– Ну не совсем. У вас же была дочь.

– Дочь… Да, Анька родила мне девочку. Других детей у меня не появилось, так что девочка оказалась единственным моим ребенком. Продолжательница рода, так сказать.

Последняя фраза была сказана с насмешкой.

– Вы должны были ее боготворить, но вместо этого пытались ее убить.

Мещеряков снова вздрогнул.

– Кто вы? Для случайного человека вы слишком хорошо осведомлены о моей жизни.

– Обо мне поговорим позже.

– Нет! Я желаю сейчас.

Лицо Мещерякова исказилось, словно от судороги. Глаза его сверкнули. Теперь в темноте он был просто страшен.

– Кто ты такой, сопляк? И по какому праву лезешь в мои дела?

– Достаточно того, что я знаю про вас.

– Нет, я научу тебя почтению! Научу уважению к старшим!

– Научите, как научили вашу дочь? Вашу Анну? Она тоже разочаровала вас? Не проявила к вам должной почтительности и уважения? Как-то иначе вас оскорбила? Вы же человек крайне мнительный, когда дело касается уважения к вам, готовы на все. Что? Прежние комплексы никак не можете изжить из себя? Голодное нищее детство до сих пор дает о себе знать? Все никак не можете забыть тех соседских мальчишек, которые дразнили вас нищебродом, а ваших родителей обзывали алкашней?

Фима в своем укрытии сжималась от страха. Зачем Арсений говорит все эти ужасные слова? Даже ей слышать их было невыносимо. Каково же приходилось тому, кому они были адресованы, оставалось лишь гадать.

Но долго заниматься этим Фиме не пришлось. Мещеряков дико взвыл и кинулся на Арсения. Уже через мгновение они спутались в один тугой клубок, который покатился по земле.

Глава 15

Какое-то время невозможно было ничего разобрать. Потом стало ясно, что Арсений ослабевает. В Мещерякова вселилась какая-то первозданная необузданная сила и жестокость. Казалось, он не чувствует боли от наносимых ему ударов. Он оседлал Арсения и теперь душил его.

Наверное, эта ночь стала бы для Арсения последней в его жизни, если бы к нему не поспешила подмога. Со всех сторон к дерущимся бежали люди. Оказывается, бывшие владения Сергея Павловича Мещерякова были буквально утыканы полицейскими, которые пусть и с трудом, но вырвали из рук злодея его жертву прежде, чем тот окончательно добил его.

Дальше все для Фимы спуталось. В ее голове обрывки мыслей переплелись между собой так, что разобраться в них не представлялось возможности. В один тугой клубок свернулись события, происходившие с разрывом во времени. Вот она на дрожащих ногах ковыляет к Арсению. Вот они уже в больнице, она держит Арсения за руку, с ужасом наблюдая, как врачи накладывают ему на скулу швы. А вот они уже страстно целуются, причем Фима заливается слезами, а Арсений твердит, что любит ее.

К нормальному восприятию жизни Фима вернулась уже в отделе полиции. К этому времени она успокоилась, собрала и рассортировала свои мысли по степени важности, а также сумела установить некоторое подобие хронологии событий. И кое-что поняла. Не все, конечно. Все, она надеялась, ей объяснят в отделе полиции, где сегодня яблоку было негде упасть от тесно набившейся сюда толпы. Фима узнала нескольких полицейских, в том числе и Платона, и обрадовалась им, как родным.

Именно Платон и обратился к сидящему тут же Мещерякову:

– Так что же все-таки случилось с вашей дочерью?

Тот отвечать явно не хотел, но потом все же буркнул:

– Больше уж и поговорить вам не о ком, кроме как об этой никчемной девке?

– Зачем вы так? Это же ваша дочь.

– За свои слова всегда отвечаю.

– Давайте все же поговорим именно о ней.

– Воля ваша.

