Она оправдывала лишь очень немногие из моих предположений.

В тот первый день ее из моего последнего шестого класса выделили глаза – немыслимо зеленые, ошеломляюще умные и на удивление живые, если она только не прятала их за тусклым экраном скуки и не отводила по привычке взгляд, когда ее вызывали. В первый день я вызывал ее несколько раз и запомнил ее глаза и слегка насмешливый девчоночий голос.

Вечером я прочел ее личное дело – я взял себе за правило никогда не читать эти сводные досье, пока не познакомлюсь с самим ребенком, и в тот раз, возможно, сделал это именно из-за хорошей дикции и легкого иронического тона, которые так плохо сочетались с ее внешностью. Согласно личному делу, Келли жила в трейлере на стоянке за железной дорогой – эта стоянка доставляла нашей школе львиную долю проблем – с разведенной матерью и отчимом. В записях второго класса имелся желтый вкладыш, извещающий учителя, что вплоть до этого года девочка находилась под опекой биологического отца, но суд отобрал ее у него вследствие информации о дурном обращении. Я просмотрел отчет социального работника и понял, читая между его казенных строк, что матери Келли тоже была ни к чему – суд попросту навязал ей ребенка. Биологический отец расстался с девочкой более чем охотно. Там, видимо, имела место битва за отказ от опеки типа «забирай ее ты, у меня своя жизнь» – очень многие из моих учеников прошли через нечто подобное. Мать проиграла, и Келли осталась у нее. Желтый вкладыш содержал обычное предупреждение: девочку нельзя отпускать из школы с биологическим отцом, нельзя подзывать ее к телефону, если он позвонит, а если его заметят поблизости, следует уведомить директора или вызвать полицию. Очень многие из личных дел наших детей имели вкладыши такого рода.

Краткая заметка времен четвертого класса уведомляла, что родной отец Келли погиб в автокатастрофе минувшим летом и что на вкладыш можно не обращать внимания. А приписка к отчету социального работника извещала, что так называемый отчим – попросту сожитель матери, освобожденный досрочно после ограбления магазина полуфабрикатов в Арваде.

Все, так сказать, в пределах нормы, кроме самой Келли Дэл, которая в эти пределы никак не укладывалась. Теперь, когда я пытаюсь вспомнить наше с ней общение в те первые семь месяцев укороченного учебного года и восемь месяцев в одиннадцатом классе, я не устаю поражаться. Я плохо помню многих своих шестиклассников, а угрюмых, нескладных старшеклассников – и того хуже, но постоянно вижу перед собой лицо Келли Дэл, все более тонкое с годами, и слышу ее голос: иронический – в одиннадцать лет, саркастический и вызывающий – в шестнадцать. Возможно, после двадцати шести лет учительской работы, после всех этих одиннадцати-, шестнадцати– и семнадцатилеток, которые не столько учились у меня, сколько мучились, единственной настоящей моей ученицей была Келли Дэл.

Теперь она скрадывает меня, как зверя, – а я ее.

II. Пентименто

Я очнулся от жара пламени, дышащего мне в лицо, и вспомнил последний миг перед потерей сознания, вспомнил падение джипа во тьму. Я попытался поднять руки, чтобы снова взяться за руль, и обнаружил, что они зажаты у меня за спиной. Я сидел на чем-то твердом, не на сиденье джипа – на земле. Вокруг было темно, и только прямо передо мной мерцал огонь. Ад, что ли? Я, конечно, ни на мгновение не поверил в эту гипотезу, даже допуская, что уже мертв. Кроме того, теперь я видел, что огонь – это просто большой костер, и ясно различал ограждающие его камни.

Борясь с головной болью, отдающейся эхом во всем теле, и с головокружением (можно было подумать, что я до сих пор нахожусь в летящем вниз джипе), я попытался оценить ситуацию. Я сижу на земле, одетый так же, как во время попытки самоубийства, вокруг темно, и в шести футах передо мной потрескивает большой костер.

– Черт, – сказал я вслух. Голова и все прочее болело, точно с похмелья. Опять облажался. Напился и все запорол. Только вообразил себе, что падаю в яму. Черт.

– Вы не облажались, – произнес тихий высокий голос откуда-то из мрака у меня за спиной. – Вы правда въехали в шахту.

Пораженный, я хотел посмотреть, кто это говорит, но не смог повернуть голову так далеко. Мою грудь пересекала веревка. Я был привязан к чему-то – к дереву, возможно, или к валуну. Я попытался вспомнить, высказывался ли я вслух насчет того, что облажался и запорол все дело. Голова раскалывалась.

– Вы нашли интересный способ покончить с собой, – снова произнес женский голос. Теперь я был уверен, что голос именно женский, к тому же смутно мне знакомый.

– Где вы? – проговорил я хрипло и вывернул шею, как только мог, но уловил лишь какое-то движение в темноте.

Женщина перемещалась за пределами света, а я сидел у низкого валуна, примотанный к нему пятью витками веревки. Еще одна веревка, как я чувствовал, связывала мои запястья позади валуна.

– Не хотите спросить, кто я? – поинтересовался странно знакомый голос. – Сразу угадали, да?

Я молчал. И сам голос, и слегка насмешливая интонация были до того знакомы, что я наверняка и не спрашивая должен был помнить, кому он принадлежит. Эта женщина нашла меня пьяным в лесу и связала – вот только зачем? Мария, пожалуй, могла бы, но она в Гватемале со своим новым мужем. Кое-кто из бывших любовниц тоже способен связать меня и бросить в лесу, если не хуже, но такого голоса ни у одной из них нет. За последние пару лет я, конечно, не раз просыпался рядом с женщинами, совершенно мне незнакомыми… и кто сказал, что я должен знать эту? Может, просто какая-то сумасшедшая нашла меня в лесу, увидела, что я пьян, а значит, могу быть агрессивен – в особенно сильном подпитии я, случается, ору и читаю стихи, – ну и связала. Все это имело смысл, но я не помнил, чтобы напился, и голова вместе со всем прочим болела не как с похмелья, и даже совершенно чокнутой даме незачем было меня связывать, и я с полной ясностью помнил, как загнал этот сраный джип в яму.

– Ну что, мистер Джейкс, сдаетесь? – спросил голос.

«Мистер Джейкс» и этот уверенный тон. Бывшая ученица? Я потряс не желающей думать головой. Она болела хуже, чем с похмелья, – иначе, глубже.

– Можете звать меня Роландом, – сказал я сипло, щурясь на огонь и стараясь выиграть время, чтобы подумать.

– Не могу, мистер Джейкс, – сказала Келли Дэл, выйдя на свет и присев на корточки между мной и костром. – Вы для меня всегда будете мистером Джейксом. Притом Роланд – дурацкое имя.

