Волосы на голове Джонни встали дыбом. Он не вспоминал о дьяволе с самого детства. Теперь семь недель алкогольного отравления приглушили настоящее и воскресили его детство. Это дьявол явился, чтобы забрать его.

Он засунул всю пачку денег в карман мужчины. Тот шагнул к нему, и Джонни вдохнул отдающий палёной резиной запах пламени преисподней. Вокруг него обвилась рука, и его оторвали от земли. Джонни закрыл глаза.

— Возьми меня, — сказал он. — Но пощади собаку.



Та ночь два месяца назад, когда он приютил Эразма с Маделен в своём фургоне, была самой прекрасной в жизни Джонни. Из той грязи, которая многие годы наполняла его существование, он неожиданно вытащил мерцающий экзистенциальный подарок.

Он знал, что подаренное ему в ту ночь было слишком ярким, чтобы длиться долго, он смиренно снял это воспоминание с крючка и забросил подальше, без всяких надежд на его возвращение. Теперь ситуация повторялась, и ещё удивительнее, чем раньше. В его фургоне, вокруг стола, под которым дрожал Самсон, сидели Маделен и обезьяна — бок о бок с ним.

— Мы хотели спросить, не можем ли мы пожить здесь какое-то время, — сказала Маделен.

Чувствуя головокружение от счастья, Джонни потянулся к раковине, полной стаканов с опивками, намереваясь прибраться в связи с приходом гостей. Маделен накрыла его руку своей.

— Кроме того, мы подумали, не захочешь ли ты повозить нас, — продолжала она, — Но тебе придётся бросить пить.

Она посмотрела на Эразма.

— Нам надо поговорить с Боуэном, — сказала она. — Если он узнает нас, он позвонит в полицию. Как бы нам убрать его из больницы?

— Может быть, — произнёс Эразм, — я смогу.

Маделен сняла трубку со стоящего на столе телефона, набрала номер и протянула трубку Эразму. Только когда женский голос ответил: «Клиника Холланд-Парк» и Эразм, отняв трубку от уха, посмотрел за неё, чтобы понять, откуда это слышится голос, Маделен вспомнила, что это первый телефонный разговор в жизни обезьяны.

Она взялась за трубку и мягко, но решительно прижала её к уху обезьяны.

— Я был бы вам очень признателен, если бы имел возможность поговорить с доктором Александром Боуэном, — произнёс Эразм.

— Как мне представить вас?

— Если вас не затруднит, скажите ему, что речь идёт о большой обезьяне, которая пропала.

Ветеринару понадобилось пять секунд, чтобы освободиться от того, чем он был занят.

— Вы помните, — спросил Эразм, — того господина, в саду которого вы забрали большую обезьяну? Она вернулась. Обезьяна. Та самая.

Прошло несколько секунд, прежде чем врач смог ответить:

— В каком она состоянии?

Эразм взглянул на себя.

— В хорошем, — ответил он. — Как вы думаете, что нам делать?

— Оставайтесь на месте, — сказал врач. — Я сейчас приеду.

Связь разорвалась, и обезьяна непроизвольно отодвинула трубку, чтобы посмотреть, куда делся врач. Маделен взяла у него трубку и протянула ему шляпу и тёмные очки. Она погладила Джонни по щеке.

— Поехали, — сказала она.



Маделен и Эразм вышли из полумрака фургона на яркий солнечный свет Далиджа и, пройдя пятьдесят метров по дороге к дому, в саду которого два месяца назад Андреа Бёрден впервые увидела Эразма, позвонили в дверь. Открыла горничная.

— Моему дяде неожиданно стало плохо, — сказала Маделен, — можно к вам зайти?

Пол в холле был выстлан чёрными и белыми мраморными плитами, и повсюду стояла белая полированная мебель. Горничная принесла два стула.

— Я очень хочу пить, — сказал Эразм.

Он подбирал слова из своего постоянно растущего, но ещё небольшого словарного запаса.

— Ведро, — сказал он. — Будьте так добры, принесите, пожалуйста, ведро воды.

Человек, который вышел к ним, три месяца назад своей самоуверенностью напугал бы Маделен. Теперь она — со своей новой точки зрения на общество и его членов — классифицировала его как слоёный пирог: нижний слой состоял из раздражения тем, что ему помешали, потом шёл слой страха, что это переодетые воры, далее — слой неуверенности, возникающей при малой физической дистанции, а сверху глазированный слой светской любезности.

— Извините, пожалуйста, за вторжение, — сказала она. — Мы уже вызвали «скорую помощь». Она должна быть здесь с минуты на минуту.

Мужчина вздохнул с облегчением и подошёл к обезьяне.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Спасибо, хорошо, — ответил Эразм. — А вы?

Хотя и совсем некстати, но Маделен вдруг кое-что поняла о своём любимом существе. Что он совершенно — и физически, и психически — неспособен врать.

Мужчина хлопал глазами.

— Приятно слышать, что вам лучше, — сказал он.

— Приятно слышать, что вам приятно, — сказал Эразм.

Мужчина стоял и раскачивался взад и вперёд. Горничная принесла ведро воды. Эразм поднёс его ко рту и выпил литров десять.