– Итак, ее родила ваша подружка – Анна Клочкова. Но так как молодая мать боялась позора, то всей родне она объявила, что ребенка они с Лешкой удочерили. Зачем же удочерять, не проще на Лешку было ребенка изначально записать?

– Леха-то уже под конец ее беременности в моей жизни нарисовался. Поздно было Аньке перед всей родней себя беременной выставлять.

– А чего тянули?

– Так сначала-то вообще не думал с детьми связываться. Время такое было, мне бизнес нужно было поднимать. Шибко хорошо он у меня в те годы попер. Зачем мне ребенком себя связывать? Ребенок – это всегда уязвимость, его и похитить могут, и вообще… Сказал Аньке, чтобы избавилась от плода, а потом что-то екнуло в душе. Это же мой ребенок, мой! Понимаете? Продолжение меня. В общем, сказал ей, чтобы оставляла. Из Лукошкино ее увез, сначала толком не решил, как быть, потом сообразил, что мужа ей нужно найти. Леха этот подвернулся, я ему объяснил ситуацию. Денег им дал, чтобы сидели тихо. И ему, и Аньке, они и согласились. Зажили они семьей за мой счет.

– А своего родного ребенка Анна Клочкова удочерила?

– Да, так и было. У меня тетка работала в детском доме, она и пустила этот слух по деревне, что Анька с Лешей у них в детдоме ребеночка взяли. Тетку мою уважали, так что все ей поверили.

– Но вы связи с Анной и ее дочерью не теряли?

– Я поставил Анне ряд условий. Я помогаю ей и ее мужу финансово, а она за это позволяет мне участвовать в воспитании ребенка.

– Участвовать?

– Конечно, лично я не мог воспитывать дочь. И не появлялся у них никогда. К чему? Я считал, что плачу Аньке с Лехой достаточно, чтобы они с моей кровиночки пылинки сдували. И потом, я регулярно передавал Анне рекомендации, что и как ей надлежит сделать для девочки.

– Вот как, значит, ваша бывшая возлюбленная получала от вас вместе с деньгами подробные указания, как ей воспитывать собственного ребенка.

– Это была МОЯ дочь! Мой ребенок! Я мог забрать девчонку у Аньки и отдать вообще чужим людям, но она меня умоляла этого не делать. И я пошел ей навстречу. Подумал, все-таки родная мать, разве она может сделать малышке плохо? И без задней мысли я давал им с Лешкой деньги, много денег, иначе с чего бы они так хорошо жили? Я делал это для своей дочери, чтобы она росла в полной семье и не знала бы тех унижений и нищеты, которые выпали на мою долю в детстве.

– Так, вы заботились о девочке, это прекрасно. Но потом ее мать и отчим погибли. Вы имеете к этому отношение?

– Дело-то давнее, доказать вы уже ничего не сможете. Так что без всякой опаски могу сейчас облегчить совесть. Да, имею. И самое прямое.

– За что же вы их так?

– Они перестали выполнять мои требования. Лешка взялся за бутылку, хотя я настрого ему приказывал, чтобы спиртного он даже нюхать не смел. Да и Анна начала выпивать. К тому же я узнал, что она погуливает. Нет, мне-то было к тому времени уже наплевать на нее, но я не мог позволить, чтобы мою дочь воспитывала такая женщина. Я не хотел, чтобы у девочки перед глазами был бы такой пример. Да и вообще, с самого начала мне не нравилось, как Анька себя ведет со мной. Никакого уважения. Как будто бы не помнит, что отец ребенка – я! И только я имею право принимать решения касательно девочки. Анька даже имя дала ребенку не то, какое хотел я!