Я кивнул. Я узнал ее сразу, хотя не видел уже лет шесть или семь. В старших классах она красилась под пегую блондинку и носила на голове панковский ирокез. Осветленные волосы с темными корнями и теперь были подстрижены коротко, но уже не под панка. Глаза, большие и полные света в детстве, а в юности ставшие еще больше и освещенные тусклым наркотическим огнем, теперь были просто большими. Тени под ними, неизменно присутствовавшие в семнадцать лет, как будто пропали, но это могло быть игрой скачущего пламени. Прежняя болезненная худоба – казалось, что кокаин, или крэк, или что еще она там употребляла, пожирают ее изнутри, – прошла, но фигура осталась тонкой, и нужно было как следует присмотреться, чтобы разглядеть груди и понять, что перед тобой женщина.

В ту ночь на Келли были джинсы, рабочие ботинки, просторная фланелевая рубашка поверх темной футболки, на голове красная бандана. Лоб и щеки розовели при свете костра. Короткие волосы выбивались из-под банданы. В правой руке Келли держала большой походный нож.

– Привет, Келли, – сказал я.

– Привет, мистер Джейкс.

– Не хочешь развязать меня?

– Нет.

Я помедлил. Прежнего юмористического тона больше не было. Разговор вели два взрослых человека – одной за двадцать, другому за пятьдесят.

– Это ты связала меня, Келли?

– Ясное дело.

– Зачем?

– Сейчас узнаете, мистер Джейкс.

– Ладно.

Я попытался расслабиться и прислонился к валуну, как будто въехать на джипе в шахту, а потом очнуться и увидеть бывшую ученицу, грозящую тебе ножом, было для меня самым привычным делом. Я затруднялся определить, действительно ли Келли мне угрожает. Нож она держала легко, но непонятно было, зачем он ей, если она не собирается перерезать веревку. Келли всегда была эмоциональной, непредсказуемой и нестабильной, – может, теперь она окончательно спятила?

– Не окончательно, мистер Джейкс, но близко к этому. Так, по крайней мере, люди думали… пока они еще были, люди.

Я поморгал:

– Ты что, мои мысли читаешь?

– Ну да.

– А как?

Может, я не умер, попытавшись покончить с собой? И лежу теперь в коме, где-нибудь в больничной палате, и мне мерещится вся эта чушь. Или не в палате, а на дне той ямы.

– Му, – сказала Келли Дэл.

– Прошу прощения?

– Му. Не говорите только, что вы забыли.

Я помнил. Это я научил старшеклассников – нет, шестиклассников в тот последний год – китайскому слову «му». На поверхностном уровне оно означает просто «да», но на более глубоком дзен-уровне учитель часто пользуется им, когда ученик задает глупый, неправильно поставленный или не имеющий ответа вопрос типа: «Обладает ли собака той же природой, что и Будда?» Учитель отвечает на такое «му», что значит: «Я говорю „да“, подразумеваю „нет“, а, вообще-то, тебе следует задать свой вопрос по-другому».

– Хорошо, – сказал я, – скажи тогда, зачем связала меня.

– Му. – Келли встала, возвышаясь надо мной. Нож сверкал при свете костра.

Я пожал плечами (из-за веревок это у меня вышло не слишком грациозно) и сказал:

– Да пошла ты.

Меня одолевали усталость, испуг, гнев и полная растерянность. «Если ты умеешь читать мои мысли, невротичка чертова, прочти и это», – подумал я и представил себе поднятый средний палец.

Келли засмеялась. В шестом классе мне редко доводилось видеть, как она смеется, а в одиннадцатом и вовсе ни разу, но это был тот же самый памятный смех – диковатый, но не совсем безумный, приятный, но слишком резкий, чтобы его можно было назвать очаровательным.

Она снова присела на корточки, нацелившись длинным ножом мне в глаз:

– Готовы начать игру, мистер Джейкс?

– Какую еще игру? – Во рту у меня пересохло.

– Я буду менять кое-что. Вам это может не понравиться. Чтобы прекратить это, вы должны будете найти меня и остановить.

Я облизнул губы. Нож за всю ее речь ни разу не дрогнул.

– Как остановить?

– Остановить, и все. Убить меня, если сможете.

Приехали. Бедняжка точно свихнулась.

– Может, и так, но игра получится веселая, – сказала Келли.

Она резко подалась вперед, и на один безумный миг мне показалось, что она меня сейчас поцелует, но она всего лишь просунула нож под веревку. От рубашки отскочили пуговицы, и холодная сталь прикоснулась к горлу.

– Осторожно!

– Ш-ш-ш, – шепнула Келли и все-таки поцеловала меня один раз, легонько. Ее рука переместилась слева направо, и веревки лопнули, словно рассеченные скальпелем.

Она отступила, а я вскочил… то есть хотел вскочить, но мои ноги затекли, и я чуть не клюнул носом в костер – еле успел опереться на руки, такие же бесчувственные, как поленья, которые я видел в огне.

– Черт, Келли. Это не очень-то… – Я кое-как встал на колени и повернулся к ней.

Костер горел на поляне, на вершине холма. Я не узнавал этого места, но шахты, в которую я будто бы въехал, поблизости явно не было. Я разглядел во мраке несколько валунов, над соснами переливался Млечный Путь. Джип стоял футах в двадцати от меня. Никаких повреждений на нем я не заметил, но их могла скрывать темнота. Окрепший ветерок раскачивал ветви сосен, шелестя хвоей и распространяя ее аромат.

Келли Дэл не было.



Когда я сразу после армии пошел учиться на педагогический (сам не знаю почему; потому, возможно, что учительская карьера казалась наиболее далекой от марш-бросков через вьетнамские джунгли), преподаватели постоянно задавали нам хитрые вопросы вроде такого: «Кем вы хотите быть – оратором на трибуне или проводником отряда?» Смысл в том, что учителя бывают двух видов. Ораторы – это кувшинчики, полные знаний, которые они переливают в пустые сосудики учеников; проводники ведут молодежь к знаниям, возбуждая в ней любопытство и страсть к исследованию. Будущему учителю в данном случае полагается ответить, что он хочет быть проводником. Не навязывать свои знания, а помогать детям делать собственные открытия.

Я вскоре выяснил, что для меня единственный способ получать удовольствие от работы – это быть оратором. Я переливал знания, факты, откровения, вопросы, сомнения и все прочее из своего полного до краев кувшина в двадцать пять или около того пустых сосудиков. В шестом классе это было особенно приятно, поскольку сосудики еще не успевали наполниться всяческой социальной дурью и обыкновенной дезинформацией.