Мужчина перестал качаться. Теперь он стоял совсем неподвижно, во все глаза разглядывая гостя.

Раздался звонок в дверь. Никто не пошевелился. Дверь открылась, и вошёл Александр Боуэн. В белом халате и с маленькой кожаной сумкой в руке.

После яркого солнечного света на улице он в полумраке холла смог разглядеть только хозяина дома и горничную.

— Где он? — спросил он.

Мужчина показал на Эразма. Врач подошёл поближе и остановился.

— Мы, — сказала Маделен из темноты, — очень рады снова вас видеть.

Они с Эразмом встали с двух сторон от врача и повели его к двери. Хозяин дома, под влиянием нахлынувшего deja-vu, сделал несколько неуверенных шагов им вслед.

В дверях обезьяна сняла свою фетровую шляпу и поклонилась горничной. Мужчина уставился на белую шерсть на черепе.

— Большое спасибо за приют и угощение, — поблагодарил он. — И вам, и вашему мужу.

4

Ветеринарная «скорая помощь» стояла в двадцати пяти метрах от фургона. Они забрались внутрь через заднюю дверь. На водительском сиденье, по другую сторону внутреннего стекла, сидели два санитара. Стекло отодвинула Маделен, но приказания отдавала Присцилла.

— Поверните, пожалуйста, за угол и остановитесь, — сказала она.

Врач не сводил глаз с Эразма.

— Значит, это правда, — произнёс он. — Он может говорить.

«Скорая помощь» повернула за угол и остановилась. Врач по-прежнему смотрел на Эразма.

— Вы крупно разбогатеете, — сказал он Маделен. — Надеюсь, что у него хороший импресарио. И хороший бухгалтер.

От возбуждения он захихикал.

— Его первая налоговая декларация, — сказал он. — Вот смеху-то будет. Закона о доходах обезьян нет.

Маделен просунула санитарам купюру.

— На сегодня вы свободны, — сказала она. — Возьмите такси и отправляйтесь домой. И купите по цветочку своим жёнам.

Два человека вышли из машины. Маделен задёрнула серые занавески на окнах. Она открыла кожаный чемоданчик врача. На голубом бархате лежал пневматический пистолет, шприц и две стеклянные ампулы, одна из них с зелёной, как весенняя листва, жидкостью.

— Пентобарбитал, — сказала Маделен. — Адам говорит, что он мгновенно действует на центральную нервную систему. Смерть наступает через две секунды.

В машине стало тихо.

— Я могу закричать и позвать на помощь, — заметил врач.

Маделен ничего не ответила.

— Вас, наверное, интересуют результаты. Из лаборатории ДНК. Института популяционной биологии. Это лучшее место. Именно они делали обратное скрещивание лошади Пржевальского. Секвенирование ДНК. Так это называется. Они кладут псевдогены рядом. После чего смотрят, сколько фенотипически нейтральных различий имеется. Различия представляют собой молекулярные часы. По ним определяют, насколько разошлись два вида. Как давно они разошлись. Именно таким способом они определили, на каком расстоянии мы от шимпанзе. Шесть миллионов лет. Плюс-минус миллион.

Он сделал тактическую паузу рыночного торговца.

— Что я получу за то, что рассказываю вам всё это? — спросил он.

Ответила ему обезьяна.

— Лучшее, что мы можем для вас сделать, — сказала она тихо, — это позволить вам жить дальше.

Маделен задумчиво отметила для себя это новое выражение свойственной её любовнику искренности. Обезьяна произнесла не угрозу, поскольку угроза — это часть игры, а обезьяне были чужды игры и ухищрения. Эразм сообщил беспощадную истину.

У ветеринара побелели губы. Он посмотрел на Маделен, на обезьяну и произвёл переоценку своего положения. После чего он сдался.

— Когда я увидел её — извините, вас — в первый раз, то подумал, что это новый вид шимпанзе, так мы все думали, и Бёрден, и его сестра. Новый сенсационный вид шимпанзе. Из умеренного климата. Это было отправной точкой. Это мы и сказали молекулярным таксономистам. Что это некое подобие шимпанзе. Мы, конечно же, не показывали им никаких снимков. Они получили только пробы ткани. Они сделали секвенирование тридцати тысяч генов. Это, должно быть, стоило мисс Бёрден целое состояние. Всё оказалось не так, как мы думали. Она — извините, вы — не были близки к шимпанзе. Она оказалась близкой, ужасно близкой — просто не отличить — к нам самим. Она — извините, вы — во всяком случае в генетическом отношении, едва ли являетесь обезьяной. Скорее человеком.

Маделен огляделась по сторонам. Она увидела серый свет над встроенными койками, кислородные баллоны, ящики с инструментами, пакеты и шланги для переливания крови. Она осмыслила то, что сказал врач, и посмотрела на самого врача, на тот триумф, с которым он рассматривал их. Она открыла рот, чтобы сказать что-нибудь злобное, но обезьяна остановила её.

— Мы вам очень признательны, — сказал Эразм медленно. — И мы позволим себе попросить вас ещё об одной маленькой услуге, а именно, отвезти нас к господину Балли.

