратных горшочках до высоких вальяжных пальм, изнывающих под тяжестью собственных листьев. Проходя мимо журчащего пузырьками аквариума, Ирина Григорьевна остановилась на секунду, побарабанила коготками по стеклу. На зов из-за камня выплыла красная пучеглазая уродина – то ли рыба, то ли зверюга плавающая, открыла маленький рот, будто собиралась проговорить что-то. Или обругать.
– Ну что, Симочка, как дела? Кормили тебя вчера или опять забыли? У-ти, красавица ты моя… – сюсюкнула она уже на ходу, направляясь к арочному широкому проему внутри холла.
За аркой оказалась приемная. Юная секретарша подняла от монитора личико, растянула пухлые губы в улыбке, радостной и дежурной одновременно.
– Здравствуй, Наточка. Семен Максимович у себя? – ткнула пальцем в закрытую дверь Ирина Григорьевна.
– Да. У себя. Раздевайтесь, проходите, – милостиво разрешила Наточка, успев окинуть Дилю быстрым оценивающим взглядом. – Там, в шкафу, плечики можно взять…
Балбесом Семеном Максимовичем оказался рыхлый, как недоспелое тесто, но довольно симпатичный парень с голубыми глазами доброго пофигиста. Слушал он Ирину Григорьевну очень внимательно, изредка взглядывал на Дилю, качался в кресле, выпячивал толстой трубочкой губы, будто соображая и прикидывая что-то внутри себя. Потом, еще раз глянув на Дилю, проговорил со смешком:
– Совсем с ума сошла, Григорьевна? С чего ты решила, что мы тут отделение миграционной службы открывать собираемся? Какая Дина из Душанбе, бог с тобой? Над нами же все в голос ржать будут… Вроде того – совсем дела плохи, раз на гастарбайтеров перешли?
Сердце у Дили подпрыгнуло, стиснулось в горячий комок и будто кровью в желудок плеснуло от обиды. Видимо, и в лицо кровь бросилась, потому что Ирина Григорьевна, нащупав ее ладонь, сильно и незаметно сжала ей пальцы, потом затараторила возмущенно:
– Да вы что говорите, Семен Максимович! С чего вы вообще взяли, что она мигрантка?
– А кто она? Сама же сказала – только что из Душанбе приехала. Прописки наверняка нет.
– Зато у нее регистрация есть! И вообще… У нее мама русская, родом из наших краев, а папа работал там, в Душанбе, главным врачом в больнице…
– А фамилия у папы какая? Неужто Иванов?
– Да хоть бы и не Иванов! А Дина, между прочим, в университете училась! Да она знаете, как стараться будет, чтоб место за собой удержать? Она у вас тут землю носом рыть будет! Да вы жить будете, как у Христа за пазухой! Понимать же надо…
– Ну-у-у, я не зна-а-аю! – вяло протянул, махнув ухоженной ручкой, Семен Максимович, медленно разворачиваясь на крутящемся стуле и демонстрируя раннюю проплешинку на темени. Вообще, своим рыхлым и нежным обликом он сильно напоминал ребеночка-лапочку – те же мягкие редкие волосики, те же голубые веселые глазки, та же довольная улыбка маленького, залюбленного и зацелованного родителями эгоиста.
– Ага! Вот и договорились, Семен Максимович! Сейчас я ей тут все покажу, все расскажу, и она прямо сегодня и приступит!
– А Лара, когда приедет, что скажет?
– Хм… А кто у нас тут генеральный директор, Семен Максимович? Вы или Лара?
– Я. Я, конечно. Но все-таки.
– А что – Лара… Она, можно сказать, уже с готовым фактом в лице Дины столкнется. Ничего, обойдется, я думаю. В смысле, не Лара обойдется, а ситуация сама по себе обойдется…
– Хорошо. Договорились. Идите! Некогда мне тут с вами. Лезут и лезут со всякой мелочью, работать не дают… – неожиданно раздражаясь, проговорил он звонким высоким голосом. Диля про себя усмехнулась – хорошо, хоть ножками капризно не засучил и на пол с рёвом не грохнулся. И на том спасибо.
– Ну, видела? – сердитым шепотом спросила Ирина Григорьевна, когда они очутились в небольшой комнатке с полками, заставленными всякой хозяйственной мелочью. – Поняла, с кем тебе работать придется?
– Да. Поняла, – обреченно закивала Диля.
– Но ты должна зубы сжать и терпеть, чтобы удержаться. Здесь платят, между прочим, очень даже неплохо.
– А сколько я буду получать?
– Как офис-менеджер – шестьсот долларов.
– Сколько?! – ахнула Диля, подавшись корпусом вперед. – За принеси-подай – шестьсот долларов?! У нас такую зарплату только большие начальники получают…
– Ну, ты особо не обольщайся на этот счет. Здесь и жизнь намного дороже.