– Вы хотели назвать девочку…

– Анной! А она назвала Наташкой! Никогда мне это имя не нравилось. Каждая вторая проститутка у турков носила это имя. Но моя дура говорила, что две Ани в одной квартире – это неудобно. Но какое мне дело до их с Лешкой удобств? Я ей сказал как надо, а она меня ослушалась. Уже тогда надо было понять, что с этим человеком мне не по пути. Но я проглотил это, и Анька начала потихоньку наглеть. Постепенно она обнаглела до такой степени, что я решил – баста! Хватит! Ребенку будет лучше в другой семье и с другими попечителями.

– И следующими воспитателями вашей девочки стала чета Севастьяновых.

– Моя родня. Я считал их лучшими людьми на свете. Интеллигенты в третьем поколении. Родство между нами было настолько дальнее, что я толком и не знал, кем они мне приходятся. Но люди они были порядочные, я с ними в детстве часто общался. Севастьянов человек ученый, астроном, не то что простой работяга Лешка. Севастьяновы даже кота, которого они купили для Ани, Фобосом назвали.

На этом месте Фима вздрогнула и подняла голову. Так вот где нужно было искать кота Фобоса, о котором в бреду упоминала Анна. И никакой это был не код, а самый обычный кот – домашний питомец, которого получила маленькая Аня.

– И одевать они девочку стали как маленькую барышню. Юбочки плиссе…

И юбочки плиссе Аня в бреду тоже упоминала! Вот они где неожиданно вылезли!

– А к ним туфельки и беленькие чулочки! Я был доволен. И я изначально знал, что Севастьяновы примут мое предложение, потому что дела их были совсем плохи. И не ошибся. Они предложение приняли чуть ли не с восторгом. Тетка все снова помогла устроить через ее детский дом. И вначале я был Севастьяновыми доволен. Они казались мне идеальными опекунами. Самое главное, что имя они девчонке поменяли, как я им и велел. И не стало этой глупой Наташи в аляповатых тряпках с рынка, стала Анечка, одетая безупречно и со вкусом. Английский, французский, музыка, танцы, рисование. Все было, как я всегда и хотел для своей девочки. Но потом…

– Потом снова что-то пошло не так?

– Севастьяновы стали борзеть. Я был удивлен. Считал их сверхлюдьми, а они оказались обычными барыгами. Стали торговаться со мной, требовать все больше и больше денег. И я понял, что с ними тоже пора прощаться. И они исчезли.

– Но в процессе этого исчезновения ваша дочь потеряла память.

– С ней поработал опытный гипнотизер. И девочка забыла то, что произошло с ней за истекший месяц.

– Этот месяц она провела с вами?

– Да, это был подарок, который я сделал самому себе. Не удержался. Привез девочку в свое временное убежище, которое использовал в экстренных случаях. Бревенчатая хижина, которая была упрятана под землю, только самые доверенные люди знали об этом месте, там я мог наслаждаться общением с дочерью без всякой опаски, что нас с ней кто-нибудь увидит и потом использует это против меня. Это был счастливейший месяц в моей жизни, думаю, что и в ее тоже. Мы с ней ходили на рыбалку, ловили в речке хариуса, запекали его и ели вдвоем.

Фима невольно вздрогнула. Вот он и дом под землей, и хариус, о которых упоминала Аня. Все кусочки пазла сложились. Обрывочные воспоминания Ани, которые они с Викой вообще сначала приняли за бред пострадавшей, обрели нынче целостность.

– Рыбку ловили, татуировку ей там сделали, – произнес тем временем Арсений, испытующе глядя на Мещерякова. – План вашего будущего Дивногорска.

– Не удержался, сделал.

– Зачем?

– Моя дочь, что хочу, то и делаю.