— У меня нет с собой водительского удостоверения, — сказал врач, — Я не сидел за рулём уже десять лет. И я никогда прежде не слышал имени этого господина.

Маделен с Присциллой осторожно вынули из синего бархата зелёную ампулу.

— Вам всё-таки придётся это сделать, — сказала она. — Иначе я попрошу вас сожрать вот это.

5

Человек, который несколько месяцев назад называл себя Балли, на сегодняшний день чувствовал себя очень неплохо. После того как Управление лондонского порта выловило его из Темзы, после того как его личность была установлена и на три недели помещена в камеру одиночного заключения, его посетила Андреа Бёрден, он был освобождён, и ему вернули «Ковчег», действительная стоимость которого составляла полмиллиона фунтов, плюс на четверть миллиона ветеринарного медицинского оборудования. Через три дня, когда он, получив свидетельский иммунитет, даст свои показания, он отплывёт из Лондона по направлению к цели, которая впервые за много лет не будет в первую очередь экономической и которая наполняла его оптимизмом, которого он от себя не ожидал: Балли решил поймать ещё одну обезьяну, такую же, как та, которая от него сбежала. Не для того, чтобы продать, но чтобы ещё раз оказаться перед ней в узком кокпите, чтобы ещё раз встретиться с неким подобием Эразма.

Несколько месяцев он мысленно снова и снова возвращался к последним минутам, проведённым с обезьяной, и именно в эти воспоминания он сейчас и погрузился, прислонившись к тому самому гику, который когда-то сбил его за борт, в то время как одна из машин «скорой помощи» кенсигтонской клиники Холланд-Парк выехала на набережную и остановилась.

Из машины вышла женщина в голубом халате и направилась к «Ковчегу».

Не делая при этом никаких заметных движений, Балли засунул руку в люк и освободил замок, на котором крепился дробовик с укороченным до края ложа стволом. Конечно, в женщине не было ничего подозрительного, но Балли её не ждал, а ведь именно его постоянная готовность к неожиданностям сделала его королём среди отчаянных подданных международного королевства, живущего за счёт нарушения Вашингтонской конвенции.

— Господин Балли, — сказала женщина. — Доктор Боуэн ждёт в машине.

Балли любезно кивнул. Затем он спустился на причал и последовал за ней, опустив ружьё вниз, словно это был блестящий складной зонтик.

Мужчина в таком же голубом халате открыл заднюю дверь «скорой помощи». Посмотрев мимо него, в сторону водительского сиденья, Балли узнал Александра Боуэна. Он нагнул голову, чтобы забраться в машину.

— Извините, — сказал Эразм, показав на оружие. — Но не сочтите за труд, будьте любезны, оставьте это снаружи.

Балли посмотрел на Эразма. Он почувствовал опасность, но не мог определить, откуда она исходит.

Приветливо улыбаясь, он наклонился вперёд и прислонил дробовик к огнетушителям «скорой помощи». И следующим движением он ударил Эразма ногой.

Не многие могут похвастаться тем, что они в состоянии сбить с ног пришедшего в ярость детёныша носорога весом семьсот килограммов, но Балли мог. Он ударил в правое колено сбоку, нога подогнулась, и Эразм упал на колени, не издав ни звука.

Теперь Балли ударил обезьяну в голову.

Первый удар был точен, но сделан левой ногой, которая была слабым местом у Балли. Второй удар был нанесён правой, лучше его и представить себе было нельзя, и этот удар сбил бампер с кузова машины. Но его нога при этом не задела Эразма, потому что тот совершенно неожиданно, непостижимым для Балли образом, сместился на пятьдесят сантиметров.

Не сводя глаз с обезьяны, Балли подобрал свой обрез. Но воспользоваться им он не успел. Не успел даже взвести курок. В то мгновение, когда он выпрямлялся, Эразм ударил его.

Это был лёгкий удар ладонью, в человеческом исполнении он был бы небрежной оплеухой. Но этот удар был сделан не человеком. Словно пневматический молот поразил Балли, он произвёл хлопок, подобный пистолетному выстрелу, оторвав подошвы его ботинок от земли и отшвырнув его к двери «скорой помощи».

Мгновенно Балли потерял сознание, и без опоры он бы свалился на землю. Но обезьяна подхватила его. Её правая рука выдвинулась вперёд, поймала его под подбородок и удержала в вертикальном положении.

Рука обезьяны на горле перекрыла Балли воздух, и ощущение, что он задыхается, вернуло его в сознание. Он открыл глаза и посмотрел вдоль руки на склонённое к нему лицо обезьяны. Лицо приблизилось, в нескольких сантиметрах от артерии на шее Балли губы её раскрылись, обнажив зубы. Балли почувствовал дыхание обезьяны, тепло гортани и увидел блестящие, конические, шестисантиметровые клыки.

— Эразм! — крикнула Маделен.

Эразм разжал руку. Балли свалился на землю. Александр Боуэн прижался к приборной доске.

— Вы у меня ответите за это, — сказал он. — Вам придётся возместить мне все расходы. За злонамеренную порчу автомобиля и оборудования.

В машине «скорой помощи» Эразм положил Балли на койку. Маделен сняла телефонную трубку.