Существовало, к счастью, очень многое, чем я увлекался сам, что знал или старался узнать и чем искренне стремился поделиться с ребятами: история и литература, космонавтика и авиация, экология, которой я занимался в колледже, любовь к архитектурным шедеврам, умение рассказывать и рисовать, увлеченность динозаврами и геологией, высокий уровень компьютерной грамотности, ненависть к войне вкупе с одержимостью военным делом, личное знакомство с некоторыми отдаленными уголками мира, желание повидать все на свете, способность хорошо ориентироваться на местности, извращенное чувство юмора, глубокий интерес к жизни исторических лиц, таких как Линкольн, Черчилль, Гитлер, Кеннеди и Мадонна, драматическая жилка, любовь к музыке, из-за которой мой шестой класс часто собирался в парке через улицу от школы в погожий осенний или весенний денек: мы включали мою мини-стереосистему в розетку на парковой эстраде, и звуки Вивальди, Бетховена, Моцарта и Рахманинова действовали на нервы другим учителям, которые после жаловались, что им пришлось закрыть окна в классе, чтобы ученики не отвлекались…

Мне хватало моих увлечений, чтобы ораторствовать с трибуны на протяжении двадцати шести лет. «Среди этих лет были и хорошие», – как прочел я как-то на надгробии.

Помню один случай с Келли Дэл во время экскурсионной недели, которую учебный округ устраивал для шестиклассников, пока на это еще имелись средства. Экологию мы начинали изучать за несколько недель до поездки, но лучше всего ребятам запоминалась сама трехдневная экскурсия в старое лесничество у Передового хребта Скалистых гор. В округе эти двое с половиной суток в горах назывались «Практическими занятиями по изучению окружающей среды», а у нас, учеников и учителей, – «Эконеделей».

В теплый день позднего сентября я повел класс Келли Дэл в горы. Ребята по приезде разобрали свои койки в старом доме, где гуляли сквозняки, мы провели краткую ориентировку на местности и перед ланчем отправились на бобровый пруд за четверть мили от нашего лагеря, чтобы взять пробы воды на pH и прослушать мою высокоученую лекцию. Я указал детям на траву по краям пруда и сообщил, что она называется Epilobium anaustifolium (чуть-чуть латыни добавить никогда не вредно), а затем велел им собрать немного хлопчатых семян этой травы по берегам и на спокойной воде. Я объяснил им, почему кажется, будто золотые листья осин мерцают: верхняя поверхность листа получает недостаточно солнечного света для фотосинтеза, поэтому лист приделан к черенку так, чтобы мог подставлять свету обе стороны. Рассказал, что осины размножаются от корней вегетативным путем, и поэтому роща, на которую мы смотрим, представляет собой, в сущности, единый организм. Показал им поздние астры и дикие хризантемы, доживающие последние дни перед приходом холодных ветров, и послал их на охоту за красными листочками клевера, земляники и герани.

И вот тут-то, когда ребята снова столпились вокруг меня, показывая собранные ими красные листья и ветки с чернильными орешками, Келли Дэл спросила:

– А зачем надо все это учить?

– Ты имеешь в виду названия растений? – со вздохом уточнил я.

– Да.

– «Имя есть инструмент познания, – процитировал я максиму Аристотеля, которую уже не раз приводил этому классу, – и проникновения в суть вещей».

Келли слегка кивнула, глядя прямо на меня. Ее пугающе уникальные зеленые глаза составляли резкий контраст с убогой обыденностью дешевой куртки и вельветовых брючек.

– Но ведь все никогда не выучишь, – сказала она так тихо, что другие подались вперед, стараясь расслышать ее за поднявшимся ветром; это был один из тех редких моментов, когда весь класс сосредоточивается на том, что говорят.

– Все выучить нельзя, – согласился я, – но, если ты знаешь хотя бы часть, это поможет тебе лучше понять природу.

Келли помотала головой – с нетерпением, как мне показалось.

– Нет. Если вы не понимаете всего, то вообще ничего не поймете. Природа – это… всё. Смесь всего. Даже мы в нее входим. Потому что меняем ее тем, что мы здесь… что пытаемся ее понять.

Я смотрел на Келли во все глаза. Это была самая длинная речь, которую я от нее слышал за все три недели начавшегося учебного года. Все сказанное ею было абсолютно точно, но, на мой взгляд, неверно.

Пока я молчал, формулируя ответ так, чтобы все его поняли, Келли заговорила снова:

– Я вот что хочу сказать. – Собственная неспособность объяснить явно раздражала ее больше, чем моя непонятливость. – Знать только часть – это все равно что оторвать кусочек от той картины, про которую вы нам говорили во вторник… ну, где эта женщина.

– Мона Лиза.

– Да. Все равно что разорвать Мону Лизу на кусочки и раздать всем, чтобы любовались картиной и лучше ее понимали.

Келли снова умолкла и нахмурилась. Я не знал, что ее раздосадовало – собственная метафора или то, что она вообще высказалась.

С минуту мы все молчали в тишине рощи и бобрового пруда. Я, признаться, оказался в тупике и наконец спросил:

– Что же ты предлагаешь взамен, Келли?

Она словно бы ушла в себя, и я не думал, что она ответит, но тут Келли тихо произнесла:

– Закрыть глаза.

– Что? – Я подумал, что не расслышал ее.

– Закрыть глаза, – повторила она. – Если мы хотим смотреть на все это, то смотреть можно и без умных слов.

Мы все, не ожидая дальнейших слов, зажмурились – мои не слишком послушные шестиклассники и я сам. Последующие несколько минут запомнились мне навсегда: ирисочно-скипидарный запах сосен над нами, слегка отдающий ананасом аромат ромашки, сухая сладость осиновых листьев, столь же сладкий запашок луговых грибов, таких как сыроежки и молоканки, острая струйка водорослей от пруда, а в самом низу всего этого – запах нагретой солнцем земли и хвои у нас под ногами. Помню солнечное тепло на лице, руках и штанинах. Звуки тоже запомнились ярко, как никогда: плеск воды о земляную бобровую запруду, шорох сухого клематиса и высоких стеблей горечавки, стук дятла где-то у горы Микер, а потом – так внезапно, что дух захватило, – хлопанье крыльев: косяк канадских гусей пролетел низко над прудом и в полном молчании повернул на юг, к шоссе и более крупным водоемам. Думаю, даже тогда никто из нас не открыл глаз, чтобы не нарушить чары. Это был новый мир, где Келли – необъяснимо, но бесспорно – была нашим проводником.

Я не вспоминал об этом до вчерашнего дня.



Наутро после той ночи, когда Келли меня связала, она форменным образом расстреляла мой джип.

Я дожидался рассвета, чтобы найти дорогу обратно в Боулдер. Ночь была слишком темная, лес слишком густой, а голова у меня слишком болела, чтобы пытаться съехать с горы до утра. «Еще чего доброго угожу в старую шахту», – с кислой улыбкой подумал я.

Утром голова у меня болела по-прежнему, а лес не сделался реже – даже следов от джипа не было, непонятно, как Келли ухитрилась привести машину сюда, – но теперь я хотя бы что-то смог разглядеть. Джип имел вид довольно потрепанный – вмятина на крыле, облупившаяся краска, длинная царапина на правой дверце, – но все это были старые раны. От падения в шахту с высоты трехсот футов никаких следов не осталось. Ключи торчали в зажигании, бумажник все так же лежал в кармане брюк, а походное снаряжение – на заднем сиденье. Келли Дэл при всем своем вероятном безумии не была воровкой.