– Так можно же по-всякому жить… И дорого можно, и дешево можно. Ирина Григорьевна, а Лара – это кто?
– Я ж тебе уже говорила! Это наш финансовый директор. Ох, и умнющая девка! Она сейчас в отъезде, у нее отец в Калининграде в больнице лежит. Она тут все основные дела и вершит, Лара-то. А Сёма так, не пришей кобыле хвост, но для видимости будто главнее его и нету. В общем, генеральный генерал. Поняла?
– Поняла…
– Так что работай, Диля. То бишь Дина. Старайся, как можешь, изо всех сил. Из штанов выпрыгивай. Если покажешь себя хорошо, то, может, и надолго тут приживешься.
– А вы? Вы же после операции вернетесь?
– А оно еще неизвестно, как будет после операции. Может, я уже и на ноги свои не встану. В моем-то возрасте.
– Да какой у вас возраст…
– Ладно. Замнем для ясности. Мне льстить совсем необязательно. А вот Сёма, учти, прямую и грубую лесть ужас как любит. Глазки по возможности восхищенные делай, когда на него смотришь. Ну, знаешь, по-женски так, будто бы ты совсем дурочка искренняя.
– В смысле? Он что, приставать любит?
– Ага, размечталась! Он любит, когда его любят, а в обратную сторону он не умеет. Ну, в общем, сама со временем разберешься. Сейчас я тебе все тут покажу, расскажу, со всеми познакомлю. Ой, чуть не забыла, я же главного тебе не сказала! У них тут обычай заведен – по утрам всем вместе завтракать. И это тоже твоя обязанность будет – кофе варить, апельсиновый сок давить, йогурты, колбасу-сыр для бутербродов покупать. На это специальные деньги выделяются. В общем, ничего сложного, как сама понимаешь. А только к вечеру ноги гудят так, что до дому их едва волочёшь.
– Ну, за шестьсот-то долларов можно…
– Ага. Давай. Флаг тебе в руки. Что ж, идем, хозяйство принимать будешь.
* * *
Ноги действительно к вечеру загудели, как и обещала Ирина Григорьевна. Хотя вроде ничего особенного они и не делали. Разве что по магазинам прогулялись, где Ирина Григорьевна закупала обычно всякую офисную канцелярщину. Ну, в супермаркет продуктовый еще зашли, продуктов купили, чтобы офисный холодильник заполнить.
– А они только бутерброды на завтрак едят или можно еще что-нибудь приготовить? – задумчиво спросила Диля, когда они возвращались в офис, нагруженные пакетами.
– В смысле? Чего приготовить? – удивленно вскинула на нее глаза Ирина Григорьевна.
– Ну… Можно дома испечь что-нибудь вкусненькое, например…
– Не знаю. Я никогда такого не практиковала. Еще чего – домашним баловать. Потом на шею сядут, и сама не заметишь, как в обязанности войдет. А впрочем… Вот возьми да и прояви фантазию! Может, оценят. Хотя это вряд ли. Сама же видела, какой там народец! Чем больше для них стараешься, тем меньше тебя уважают. Но тебе на первых порах и в самом деле надо прогнуться. Так что валяй. Пеки свое вкусненькое.
– А я тогда самбусу им завтра принесу! Можно было бы и кетламу испечь, и чевати, но тандыра-то я все равно нигде не возьму!
Ирина Григорьевна остановилась, глянула на нее насмешливо и несколько настороженно, потом проговорила тихо, будто сама своих же слов стесняясь:
– Ты это, Дин… Ты не очень-то словечками этими щеголяй, ладно? А то звучит как-то… не по-офисному. Боюсь, не поймут тебя. Ты не обижайся, но лучше не надо. Тем более ты же сама решила не Дилей, а Диной стать. Вот и становись потихоньку. А кстати, тандыр – это что?
– Это печка такая, в которой лепешки пекутся – кулча, кетлама, чевати…
– А, поняла! Я как-то в кино это видела. Тесто в руках раскатывается, а потом – шлеп! – и к горячей стенке прилепляется. Вкусно, наверное. А самбуса – это что?
– Это слоеные пирожки с бараниной.
– А для них тандыр не нужен?
– Нет. Их в духовке можно испечь.
– А, так это навроде наших беляшей? Ну, стало быть, и пеки свою самбусу на здоровье! Завтра всех стряпней и поразишь…
Домой Диля припозднилась – пришлось в супермаркет заскочить за продуктами. Да и не в один. Хорошая свежая баранина нашлась только в третьем по счету, и потому застала она тетю Таню уже на выходе из квартиры. Тут же сунулась было проводить ее на вокзал, но женщина отмахнулась сердито:
– Да что я, сахарная барыня, что ли, провожать меня? Оставайся уж, домовничай. Да смотри, чтобы все в порядке было! Я тебе доверилась, так что не подведи. Хотя и рискую я, оно понятно… Ну да ладно, пусть в память о Маше будет. Она бы моей Тамарке, если доведись, тоже бы помогла. Добрая она была, Маша-то, и душою тонкая. Помню, все подряд книжки запоем читала, стихов наизусть всяких знавала – страсть! Жалко, пропала ее жизнь ни зазря…
– Ну почему же пропала? Она не пропала, – опасливо возразила Диля, дернув плечами.