И Мещеряков продолжал говорить:

– Провели мы с дочуркой время прекрасно, я прямо душой отдохнул. Но все когда-нибудь заканчивается. Нужно было избавить Аню от этих воспоминаний обо мне и о проведенных нами с нею дней. К сожалению, врач, которого я пригласил, чтобы он под гипнозом заставил ее забыть про меня, оказался шарлатаном, сбил какие-то настройки в голове у девчонки. И после очередного удочерения этими Крючковыми, которых я нанял на эту роль, я с огорчением узнал, что моя дочь, во-первых, совсем ничего не помнит о своей прошлой жизни, а во-вторых, пошла вразнос. Стала шляться с парнями, начала вести разгульную жизнь, забросила учебу. Полностью изменилась в худшую сторону. Ее приемные родители с огромным трудом справлялись с ней. Но больше я уже ничего не хотел менять, потому что чувствовал отчасти и свою вину. А поэтому я терпел жадных Крючковых, а они терпели выходки своей приемной дочери. Они понимали, что деваться им некуда, если не будет Ани, то не будет и денег, которые они вместе с ней получили и продолжали получать от меня.

– Почему же вы не приняли меры к исправлению ситуации? Почему не отдали дочь опытным воспитателям? Почему не показали ребенка психиатру?

– Я не мог. Был очень занят. Бизнес пошатнулся, нужно было восстанавливать позиции, искать новые пути, новые связи. К тому же эти подлецы Крючковы говорили мне, что водят девчонку по врачам чуть ли не каждый день. Оказалось, врали! Но когда я узнал правду, то наказал их и за эту ложь. Никто не смеет лгать мне! Никто не смеет делать из меня посмешище! Всякий, кто осмелится мне перечить, должен знать, чем для него это закончится.

– Принцип расправы с опекунами вашей дочери нам понятен. Они провинились перед вами, и вы их наказали. Но почему вы решили убить свою дочь?

– Вспылил. Эта тварь, иначе не скажешь, за ужином начала ко мне приставать. Я пригласил ее, чтобы получше познакомиться, а она прямо с порога полезла ко мне в штаны. Да так грубо, вульгарно, меня переклинило. Конечно, я понимал, что она не знает, что я ее отец, но какая разница! Значит, она с любым кобелем вела бы себя точно так же.

– Но вас же предупреждали, что Аня слаба на передок.

– Одно дело слышать этот от других, и совсем другое наблюдать собственными глазами. И когда я понял, что дочь моя выросла шлюхой, то понял, что ничего у меня не получилось. Не удалось мне вырастить из моей девочки маленькую леди. От осинки не родятся апельсинки. Ничего не поделаешь, каков я сам, таково и мое семя. Значит, так тому и быть, чтобы род мой на мне и прервался. Допустить, чтобы эта проститутка нарожала невесть от кого детей, которых бы воспитала законченным отребьем и которые бы еще больше усугубили пороки всей нашей семейки, я не хотел. Я просто не мог этого допустить. И да, я приказал ее убить. И ее не стало. Все! Конец комедии!

После того как Мещеряков закончил, в кабинете царила тишина. Все приходили в себя от выслушанной исповеди. Впрочем, исповедью эта речь вряд ли являлась, потому что Мещеряков ни в чем и не раскаивался.

– Вы будете поражены, но я вам все же скажу.

Когда Арсений заговорил, голос его звучал хрипло.

– Ваша дочь жива, – произнес он, глядя в упор на Мещерякова, который качал головой.

– Не может этого быть. Осечки быть не могло. Выстрел в голову, после такого не выживают.

– Убитая в Дивногорске не была вашей дочерью. Вы свою Аню видели слишком давно и поэтому не поняли, что перед вами другой человек. Это была актриса, которую Крючковы наняли для того, чтобы она сыграла роль Анны.

– Зачем?

– Им это было нужно для того, чтобы отвести подозрения от себя. Настоящую Анну они хотели убить.

Мещеряков скрипнул зубами.

– Что? Убить мою дочь? Почему?

– Достала она их.

– Это мог позволить себе только я – ее отец! А они кто? Никто! Иуды!

Какое-то время он изрыгал проклятия, потом, видимо, вспомнил, что Крючковы уже мертвы, и успокоился.

– Знал бы, что они затеяли за моей спиной, такой легкой смерти им было бы не видать. Так что же… моя дочь жива?