6

Спустя полчаса в заднюю дверь «скорой помощи» постучали. Эразм открыл, и появился Джонни, втащив за собой дрожащего Самсона. Бросив быстрый взгляд на Балли, Джонни уселся.

В следующие пятнадцать минут никто не произнёс ни слова. Потом в дверь снова постучали. Эразм впустил одонтолога-ветеринара доктора Фиркина. Через пять минут снова раздался стук.

— По правилам, — заметил доктор Боуэн, — здесь может находиться ограниченное количество пассажиров. Если придётся платить штраф…

Эразм открыл дверь. Снаружи стояла Сьюзен.

— Мне не с кем было оставить детей, — сказала она.

Пребывание в тесном помещении усиливает и обостряет все человеческие отношения. В машине «скорой помощи» теперь находилось десять индивидуумов: шесть взрослых, двое детей, собака и обезьяна. Они оказались здесь, потому что их заставили, или потому что Маделен назначила им свидание, или даже не зная почему. Теперь они смотрели на неё, чувствуя головокружение, словно пассажиры крохотного судёнышка, направляющегося неопределённым курсом в сторону открытого моря.

— Послезавтра, — сказала Маделен, — Адам станет директором Нового Лондонского зоологического парка. На церемонии он будет произносить речь, рассказывая всё, что знает об Эразме. Я была замужем за Адамом. Я знаю, что если пытаешься слишком быстро узнать слишком много, то уничтожаешь то, о чем хочешь что-нибудь узнать. Может быть, нам, собравшимся здесь, удастся переубедить Адама и он всё-таки ничего не скажет.

Она сказала это тихо, но они слушали её, они слышали каждое слово. Дети забыли про собаку, собака забыла про обезьяну, Балли забыл свои кровоподтёки, Джонни забыл свой абстинентный синдром.

— Я решила, что нам следует ему позвонить. Сейчас. И потом каждый из нас по отдельности скажет ему что-нибудь, всего несколько слов. Так что он поймёт, что мы вместе, что наше знание собрано вместе, и что если он будет продолжать, то пойдёт ко дну, его жизнь будет кончена.

Она подняла трубку.



В распоряжении секретарши Адама Бёрдена было два месяца, чтобы всё забыть и прийти в себя, но когда она узнала низкий, хриплый и настойчивый голос в телефонной трубке, то поняла, что хотя она уже и идёт на поправку, но до окончательного выздоровления ей ещё далеко.

— Его нет в городе, — сказала она. — Никто не знает, где он находится. Он уехал со своей сестрой.

Они готовятся к послезавтрашнему дню. Не знаю, чем могу помочь…

Маделен застыла, прижав трубку к уху. Она не попыталась привести какие-нибудь аргументы, она знала, что женщина говорит правду.

— А послезавтра — до того, как всё начнётся?

— Он приедет прямо туда. У входа будет контроль. И разослано двести именных приглашений. Но, может быть, после окончания…

Теперь в голосе секретарши были слёзы.

— После окончания, — сказала Маделен, — будет слишком поздно.

Она положила трубку.

Все смотрели на неё. Она почувствовала их неуверенность. Ей вдруг показалось безумием, что она могла возложить все свои надежды на такую команду, как эта. Дети, собаки, знахари, контрабандисты и алкоголики. Они были неудачниками, а самой большой неудачницей была она сама, она, собравшая вместе эти человеческие обломки. Она опустилась на стул.

Обезьяна положила руку ей на бедро. Сухую, тёплую и совершенно спокойную руку. И она успокоилась, и успокоились все. Спокойствие обезьяны овевало их, словно ласковый попутный ветерок, — время ожидания неожиданно оказалось полезным.

Первой заговорила Сьюзен.

— Боже! — воскликнула она, — Мы с Франком, конечно же, приглашены. У меня есть два приглашения. И мы могли бы достать ещё парочку.

Маделен уставилась на подругу.

— Ты пойдёшь вместо меня, — сказала Сьюзен. — И Джонни пойдёт. И этот господин, с ушибами. И когда Адам увидит тебя — я знаю его, я понимаю в мужчинах — Адам осторожный человек, если ему дать яблоко, он не откусит, пока не получит результаты лабораторного исследования. Когда он увидит тебя…

Все посмотрели на Маделен. Адам Бёрден всю свою жизнь был загадкой для своего окружения. Маделен была замужем за этой загадкой. Теперь они хотели, чтобы она её раскрыла.

Она смотрела прямо перед собой.

— Мне кажется, — сказала она, — что Адама никогда на самом деле не интересовали животные. Они были скорее… чем-то вроде оправдания для него. Когда он увидит там меня, Джонни и Балли, среди зрителей, он поймёт, что для него теперь речь может идти только о том, чтобы хотя бы удержаться на плаву.

Все сидели молча, слушая её благоговейно, словно команда корабля, выходящая из штилевой полосы. «Скорая помощь» начала испытывать килевую качку. Поднимался ветер.



Маделен проводила подругу и двух её детей к её машине.

— К чему же на самом деле стремился Адам, используя животных? — спросила Сьюзен.

— Иногда мне кажется, что ко мне.

— А сейчас?