На подъем к шахте у меня прошлым вечером ушло около часа, а на обратную дорогу до Боулдера требовалось три часа. Я был черт знает где, за Сахарной головой и Золотым холмом, к северо-востоку от Джеймстауна, чуть ли не у самого шоссе Пик-ту-Пик. Зачем Келли понадобилось тащить меня так далеко? Разве что вся затея с шахтой была галлюцинацией и Келли нашла меня в другом месте, что и вовсе не имело смысла. Я решил не ломать над этим голову, пока не попаду домой, не приму душ, не выпью аспирин, не налью себе на три пальца скотча и не начну таким образом новый день.

Я должен был понять, что дело нечисто, еще задолго до Боулдера. Дорога в каньоне Лефтхенд, когда я выполз из леса и двинулся по ней на восток, показалась мне какой-то не такой. Только потом я вспомнил, что ехал по залатанному бетону, а не по асфальту. Ресторан «Шиповник» у выезда из каньона, где дорога вливается в Тридцать шестое шоссе, тоже был не такой: парковка меньше, как сообразил я потом, фасад и входная дверь выкрашены не в тот цвет, на месте цветника хлопковое поле. На южном боулдерском отрезке шоссе тоже имелись свои странности: трасса слишком узкая, у завода Бичкрафт, уже десять лет как пустующего, вполне рабочий, преуспевающий вид. Но меня так донимала головная боль, усугубляемая мыслями о Келли Дэл и моем неудавшемся самоубийстве, что я ничего этого не заметил.

Движения на дороге не было. Ни единой легковушки, грузовика или мотоцикла – что было особенно странно, ведь фанатики-байкеры носились по Подгорному шоссе каждый погожий день. Но мне и тут ничего не стукнуло в голову, пока я не въехал на Северный Бродвей города Боулдера.

Ни единого автомобиля на проезжей части, хотя у обочин они стояли десятками. Ни одного мотоциклиста. Ни одного пешехода, переходящего в неположенном месте. Только у самой пешеходной зоны на Перл-стрит до меня дошло, что город пуст.

О Господи, подумал я, может, ядерная война началась и всех эвакуировали? Потом я вспомнил, что холодной войны больше нет и что муниципалитет Боулдера несколько лет назад по неведомым человечеству причинам объявил, что отказывается от эвакуации в случае военного конфликта. Муниципалитет у нас такой: он заодно объявил Боулдер безъядерной зоной – это, полагаю, означает, что бомбардировщикам с ядерным оружием на борту сюда путь заказан. Эвакуации, думаю, не было бы даже в том случае, если бы на заводе атомного оборудования Роки-Флэтс в шести милях от города случилась авария: верхушка политкорректного боулдерского населения предпочла бы радиацию бегству.

Где же тогда все? Мой джип уже еле полз, спускаясь под гору к пешеходной зоне, которая, кстати, тоже исчезла: ни деревьев, ни элегантных кирпичных дорожек, ни клумб, ни лотка с хот-догами Фредди, ни скейтбордистов. Музыканты, наркоторговцы, скамейки, телефонные будки – все пропало.

Пешеходная зона исчезла, но сама Перл-стрит сохранилась и выглядела как в те времена, когда на ней еще не было ни кирпича, ни цветочных клумб, ни музыкантов. Я повернул налево и медленно покатил по ней, примечая аптеки, магазины готовой одежды и недорогие ресторанчики там, где следовало быть бутикам, сувенирным лавкам и салонам красоты. Такой Перл-стрит была в начале семидесятых, когда я только приехал в Боулдер: обыкновенная улица западного городка с арендой, доступной для малого бизнеса.

Постепенно я осознал, что это и есть Перл-стрит начала семидесятых. Я проехал мимо «Бифштексов Фреда», где мы с Марией иногда обедали по пятницам, если денег хватало. Фред выкинул полотенце на ринг и уступил аренду бутику… когда же? Да не меньше пятнадцати лет назад. Потом я увидел старое кино «Арт», где шли бергмановские «Шепоты и крики». Кинотеатр уже лет десять как закрылся. Я не помнил, когда вышли «Шепоты и крики», но мы с Марией, кажется, смотрели их еще до переезда в Боулдер после моей демобилизации, году в шестьдесят девятом.

Не стану перечислять все прочие аномалии – старые марки машин у тротуара, устаревшие дорожные знаки, антивоенные граффити на стенах, – как не пытался и в тот день. На предельной скорости я помчался к себе, на Тридцатую улицу, едва успев заметить, что другая пешеходная зона, в конце Кэньон-бульвара, не перестала существовать, но сильно уменьшилась в размерах.

Зато до́ма, где я жил, не существовало вообще.

Какое-то время я просто сидел в джипе, глядя на пустыри, деревья и старые гаражи на месте нашего жилого комплекса и перебарывая желание заорать во всю глотку. Я сожалел даже не о квартире, не об одежде, не о немногих памятках, оставшихся у меня от все равно уже прошедшей жизни, – например, о любительских снимках Марии, на которые я никогда не смотрел, о старых софтбольных трофеях, о табличке «Финалист конкурса „Учитель года“, 1984». Бутылки скотча – другое дело.

Осознав, как это глупо с моей стороны, я подъехал к первому попавшемуся магазину со спиртными напитками – его держала старая супружеская пара на Двадцать восьмой улице, где еще вчера располагалась новая мини-пешеходная зона, – вошел в незапертую дверь, покричал, не удивился, когда мне никто не ответил, взял три бутылки «Джонни Уокера», оставил на прилавке деньги – я, может, и сумасшедший, но не вор – и вышел на пустой паркинг, чтобы выпить и обдумать ситуацию.

Того, что в моем мире произошли большие перемены, отрицать я не мог. Не мог я также серьезно рассматривать вероятность того, что я умер или что у меня «выпал год», как в телесериале «Даллас». Что я сейчас проснусь под душем вместе с Марией, Алан будет играть в гостиной, моей учительской работе ничто не будет угрожать и жизнь вернется ко мне. Все было – реальнее некуда: и моя дерьмовая жизнь, и это странное место. Это был, несомненно, Боулдер, но Боулдер двадцатипятилетней давности. Я поражался его заштатному, провинциальному виду.

И его безлюдью. Над Утюгами кружили какие-то большие хищные птицы, но в городе царила пустота. Даже самолеты или далекие автомобили не нарушали тишины. Это заставило меня подумать о том, какой привычный фон создают эти звуки для такого, как я, городского жителя.

Может, это какой-то недоделанный сдвиг пространства-времени, какая-то дисфункция хроносинкластического инфундибулума? Я, однако, подозревал, что дело не в этом. Что все это как-то связано с Келли Дэл. До этого места в своих размышлениях я дошел, управившись с половиной первой бутылки «Джонни Уокера».

Потом зазвонил телефон.