– А мальчонка-то у тебя и впрямь спокойный, не балованный, себе на уме, – не слушая ее, продолжала рассуждать тетя Таня. – Хотите, говорит, бабушка, я вам стихи почитаю, чтобы скучно не было? И так, шельмец, чешет эти стихи складно, как настоящий артист в телевизоре! Чудеса, да и только.
Прижавшийся к Дилиному боку Алишер выслушал похвалу достойно, лишь улыбнулся чуть, потупив глаза в пол. Тетя Таня длинно вздохнула, помолчала немного, потом тяжело поднялась с маленькой скамеечки в прихожей, на которую она приспособила свое грузное тело «присесть на дорожку».
– Ладно, оставайтесь. Хозяйничайте. Если другую квартиру найдете, ключи соседям снизу оставьте. Пользуйте все тут, как захотите…
– А пироги можно в духовке испечь, тетя Таня?
– Да ради бога, пеки, коль умеешь.
Проводив добрую женщину, Диля остаток вечера провозилась с пирогами. Очень старалась. Однако и получилось все так, как надо – слоеное тесто поднялось в духовке нежно и воздушно, а бараний фарш горячо брызгал изнутри мясо-луковым соком. Просто прелесть, а не самбуса получилась.
Утром Диля заявилась на новое место работы раньше всех. Охранник долго разглядывал ее через стеклянные двери, потом открыл, бурча под нос что-то очень недовольное, и она прошмыгнула мимо него, бережно неся впереди себя пакет с завернутой в полотенце кастрюлькой. Еще и успела аппетитно разместить на большой тарелке свое кулинарное произведение, пока никого не было, и в микроволновке подогреть. И кофе сварила. И бутербродов нарезала – так, на всякий случай. Хотя никто потом к этим бутербродам не притронулся…
– Вот это да! Вот это завтрак! Дина, да ты настоящая мастерица! – весело блестела глазками полненькая бухгалтерша Наташа, уплетая четвертую по счету самбусу. – Тебя, Дин, случайно не из кулинарного техникума к нам занесло? У вас в Душанбе кулинарный техникум есть?
– Не знаю. Может, и есть, – скромно потупилась Дина.
– А это что, национальное блюдо такое? Вкусно! Как оно называется?
– Самбуса.
– Ух ты! Надо же! Смешно… Самбуса, главное. А все равно вкусно!
Диля осторожно улыбнулась. Послышались ей в этой насмешливой похвале обидные снисходительные нотки, но она тут же мысленно от них отмахнулась, до себя не допуская. Как, впрочем, не допустила до себя и пристального взгляда другой бухгалтерши, Марины, которая, в отличие от Наташи, ни одного пирожка не съела, а лишь глянула на блюдо и скривила губы в едва уловимой брезгливой гримаске.
– А ты и в самом деле в университете училась, Дин? Или Ирина Григорьевна про тебя приврала? – сыпала болтливой скороговоркой и никак не могла уняться Наташа. – А я еще, такая, подумала – неужели в Душанбе университет есть? Представляешь? Вообще-то ты извини, что я так сомневаюсь! Просто у меня дома перед окном стройка идет, и там таджики работают, ну такие, знаешь… Совсем не университетские личности!
Расхохотавшись, она откинулась на спинку дивана, красиво качнув большой мягкой грудью и чуть не расплескав кофе по стильной бежевой блузочке. Диля глянула на нее озадаченно – то ли реагировать на этот монолог, то ли промолчать многозначительно. Вот уж, действительно, и не поймешь, что является более для нее обидным – Маринино надменное подергивание лицом или этот дурацкий смех. А вообще, бог с ним. Ей, в конце концов, без разницы. Тем более вон и другие сотрудники к завтраку подтянулись, еще и не хватить может на всех самбусы с бараниной…
– Слышь, Марин… А когда Лара приедет? – вдруг, перестав жевать, озабоченно спросил белобрысенький субтильный мужчина с узким и бледным лицом – Диля его имя с первого раза и не запомнила. Всего и замечательного в нем было – ядовито-розовый галстук на фоне коричневой рубашки.
– Лара в понедельник обещала приехать… – задумчиво протянула Марина, потом усмехнулась довольно ядовито: – А что, у тебя без Лары тоже ни одна проблема не решается, Славик?