Маделен посмотрела куда-то вдаль с тем выражением дорого оплаченной мудрости, которое появляется только у тех, кто поставил всю свою жизнь на другого человека и, всё потеряв, обнаружил, что даже по ту сторону полного банкротства существует жизнь.

— Для того, чтобы задать себе этот вопрос, он всегда будет слишком занят, — сказала она.

Сьюзен помогла детям забраться в машину.

— А если отец спросит их, где они были? — поинтересовалась Маделен.

Сьюзен выпрямилась и почесала голову. За последние сутки кожа на голове начала чесаться.

— Знаешь, — сказала она, — для того, чтобы задать этот вопрос, их отец всегда будет очень занят.



Эразм проводил Балли назад к судку, помог ему забраться в кокпит и сам залез вслед за ним.

— Когда, — спросила обезьяна, — господин Бёрден произносит речь?

— Послезавтра. В пятницу.

— Сколько раз надо лечь спать до пятницы?

— Два, — ответил Балли.

— А вы не знаете, где он будет выступать?

Балли старался не смотреть животному в глаза.

Он знал, что оно не будет попусту тратить время на иронию. Он просунул руку через люк, достал с полки под трапом телефонную книгу и, написав номер телефона и адрес Лондонского зоопарка на листке бумаги, сунул его обезьяне. Она не двинулась.

— А можно ли из этой книги узнать, где живут люди?

Балли кивнул.

— Не затруднит ли вас найти для меня одного человека?

Медленно и отчётливо он назвал Балли первое имя.

Только когда на листке было записано двенадцать адресов и телефонных номеров, примат взял его, не глядя, свернул и аккуратно положил в карман. Потом он поднялся. В руке он всё ещё держал обрез-дробовик. Теперь он поднял его на уровень глаз.

— Там, откуда я приехал, — сказал он, — обычно дарят друг другу подарок. Когда… понимают друг друга.

Эразм взял ружьё в обе руки. Мышцы у его запястий напряглись. С глухими звуками отлетающих болтов, ломающегося лакированного дерева и разрываемых скобок он согнул два коротких цилиндрических ствола к шейке приклада. Потом отложил сломанное оружие на сиденье.

— Я настоятельно прошу вас никому не рассказывать о том, что мы здесь были, — сказал он. — И прошу вас позаботиться, чтобы с миссис Бёрден ничего не случилось в пятницу. После того как мы два раза поспим.

Примат не нашёл в машине «скорой помощи» никого, кроме Александра Боуэна.

— Меня скоро хватятся, — сказал ветеринар. — Начнут искать.

Обезьяна села.

— Никто вас не хватится, — сказала она. — У вас нет друзей.

Неизменное en garde[10] врача уступило место ошеломлённому взгляду. Гораздо сильнее любой угрозы на него подействовала провидческая откровенность обезьяны.

— Это правда, — сказал он. — Ни одного. Разве это не ужасно?

— Но у вас может появиться друг.

— Слишком поздно.

Обезьяна достала из кармана тот листок бумаги, который она взяла у Балли, открыла его и показала на нижнюю строчку.

— Вот это место, — сказала она. — Если вы отвезёте меня туда, в этой машине, до восхода солнца, после того как мы поспим два раза. Тогда у вас в будущем может появиться друг.

— Это будет незаконно. Вас разыскивают.

В глазах обезьяны засветился наглый и дерзкий огонёк, узнав который Маделен кивнула бы с пониманием.

— Здесь у вас, — сказала она, — ведь ничего не даётся совсем бесплатно.

Тут произошло удивительное событие. Лицо Александра Боуэна передёрнулось, что было похоже на начало пусть затруднённой и вымученной, но всё же в известном смысле искренней улыбки.

— Я вижу, — сказал он, — что вы уже всерьёз начинаете осваиваться в нашей жизни.

7

Полная луна всегда кружила Маделен голову. Раньше она могла вызвать у неё желание отправиться бродить неизвестно куда, или выпить литр спирта, или же спать с тремя любовниками за одну ночь. Теперь она делала её пронизывающе счастливой.

Она лежала на большой кровати в спальном отсеке фургона Джонни, и каждые пятнадцать минут лунный свет осторожно тормошил её, чтобы она могла убедиться, что Эразм лежит рядом с ней.

Когда она проснулась в десятый раз, его рядом не оказалось.

По другую сторону переборки, в кабине, она различала глубокое дыхание Джонни и Самсона. Даже собака не услышала, как он ушёл.

В последующие минуты у неё случился рецидив болезни — самое настоящее физически ощущаемое падение назад в ту неуверенность, о которой она стала забывать. Вернулись, одна за другой, те стороны её самой, которые, как ей уже начинало казаться в последние месяцы, остались для неё в прошлом: пожирающая ревность, одурманивающая злость, ожесточённая мстительность, пористая жалость к самой себе, кровоточащее тщеславие. Многочисленные маски, которые могло принимать её отвращение к самой себе, сошлись, словно на званый вечер, — чёрный полуночный праздник.

Когда все они собрались, Маделен произнесла перед ними речь, которая была очень короткой, но определённой.

— Он весит сто пятьдесят килограммов, — сказала она. — Я полагаю, что если он любит меня, он может смириться и с вами.