Он звонил в старой будке около магазина, в двадцати шагах от меня. Даже чертов автомат был не такой: на будке надпись «Телефон Белла», на аппарате эмблема той же фирмы, а не «Ю-Эс Вест» или ее конкурентов. Это вызвало у меня приступ странной ностальгии.

Телефон прозвонил двенадцать раз, прежде чем я поставил бутылку на капот джипа и медленно подошел. Может, это Бог хочет объяснить мне, что я умер, но признан годным только для чистилища, поскольку ни ад, ни рай меня не берут?

– Да? – Собственный голос показался мне смешным.

– Привет, мистер Джейкс.

Келли Дэл, конечно. Я и не ждал по-настоящему, что это окажется Бог.

– Что происходит, девочка?

– Много чего, – ответил тихий высокий голос. – Вы уже готовы играть?

Я взглянул на бутылку и пожалел, что не захватил ее с собой.

– Играть?

– Вы меня не ищете.

Я оставил трубку висеть, подошел к джипу, хлебнул виски и медленно вернулся назад:

– Ты слушаешь?

– Да.

– Я не хочу играть. Не хочу искать тебя, убивать, вообще ничего не хочу. Comprendé?[12]

– Oui[13].

Это была еще одна игра, в которую мы играли с ней в шестом классе и которую я вдруг вспомнил сейчас. Мы начинали предложение на одном языке, продолжали на другом, заканчивали на третьем. Я так и не спросил Келли тогда, где она научилась основам доброй полудюжины языков.

– Ладно, – сказал я. – Я ухожу, а ты делай что хочешь, только держись от меня подальше, черт тебя возьми. Чао.

Я повесил трубку и подозрительно уставился на нее. Прошло минуты две, но телефон больше не зазвонил.

Две другие бутылки я заботливо спрятал под сиденье и поехал по Двадцать восьмой на север, до Диагональной, четырехполосной магистрали, идущей на северо-восток к Лонгмонту и целой веренице городков вдоль Передового хребта. Боулдерский отрезок Диагональной, как я сразу заметил, был двухполосным… когда же трассу расширили? Где-то в восьмидесятых, наверно. Заметил я и другое: трасса обрывалась в четверти мили от города, и дальше не было ничего. Не было не только шоссе, но и фермерских домов, и полей, и фабрики «Селестиал сизонинг», и завода Ай-би-эм, и железной дороги – даже того, что находилось здесь в начале семидесятых. Вместо всего этого в земле разверзлась гигантская трещина футов двадцати в глубину и тридцати в ширину. Она выглядела так, будто сильное землетрясение отрезало кусок дороги и город от прерии с ее низкой травой и полынью. Трещина тянулась на северо-запад и юго-восток, сколько хватал глаз, и джип через нее можно было переправить лишь после нескольких часов тяжелой работы.

– Sehr gut[14], – сказал я вслух. – Ноль-один в твою пользу, девочка. – Потом развернул джип, возвратился на Двадцать восьмую, смекнул, что более короткий проезд еще не построили, и поехал через весь город на юг, к Тридцать шестому шоссе и к Денверу.

Там поперек шоссе зияла все та же трещина. Похоже, она тянулась на запад до самых Утюгов.

– Прекрасно, – сказал я жаркому небу. – Картина ясна. Не думаю, что захочу остаться, но все равно спасибо.

Джип у меня старый и неприглядный, зато мастеровой. Несколько лет назад я оснастил его электролебедкой с двумястами футами троса на барабане. Я включил лебедку, снял с предохранителя, закрепил кабель вокруг опоры моста футах в тридцати от края трещины и приготовился спустить джип вниз под углом примерно пятьдесят градусов. Я не знал, сумею ли въехать на противоположный склон даже на низкой полноприводной скорости, но надеялся придумать что-нибудь, когда окажусь внизу. В худшем случае вернусь назад, найду где-нибудь бульдозер и сделаю себе личный пандус для выезда из западни. Все лучше, чем играть с Келли Дэл в ее игру по ее же правилам.

Я перевел задние колеса за край и пополз вниз, держась на одном тросе. В этот момент раздался первый выстрел. Он разбил мне ветровое стекло, и правый дворник взвился в воздух, расколотый пополам. На секунду я замер. Не верьте, что боевые рефлексы сохраняются навсегда.

Второй выстрел разнес правую фару и насквозь пробил крыло. Куда угодил третий, я не знаю, поскольку старые рефлексы наконец-то восстановились. Я вылез из джипа и стал искать на каменистом склоне какое-нибудь укрытие, зарываясь носом в землю. Она выстрелила семь раз – у меня не было никаких сомнений, что стреляет по мне Келли Дэл, – и каждая пуля наносила какой-нибудь урон. Выстрелы сорвали зеркало заднего вида, продырявили две шины и даже разбили две бутылки «Джонни Уокера», которые я спрятал под сиденье, завернув в свою рубашку. Оставалось верить, что эта последняя пуля была шальная.

Прождав битый час, я наконец выполз из трещины, оглядел далекие здания в поисках безумицы с винтовкой, вытащил джип на двух спущенных шинах и долго ругался над разбитым виски. Заменив оторванный дворник запасным, я потащился в город, к автосервису на Перл-стрит, если таковой еще существовал. По дороге, на углу Двадцать восьмой и Арапаго, я увидел другой джип. Я снял с него одно новенькое шипастое колесо, решил, что моя запаска в неважном состоянии, а задние колеса выглядят паскудно по сравнению с двумя новыми, и в итоге заменил все четыре. Я мог бы просто увести этот джип и не потеть с домкратом под жарким июльским солнцем, но я человек сентиментальный и привязан к своему.

После этого я заехал в старый спортивный магазин «Гарт бразерс», где выбрал себе «ремингтон» с оптическим прицелом двадцатикратного увеличения, револьвер тридцать восьмого калибра, нож из тех, которые ценились у нас во Вьетнаме. Боеприпасов я набрал столько, что хватило бы на маленькую войну. В армейском универмаге на углу Перл и Четырнадцатой я запасся ботинками, носками, камуфляжной формой, сухими пайками, газовой плиткой, взял еще один бинокль, дождевик получше того, что был у меня, нейлоновый трос, новый спальный мешок, два компаса, стильную охотничью шляпу, в которой, наверное, выглядел полным засранцем, и еще больше патронов для «ремингтона». Денег на прилавке я не оставил. Я чувствовал, что владелец магазина больше не вернется сюда, и сомневался, что вернусь сам.

Магазинчик на Двадцать восьмой улице я нашел пустым. Сотни бутылок, стоявших на его полках еще три часа назад, попросту исчезли. Ту же самую картину я увидел в четырех других магазинах, которые объехал.

– Стерва, – сказал я, обращаясь к пустой улице.

В стеклянной будке у паркинга зазвонил телефон. Я достал свой полицейский револьвер и медленно зарядил его. Автомат заткнулся на третьем выстреле, когда я попал прямо в центр аппарата.