Говорила она беззвучно, закрыв глаза. Теперь она открыла их. Спальный отсек был пуст. Её гости исчезли. Через стеклянный люк внутрь лился голубой конус лунного света.

В луче света появилась тень Эразма.

Не было слышно никаких звуков, Маделен заметила лишь лёгкое движение матраса и одеяла. И он снова оказался рядом.

Она не открыла глаз. Она ничего не сказала. Она лишь протянула руку и запустила пальцы в густую шерсть. Внутри себя она впервые в жизни смирилась с тем фактом, что даже того, кого любишь, никогда не сможешь понять полностью.

8

Тех двухсот человек, которые в эту пятницу в конце июля собрались, чтобы торжественно открыть Новый Лондонский зоологический Риджентс-Парк и приветствовать нового директора парка, было явно недостаточно, чтобы заполнить актовый зал, но все они отбирались необычайно тщательно. Ни один из них не был приглашён сам по себе, в силу своих индивидуальных качеств. Они были приглашены, потому, что представляли сотни или тысячи других людей, или же потому, что контролировали обширный капитал, или сосредоточение политической и административной власти, или недвижимость, или науку, или потому, что являлись выразителями общественного мнения. И каждый из них символизировал важный аспект отношения общества к животным.

Присутствовали представители Лондонского городского управления, правительства, двенадцати крупнейших организаций по защите животных, Общества зоологических парков Великобритании, Общества зоологических парков Европы, Ассоциации парков-сафари, естественнонаучных факультетов британских университетов, инвесторов и спонсоров, Ветеринарной полиции, Британского туристического общества, Королевского института британских архитекторов, Британской ассоциации зоологических музеев, Ассоциации практикующих ветеринаров и Всемирного фонда охраны природы. Королевская семья была представлена принцессой Анной — покровительницей Королевского зоологического общества.

Двадцать два приглашённых журналиста и три выбранных для этой цели телевизионных канала должны были сообщать о событиях этого дня нации, и не только нации, но и всему Земному шару, поскольку в этот день радовался не только британский народ, но и вся мировая общественность.

Радовалась она, потому что торжественное открытие было трогательным выражением единения. Выражением того, что группа состоятельных людей, крупные собственники, государственный аппарат и население огромного города — посреди безжалостной во многих отношениях культуры — образумились и подарили миру, себе самим и диким животным убежище. В международном масштабе это было событием вдохновляющим, словно спортивные соревнования, но без присущей спорту националистической агрессии, и поэтому мир от островов Тристан-да-Кунья до Шпицбергена в этот день радовался, этого дня ждали, как карнавала в Рио, почти с таким же волнением, как 50-летия Победы или падения Берлинской стены.

И Лондон это понимал, понимал, что он один на сцене, и поэтому праздничное настроение было специально приглушено. Словно кокетливая маленькая манекенщица, которая знает, что её выступление — гвоздь программы, город шёл по подиуму перед мировой общественностью, скромно улыбаясь, одетый в красивый и вместе с тем скромный костюм спасения вымирающих видов животных.



Неистребимый оптимизм, витавший в воздухе, проник даже в те места, где живут ожиданием худшего, он добрался до самого Отряда особого назначения столичной полиции, который отвечал за охрану актового зала, и поэтому Маделен, Джонни и Балли без особых сложностей, показав те пригласительные билеты, которые достала Сьюзен, проскочили мимо двух первых контрольных пунктов в тех кордонах, которые полиция установила вокруг Риджентс-Парк, Примроуз-Хилл и Альберт-Террас.

Джонни и Балли впервые в жизни облачились во фраки. На вид и по собственным ощущениям они были словно два антарктических пингвина, которых отправили в ссылку в тропики, а день был как раз тропический. С безоблачного неба палило солнце, и рядом с двумя мужчинами Маделен в одолженном у Сьюзен платье напоминала амазонского длиннохвостого попугая, в ярком и блестящем оперении.

Перед самым входом в зал стояли два охранника и женщина, которая приветствовала гостей, на первый взгляд, чтобы сказать им «добро пожаловать», а на самом деле, чтобы провести опознание личности каждого из них.

Женщина эта была секретаршей Адама Бёрдена.

Узнав Присциллу, она застыла на месте.

— Он говорит, что вас не знает, — сказала она. — Я только что спрашивала его. Он никогда о вас не слышал.

— Все мужчины так говорят, когда погуляют на стороне, — заметила Маделен. — А что говорит ваш?

Секретарша стала пятиться назад.

— Я живу одна, — сказала она. — Уже несколько лет.

Она остановилась, собрав всё своё мужество.

— Вы больше не можете угрожать тем, что пойдёте к его жене, — сказала она.

Охранники приближались к ним. Маделен наклонилась вперёд.

— Посмотрите на меня, — сказала она.

Секретарша посмотрела на неё. Маделен сняла тёмные очки. Секретарша почувствовала, что от неё исходит волна тепла, иная, чем метеорологическая жара этого дня, — тепловой фронт с запахом горелого, словно из сауны.

— Нет никакой Присциллы, — сказала Маделен. — Никогда не было. Есть только я. Маделен Берден. Я должна быть там. Речь идёт о любви. Это видно по мне?