Теперь начал звонить другой, на той стороне улицы.

– Слушай, ты, стервоза, – сказал я, сняв трубку. – Я буду играть с тобой, если оставишь мне что-нибудь выпить.

На этот раз я действительно ожидал, что услышу глас Бога.

– Найдите меня, мистер Джейкс, остановите меня, – ответил голос Келли Дэл, – и все спиртное на свете будет ваше.

– И все опять станет как было? – Я огляделся, смутно ожидая увидеть ее в другой телефонной будке.

– Угу. Можете даже снова въехать в ту шахту, я больше вмешиваться не буду.

– Значит, я правда в нее въехал? И умер? А ты мне послана в наказание?

– Му. Помните две другие наши экскурсии тогда, на «Эконеделе»?

– Водоочистные сооружения и дорога Трейл-Ридж, – подумав, сказал я.

– Правильно. Вы найдете меня в том из этих двух мест, которое выше.

– А разве дороги на запад… – начал я, но в трубке уже звучал длинный гудок.

III. Палимпсест

В тот день, когда я застукал Келли у горного городка Уард, она чуть меня не убила. Я устроил засаду, вспомнив добрую старую вьетнамскую выучку, и ждал терпеливо в том месте, где дорога из каньона Лефтхенд поднимается витками к шоссе Пик-ту-Пик. Есть только три пути, чтобы попасть к Континентальному водоразделу на этом отрезке Передового хребта, и я знал, что Келли выберет самый короткий.

В пожарной части Уарда нашлась бензопила. Городок был, разумеется, пуст, но даже до того, как Келли меня сюда заманила, здесь насчитывалось не более сотни жителей – в основном хиппи, осевшие в горах с шестидесятых годов. Бывший рудничный поселок теперь превратился в кладбище брошенных автомобилей и недостроенных домов с вкраплениями поленниц, куч утиля и деревянных сортиров. Поднявшись выше Уарда, я завалил дорогу двумя спиленными соснами, а сам засел в осиновой роще.

В тот же день на дороге показался «бронко» Келли. Она вышла из машины и посмотрела сначала на мой завал, потом на меня. Я вышел из-за дерева и направился к ней. Винтовку я оставил в джипе, револьвер сунул за пояс под курткой, нож висел в ножнах.

– Келли, – сказал я, – давай поговорим.

В этот момент она извлекла из «бронко» мощный лук, сделанный из какого-то темного композита. Я моргнуть не успел, как она пустила в меня стрелу – охотничью, со стальным, зазубренным для пущей надежности наконечником. Стрела, пройдя под моей левой рукой, порвала куртку, оцарапала подмышку и ребра, а потом вонзилась в осиновый ствол чуть позади меня.

Какой-то миг я, пришпиленный к дереву, точно жук на булавке, таращился на Келли, которая тем временем приготовила вторую стрелу. Я не сомневался, что эта угодит мне прямиком в грудь. Не дав Келли выстрелить, я выхватил из-за пояса револьвер и выпалил наобум. Келли нырнула за «бронко», а я выпутался из разодранной куртки и сиганул за поваленный ствол.

Миг спустя «бронко» взревел. Но я не стал высовываться. Автомобиль перевалил через препятствие, прибавил газу, промчался через Уард и снова скрылся в каньоне.

Мне пришлось ехать обратно в Боулдер – вариант начала восьмидесятых, все такой же пустой – за бинтами и антибиотиками. Теперь царапина уже почти зарубцевалась, но еще болит при ходьбе и глубоких вздохах.

«Ремингтон» я все время ношу с собой.



Я два года преподавал в нетрезвом виде, но у администрации недоставало духу меня уволить. Наше базовое соглашение оговаривало, что мои должностные нарушения или моя некомпетентность должны быть задокументированы одним администратором или более. Предусматривалось также, что мне должны дать не меньше трех попыток исправиться, – словом, требуемую процедуру следовало проделать шаг за шагом. Как выяснилось потом, ни директор школы, ни окружной инспектор среднего образования не решались подступиться ко мне с документированием, исправляться я не желал, и все упорно изыскивали способы убрать меня с глаз долой как-нибудь неофициально, так что требуемой процедурой заниматься было некому. В конце концов заведующий отделом образования дал указание инспектору начального образования – серому прыщу женского рода по имени доктор Максина Миллард – подловить меня нужное количество раз, предупредить, дать шанс реабилитироваться, а затем уволить, оформив необходимые бумажки.

Я знал, в какие дни доктор Макс будет в школе, и мог бы тогда сказаться больным или, по крайней мере, не являться на работу пьяным или с похмелья, но я решил: пошли они все, будь что будет. И худшее случилось. Мой контракт отозвали и выперли меня из учебного округа за три года и два дня до того, как я имел право подать заявление о досрочном выходе на пенсию.

Без работы я не скучаю, скучаю только без детей, даже без нескладных, прыщавых, социально запущенных старшеклассников. Малявок, которых я учил в начальной школе, я, как ни странно, помню еще лучше и скучаю без них сильнее.

Оратор без трибуны больше не оратор – не важно, пьяный он или трезвый.



Как-то утром я съехал с горы Флагшток по узкой грейдерной дороге, следуя за отпечатками шин Келли Дэл, оказался там, где следовало быть парку Чаутаукуа, и увидел, что Боулдера нет, а внутреннее море снова тут как тут. Теперь на мелководье появился большой скалистый остров, и к нему вела дамба, выступающая поверх зыбучих песков всего на несколько футов. На острове высился окруженный стенами город, над городом возвышался собор, на самой высокой башне собора стоял архангел Михаил, поднявши меч, попирая ногой в кольчужных доспехах поверженного дьявола, а на ноге сидел петух – символ неусыпного бдения.

– О господи, Келли, – сказал я колесным следам, катя за ними по дамбе, – это уж чересчур изысканно.

Это был, конечно, Мон-Сен-Мишель со всеми своими витражами и чугунными балюстрадами. Я смутно помнил, что показывал шестиклассникам слайды. В то лето, когда мы ездили туда всей семьей, меня увлекала архитектура двенадцатого века. Марию гора не впечатлила, зато десятилетний Алан просто обалдел. Мы с ним скупали все книжки по этой теме, которые только могли найти, и всерьез собирались построить модель соборной крепости из бальзового дерева.

Старый «бронко» Келли Дэл стоял за воротами. Я зарядил «ремингтон», прошел в ворота и зашагал по булыжнику, высматривая ее. Мои шаги отдавались гулким эхом. Порой я оглядывался, смотрел поверх укреплений на Утюги, сверкающие под колорадским солнцем, и прислушивался, не зазвучат ли за ленивым плеском волн шаги Келли. Какие-то звуки я как будто различал, но гораздо выше.

В пустом соборе на главном алтаре лежало несколько пергаментных листов в кожаном переплете. Я раскрыл книжицу и прочел:

Çо sent Rollánz que la mort le trespentDesuz un pin i est allez curanzSur l’erbe verte si est suchiez adenzDesuz lui met s’espree e l’olifantTurnat sa teste vers la paiene gent.