Охранники приближались. Балли и Джонни приросли к мраморному полу. Секретарша выпрямилась.

— Мы рады видеть вас здесь, — произнесла она. — Проходите, пожалуйста.

Охранники отошли, секретарша сделала шаг в сторону, стеклянные двери открылись. Путь был свободен.



В это же время на Олбани-стрит, в том месте, откуда видно Глостер-Гейт, стояла машина «скорой помощи» Ветеринарной клиники Холланд-Парк. За рулём, в голубом халате поверх своего фрака, сидел Александр Боуэн. В глубине машины, у койки, на коленях стоял Эразм, по-прежнему в футболке, пиджаке, брюках для карате и тёмных очках.

— Это кордон, — сказал врач. — Нам надо предъявить бумаги. А у вас ничего нет.

Голос его звучал глуховато, руки дрожали. Он чувствовал такой страх, которого не испытывал со времён своего государственного экзамена.

— Нельзя ли попросить вас включить свет на крыше, — сказала обезьяна. — Тот, который мигает и воет.

Врач включил мигалку и сирену.

— И будьте так добры, поезжайте быстрее.

С включённой мигалкой и вопящей сиреной «скорая помощь» вырулила на проезжую часть, направляясь к въезду в Новый Лондонский зоологический Риджентс-Парк.

Охранник вышел на середину дороги и подал знак, приказывающий им остановиться.

— Я потеряю всё, — сказал врач.

Эразм снял тёмные очки. Голос его при полном спокойствии звучал почти пассивно.

— Вы везёте больную обезьяну, — сказал он.

Боуэн открыл окно машины.

— Ветеринарная «скорая помощь», — объяснил он. — Обезьяна. Она умирает.

Охранник засунул голову в окно и посмотрел в глубь машины. Боуэн закрыл глаза. Поскольку было по-прежнему тихо, он снова их открыл и посмотрел в зеркало.

На койке под белой простынёй лежал Эразм, закрыв кислородной маской своё выбритое лицо.

Охранник отступил назад.

— Вас будет сопровождать мотоциклист, — сказал он. — Надеюсь, вы успеете.

В сопровождении охранника на мотоцикле «скорая помощь» проехала следующий кордон, внутрь внешнего круга.

— Вы начинаете кое-что понимать, — сказал Боуэн. — С честностью далеко не уедешь.

Он сделал мотоциклисту знак, что тот может оставить их, и медленно поехал вдоль актового зала. Двери были закрыты. Снаружи стояла секретарша Адама, два охранника и несколько полицейских в парадной форме.

Завернув за угол, Боуэн остановился. Когда он открыл заднюю дверь, Эразм спустился на тротуар в голубом халате, зелёном операционном фартуке и операционной шапочке. В руке он держал огнетушитель, по карманам рассовал целый ассортимент блестящих инструментов.

— Я оделся как врач, — объяснил он.

Александр Боуэн забрал у обезьяны огнетушитель, снял с неё передник и убрал инструменты.

— Если хочешь сойти за специалиста в области естественных наук, — сказал он, — то необходимо добиться гармонического сочетания: использовать всё имеющиеся в твоём распоряжении средства, и при этом никому не должно быть видно, что всё делается специально.

Он снял операционную шапочку с черепа обезьяны.

— Теперь вы похожи на врача-консультанта, — сказал он. — Больше, чем большинство врачей-консультантов.

Эразм взял его руку.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что вы сделали в этот раз, — сказала обезьяна. — На тот случай, если другого не будет. Вы создали основу для появления друга.

Эразм уже уходил, когда Боуэн остановил его.

— Анализ ДНК, — сказал он. — Там было ещё кое-что.

Врач мял операционную шапочку в руках.

— Я не хотел говорить это жене Бёрдена — извините: прежней жене. Я знаю, что бы она сказала. Что наука снова произвела экскременты. И думает, что это священная жемчужина. Но я скажу это вам. Видите ли, очень трудно увидеть разницу между мозгом крупной обезьяны и нашим. Мозг шимпанзе похож на наш до неузнаваемости. При прочих равных можно сказать, что чем больше в нём извилин, чем больше neocortex, тем умнее животное. Ваш мозг, я это сразу понял, когда миссис Бёрден, извините, ваша подруга, показала мне снимки. Это мозг с самым большим количеством извилин из тех, что я когда-либо видел. С самой большой лобной долей большого мозга. Самый большой объём. У нас не было возможности поговорить о вашем образе жизни. И скорее всего, такой случай и не представится. Но тем не менее я хочу рассказать вам, что вы… то есть ваши предки, ваш вид, после того как вы отделились от нас, миллион лет назад, у озера Туркана, пошли на север. И потом вы нас перегнали. Мы полностью ошибались. Бёрден, его сестра и я. Мы думали, что получим сведения об одном из тех hominider,[11] который предшествовал человеку. Но вы не то, что предшествовало. Вы, вероятно, то, что появилось потом.