Французский эпос одиннадцатого века, известный мне по последнему году колледжа. Я занимался его переводом перед тем, как меня послали убивать маленьких желтолицых людей.

Почуял граф, что близок час кончины:Чело и грудь объял смертельный холод…Бежит Роланд – и вот под сенью елиНа мураву зеленую он пал.Лежит ничком, к груди своей рукамиПрижал он меч и зычный Олифант,Он лег лицом к стране испанских мавров.

Я положил книгу и крикнул в полумрак собора:

– Что это, девочка, – угроза?

Только эхо откликнулось мне.

На следующей странице я узнал стихи Тибо, тринадцатый век:

Nus horn ne puet ami reconforteSe cele non ou il a con cuer mis.Pour ce m’estuet sovent plaindre et plourerQue nus confors ne me vient, ce m’est vis,De la ou j’ai tote ma remembrance.Pour biens amer ai sovent esmaianceA dire voir.Dame, merci! donez moi EsperanceDe joie avoir.

Я не сразу вспомнил свой перевод:

О сожаленья тщетные! В слезахДля раненого сердца нет услады.Коль все былое обратилось в прах,В грядущем мне не обрести награды.Исток, где било счастие струей,Отныне напоен печалью злой,И ноет грудь.О, смилуйся, жестокая! откройК надежде путь.

– Келли! – крикнул я снова. – На кой мне черт это дерьмо?

Не получив ответа, я вскинул «ремингтон» и выстрелил в витраж с изображением Богоматери напротив алтаря. Когда я вышел, в соборе еще звучало эхо выстрела и падающего стекла.

Книгу я бросил в зыбучий песок, когда ехал назад по дамбе.



Вернувшись домой из больницы после аварии, в которой погиб Алан, я увидел, что Мария опустошила комнату сына. Его одежда, плакаты, ералаш у него на столе, старые модели «Звездного пути», свисавшие с потолка на черной нитке, – ничего этого больше не было. Даже покрывало с лошадкой-качалкой, которое она сшила за месяц до его рождения, исчезло с кровати. Кровать была такая же голая, как стены и шкаф, – точно койка в казарме, ожидающая следующего новобранца.

Но следующий так и не пришел.

Такой же чистке Мария подвергла семейные фотоальбомы, точно этих одиннадцати лет с Аланом не было вовсе. Пропала семейная фотография, стоявшая на комоде в нашей спальне, пропали любительские снимки, прикрепленные магнитами к дверце холодильника. Групповое фото его пятого класса исчезло из ящика стола в кабинете. Снимки первых лет его жизни не лежали больше в коробке из-под обуви. Я так и не узнал, отдала ли она одежду, игрушки и спортивное снаряжение в Армию спасения, не узнал, что она сделала с фотографиями – сожгла или закопала. Она не хотела об этом говорить. Не хотела говорить об Алане. Когда я настаивал, в глазах Марии появлялось упрямое, отстраненное выражение, и я перестал настаивать.

Это произошло летом, после того как я оставил свой последний шестой класс. Алан был на год моложе Келли Дэл, теперь ему было бы двадцать два, он уже окончил бы колледж и искал бы свой путь в жизни. Очень трудно вообразить себе это.



Я проследил ее до самой дороги Трейл-Ридж и оставил джип там, где начиналась тундра. Не было ни дороги, ни каких-либо других следов человека – только тундра, идущая вверх от черты леса. Деревья остались позади и больше не защищали от холода. Когда я проснулся утром в своем горном лагере, мне показалось, что настала поздняя осень. Небо было свинцовое, в долинах, скрывая боковые морены, лежали тучи, к склонам липли прядки тумана.

Ругая себя за то, что не взял перчатки, я сунул руки в карманы куртки. «Ремингтон», тяжелый и холодный, я держал на сгибах локтей.

Миновав последние карликовые деревца, я попытался вспомнить, как называется этот вид растительности.

Крамгольц, сказал мне в ухо голос Келли Дэл. Это значит эльфово, или кривое дерево.

Я поставил одно колено на мерзлый мох и поднял винтовку, но не увидел никого на протяжении ста метров открытой тундры. Осмотрел линию деревьев и валуны, за которыми мог бы спрятаться человек, – никакого движения.

Я люблю все тундровые слова, которым вы нас учили, продолжал голос Келли у меня в голове. Прежде она проделывала такие штуки всего пару раз. Редина, луговой крот, полярная хоровая лягушка, снежная камнеломка, солифлюкционные террасы, овсы и осоки, желтобрюхий сурок, вечная мерзлота, нивационные цирки, шафрановая амброзия, колокольчик зеленолистый, осока-человеконенавистница…

Я еще раз осмотрел продуваемую ветром тундру. В ней по-прежнему ничего не шевелилось, но я ошибся насчет отсутствия следов человека: через вечную мерзлоту к вершине перевала вела накатанная дорога.

– Я думал, ты не любишь специальные термины, – сказал я, выходя на эту дорогу и держа винтовку наперевес. Ребра и подмышка, пораненные стрелой Келли, давали о себе знать.

Зато я люблю поэзию. Ее голос звучал не в ухе, а именно в голове. Единственным реальным звуком здесь был ветер, но голос не уступал ему в реальности. Помните, вы читали нам, мистер Джейкс, что сказал о поэзии Роберт Фрост?

Крамгольц уже метров двести как кончился, а в трехстах метрах вверху и слева от меня лежали здоровенные валуны. Келли могла спрятаться там. Я чувствовал, что она где-то близко.

– Что за стихотворение это было? – Может быть, если я буду занимать ее разговором, она не заметит, насколько я приблизился?

Это не стихотворение, а предисловие к одной из его книг. О том, как строятся стихи.

– Не помню.

На самом деле я помнил. Я поделился этим со старшеклассниками всего за несколько недель до того, как Келли Дэл бросила школу.

Фрост сказал, что стихотворение само должно радоваться тому, о чем говорит. Что оно начинается с восторга и заканчивается мудростью. Он сказал, что та же самая формула подходит и для любви.

– Мм, – промычал я, быстро шагая через вечную мерзлоту и выдыхая пар. Винтовку я держал обеими руками, забыв о холоде. – Продолжай.

Погодите минутку, промолвила Келли.

Я остановился, тяжело дыша. До валунов оставалось меньше пятидесяти метров. Когда-то по этому альпийскому лугу ходили через Водораздел женщины, старики и подростки племен юте и поне. Тропа выглядела совсем свежей, как будто кто-то из них только что скрылся за скалами наверху.

Не думаю, что индейцы пользовались торными тропами, тихо заметила Келли. Посмотрите вниз.

Я, все еще стараясь отдышаться, посмотрел. Голова кружилась от высоты и адреналина. На укромной террасе между двумя низкими скалами виднелось какое-то растение. Ветер нес поземку. Было, наверное, градусов двадцать мороза[15], если не ниже.