9

Адам Бёрден в этот день тоже не был самим собой. Вместо этого он представлял собой картину исторического соглашения между общественностью, королевской семьёй, миром зоологии и инвесторами, которое сделало возможным появление Нового зоологического парка. Он воскрешал миф о том, что исключительный человек пользуется исключительным успехом. А на своём теле — после того как его жена была украдена и, очевидно, убита безумной обезьяной — он носил стигматы самоотверженного учёного, носил со смирением, как Ливингстон свою малярию у реки Луалабы, как Дарвин своё пошатнувшееся здоровье после плавания вокруг света.

Ситуация может сделать человека крупнее, чем он есть на самом деле, и Адам вырос, Маделен поняла это в то мгновение, когда он взошёл на подиум. Теперь он был не просто поразительно красивым мужчиной. Ответственность придала ему харизму.

Когда он подошёл к кафедре и посмотрел в зал, на обращённые к нему лица и на объективы камер и телевизионных мониторов, за которыми находились миллионы зрителей, он вырос ещё больше. В это мгновение он заметил Маделен.

Он побледнел, словно у него случилась внезапная кровопотеря, и наверняка бы упал, если бы рука одного человека не ухватила его за руку и не поддержала его — Андреа Бёрден стояла рядом с ним. Протянув другую руку вперёд, она отключила панель микрофонов. Они с Адамом по-прежнему были на виду. Но теперь их никто не мог услышать.

— Это Маделен, — сказал Адам. — И Балли. И шофёр.

— Муравьи, — сказала Андреа Бёрден. — Упрямые. Но всё равно только муравьи.

— Пресса?

В этих экстремальных условиях полководческая натура Андреа Бёрден развернулась, словно цветок лотоса. Она не спешила, она совсем не спешила. Словно тренер, который — подобно матери новорождённого младенца — возится со своей уже получившей роковой удар звездой-тяжеловесом, призывая его тем самым вступить в последний, выигрышный раунд, она ласкала мускулистую спину Адама и шептала ему на ухо успокаивающие, неторопливые и отчётливые слова.

— Мы в Англии, — прошептала она. — Им ни за что не удастся поговорить с журналистами. А если и удастся, то Тоби позаботится о том, чтобы это не было напечатано. Тоби может предотвратить известие о конце света. Если будет сочтено, что это угрожает национальной безопасности.

Адам на мгновение закрыл глаза. Потом он оставил все свои опасения и отказался от своей воли, оперевшись наконец-то о плечо, на которое мог положиться.

Он включил микрофоны.

— Ваше королевское высочество, — сказал он, — дамы и господа, уважаемые гости. Природа неисчерпаема.

Находящиеся в зале зрители заметили его колебания и затаили дыхание. При его первых словах все вздохнули с облегчением. Когда Адам услышал свой собственный голос, он распрямился, светясь зоологическим star quality. Репетиции перед зеркалом пошли ему на пользу, все подготовленные слова и продуманные заранее движения открылись перед ним, словно автомагистраль. Он поднял взгляд и нажал на педаль газа.

— Разрешите мне объявить Новый Лондонский зоологический Риджентс-Парк — самый крупный, самый современный из расположенных в крупных городах мира парков — открытым.

Стены и крыша зала были стеклянными, покрытыми сетью жалюзи из нержавеющей стали. До этого момента жалюзи были закрыты, теперь они медленно открылись. За спиной Адама, за задней стеной зала, показался Зоологический парк — его территория, его джунгли, его саванна, его озёра и скалы.

— Соглашение, — продолжал Адам. — Договор между технологической цивилизацией и природой. Доказательство возможности мирного сосуществования животных и людей. Техническое чудо. Но всё-таки это покажется незначительным по сравнению с тем, что я сейчас имею честь продемонстрировать вам.

Проекция слайда размером восемь на четыре метра появилась на экране слева от Адама. Фотография Эразма, сделанная в зимнем саду Момбаса-Мэнор, с растениями на заднем плане, освещённая, словно это раннее утро над дождевым лесом.

— Сегодня передо мной стоит волнующая задача представить вам новые сведения о важнейшей зоологической находке нашего столетия, возможно, вообще самой важной на протяжении всей истории. До сих пор не известное млекопитающее. Находящееся к нам ближе, чем шимпанзе. Обладающая высоким интеллектом человекообразная обезьяна.

Адам задумал свою речь как эмоциональную экскурсию. После создания напряжения во вступительной части и промежуточной кульминации с показом изображения Эразма он в нескольких выражениях расскажет, что демонстрирует он картинку, а не само животное, поскольку животное украло его жену. После этого он собирался перейти к краткому изложению научной документации.

Но дальше вступления он так и не продвинулся. Открыв рот и взмахнув руками, он заметил нарастание волнения в зале, волнения, которое было направлено мимо него и было обращено на нечто, находящееся позади него. Он обернулся.

За актовым залом находилось здание, которое походило на большую оранжерею, но которое было той видимой отсюда частью огромного сооружения, в котором должны были поместить Homina londiniensis. На крыше этого здания стояла фигура в голубом халате. В то мгновение, когда Адам обернулся, фигура эта сделала шаг назад, слегка разбежалась и прыгнула.

Это был фантастический прыжок. С сильным рывком акробата, парением человека на пушечном ядре и самоубийственной траекторией — прямо к стеклянной стене актового зала.