Посмотрите внимательнее.

Глотая воздух, я стал одним коленом на мох и, пользуясь случаем, зарядил винтовку.

Видите эти маленькие канавки, мистер Джейкс? Они похожи на следы от салазок. Помните, что рассказывали нам про них?

Я потряс головой, продолжая наблюдать краем глаза, не шевельнется ли что в тундре. Я действительно не помнил. Мое увлечение тундровой экологией выгорело дотла вместе со всеми прочими увлечениями, даже уголька от него не осталось.

– Напомни, пожалуйста, – сказал я вслух, как будто ее голос у меня в мозгу мог выдать мне место ее засады.

Сначала их прорыли мешотчатые крысы, или гоферы, с легкой юмористической интонацией сообщил этот тихий голос. Почва здесь такая твердая и каменистая, что даже земляные черви не могут ее взрыхлить, только гоферы роют свои ходы. А когда гофер уходит, канавку занимает более мелкий луговой крот. Видите, какие дорожки протоптали там кротовые лапки? Посмотрите же, мистер Джейкс.

Я лег на мягкий мох, небрежно поместив винтовку перед собой – будто бы просто не хотел, чтобы она мне мешала. Ствол был направлен в скопище валунов надо мной. Если там что-нибудь шевельнется, я смогу прицелиться за пару секунд. Осыпавшаяся канавка в самом деле походила на след от санок. Эти ходы пересекали тундру сотнями, словно открытый сверху лабиринт или инопланетные письмена.

Кроты и зимой пользуются этими своими дорогами, сказала Келли. Под снегом. У нас наверху дует ветер и мир кажется вымершим, а они внизу бегают себе по своим делам, сгребают в кучки траву, которую собрали осенью, и жуют корешки.

У валунов шевельнулось-таки что-то серое. Я подался еще ближе к кротовому рву и к винтовке. Снег, несомый ветром, стал гуще – он летел по тундре, как марлевая завеса, то поднимаясь, то опускаясь.

Весной, продолжала Келли, верхушки туннелей снова выходят из-под снега. Эти земляные валики называются эскерами. И они вьются повсюду, как бурые змейки. Вы нам рассказывали, что гофер может прорыть туннель длиной сто футов за одну ночь, а за год перерабатывает до восьми тонн почвы на один акр.

– Я в самом деле учил вас этому?

Серая фигура в пелене снега отделилась от серых валунов. Я не дыша положил палец на спуск.

Это так увлекательно, мистер Джейкс, правда? Видимый мир зимней тундры выглядит негостеприимным и непригодным для жизни, а эти зверьки, такие беззащитные, тут же под снегом создают для себя другой мир и живут в нем. Они и для экологии необходимы, потому что взрыхляют почву и закапывают растения, ускоряя образование перегноя. Все взаимосвязано.

Я, будто бы разглядывая растеньице у себя под носом, рывком вскинул винтовку, навел прицел на серую фигуру и выстрелил. Фигура упала.

– Келли? – Задыхаясь, я пустился бежать по тундре, с одной солифлюктационной террасы на другую.

Никто не отвечал мне.

Я не надеялся что-то увидеть, добежав до валунов, но она упала в точности там, где я засек движение. Артериальная кровь, мучительно-яркая, представляла собой единственное, почти возмутительное красное пятно в серо-коричневой тундре. Пуля вошла под правый глаз, все еще открытый и вопрошающий. Лосиха, хотя и взрослая, была совсем еще молодая. Снежинки падали на серый лохматый бок и таяли на высунутом розовом языке.

Все так же задыхаясь, я встал и обернулся, обводя взглядом камни, тундру, низкое небо, облака, призраками встающие из нижних долин.

– Келли?

Нет ответа, только ветер свищет вокруг.

Я глянул вниз. Блестящий, но уже меркнущий черный глаз лосихи содержал сообщение: все, что живет здесь, может и умирать.



В последний раз я видел Келли Дэл в другом, реальном мире во время баскетбольного матча под конец сезона. Баскетбол я ненавидел, как и все виды спорта, которые с таким идиотским энтузиазмом поощряются в школе, но в качестве учителя литературы, то есть нижнего на тотемном шесте, должен был принимать в спортивных мероприятиях хоть какое-то участие – поэтому я проверял билеты. Так я, по крайней мере, мог уйти минут через двадцать после начала игры, когда двери закроют.

Помню, как вышел из спортзала в морозную темень – официально настала весна, но Колорадо не признает конца зимы до последних чисел мая, а то и позже, – вышел и увидел знакомую фигуру, идущую по Арапаго в обратную сторону. Келли Дэл уже несколько дней не ходила в школу, прошел даже слух, что она переехала. Я припустил за ней, обходя черные ледянки, и догнал под фонарем в квартале от школы.

Она оглянулась и как будто не удивилась, увидев меня, – словно ждала, что я за ней последую.

– Привет, мистер Джейкс. Как дела?

Глаза у нее были краснее обычного, лицо осунулось и побледнело. Другие учителя были уверены, что она принимает наркотики, и я со временем неохотно пришел к такому же выводу. В этом изнуренном взрослом лице не осталось почти ничего от прежней одиннадцатилетней девочки.

– Ты болеешь, Келли?

– Нет, просто в школу не хожу, – не отводя глаз, сказала она.

– Вандермер вызовет твою маму, ты же знаешь.

Келли пожала плечами. Куртка на ней была слишком легкая для такого холодного вечера. Пар от дыхания во время разговора висел между нами как занавес.

– Она уехала.

– Куда? – Я знал, что это не мое дело, но тревога за девочку нарастала во мне, как тошнота.

Снова пожатие плеч.

– Но в понедельник ты придешь в школу?

– Нет, не приду, – без запинки ответила Келли.

Я пожалел, что еще в прошлом году бросил курить. В этот момент неплохо было бы затянуться.

– Что за черт, Келли!

Бледное лицо в темноте кивнуло.

– Может, посидим где-нибудь и поговорим, девочка?

Она потрясла головой. Какая-то машина проехала мимо нас на школьную стоянку. Опоздавшие. Ни Келли, ни я не повернулись посмотреть.

– Почему бы нам… – снова начал я.

– Нет. У нас с вами уже был шанс, мистер Джейкс.

Я нахмурился, глядя на нее в холодном свете фонаря:

– О чем ты говоришь?

Я уже думал, что она не ответит, что сейчас она повернется и скроется во мраке. Но Келли, сделав глубокий вдох, медленно выпустила пар и сказала:

– Помните тот год… те семь месяцев… когда я училась у вас в шестом классе, мистер Джейкс?

– Конечно.

– И помните, как я, можно сказать, боготворила землю, по которой вы ходите… извините за банальность.

Настал мой черед набрать воздуха.

– Послушай, Келли, многие дети в шестом классе… особенно девочки…

Она нетерпеливо махнула рукой, словно не хотела тратить время на подобные формальности.