– Жива.

– Ну что же… Это хорошая новость. Надеюсь, девчонка окажется хоть самую малость порядочней той куклы, с которой довелось ужинать мне. Многого я уже от судьбы не требую, с меня и этого станет довольно.

Как видно, Мещеряков был нынче настроен в отношении своей дочери очень кротко и миролюбиво. Наверное, сгоряча расправившись с Еленой, он после раскаялся и отчасти испугался содеянного. Все-таки в том, что Анна выросла именно такой, была и толика его участия. К тому же Мещеряков был делец. Он столько сил и средств вложил в Анну, что теперь хотел получить с нее хоть какие-то дивиденды.

– А что с Семеном? Его вы зачем приказали убить?

– Узнал он меня. Случайно увидел, каким-то образом узнал, обниматься полез. Я его предупреждал, чтобы держал язык за зубами, что я живой – это тайна. Он вроде бы обещал, но, как я потом узнал, язык все-таки распускал. Не мог я допустить, чтобы все эти его сентиментальные воспоминания о друге детства, который мечтал выстроить себе дом у озера на том холме, на котором нынче стоит дом господина Мещерякова, дошли бы до ушей тех, кому об этом знать никак не надо. До сих пор есть люди, которым не нужно знать, что Мишка жив. А Семен болтал чем дальше, тем больше. Распирало его. Даже вам он растрепал про меня. И я понял: когда он окончательно выдаст меня – дело всего лишь времени. Надо было принимать упреждающие меры, пока его россказнями не заинтересовались.

– И вы послали в Лукошкино убийцу.

– Мы с Семеном договорились о встрече, дескать, посидим, вспомним былое. Конечно, он обрадовался. В его скучной серой жизни дружба со мной была самым ярким пятном. Ничего ярче в ней не случалось. Но вместо меня приехал мой человек.

– Виктор!

– Обалдуй! Мало того что не смог справиться с примитивным заданием, так еще и исправлять его без спросу полез и еще больших ошибок наворотил. Правильно было бы оставить его у вас в отделе за решеткой, но очень уж доброе у меня сердце, не выношу, когда люди из-за меня страдают. Приходится их выручать.

– А еще вы опасаетесь, что ваш человечек, испугавшись тюрьмы, начнет тоже болтать языком, а этого вам не надо.

– Не надо, – согласился Мещеряков. – Только ведь эту проблему можно решить и иначе, еще дешевле выйдет, чем адвокатов нанимать. Но таков уж я есть, всегда готов прийти на выручку другому человеку.

– А что насчет семьи Севастьяновых и Ани Клочковой с ее мужем?

– Что вам не ясно? Я уже во всем признался.

– Они перед своим «исчезновением» распродали абсолютно все, что имели.

– Попробовали бы они этого не сделать! Все, чем они владели, они получили от меня. И Севастьяновы, и Анька с Лехой. Когда я понял, что пора менять опекунов моей дочке, то дал Аньке с Лешей приказ все продать и быть готовыми бежать со дня на день. Что-то им наплел о грозящей им опасности, они поверили. Деньги нужно было сложить в чемодан, который я затем забирал себе, а после отдавал следующим опекунам. И с Анькой, и с этими Севастьяновыми было именно так. В последний раз с Крючковыми мне не пришлось ничего придумывать, потому что Аня была уже совершеннолетней, могла сама распорядиться полученным наследством от приемных родителей.

– И вам было не жалко отправлять на тот свет родную мать своего ребенка? В голове не укладывается.

– Мать из Аньки получилась никакая. А насчет жалко… Баб у меня много, а ребенок один. Не мог я рисковать, чтобы какая-то шалава растила мою дочь. Думал сделать, как лучше будет для девчонки, да, видно, не угадал. Каждый следующий опекун, которого я выбирал, становился еще хуже предыдущего. А последние меня и вовсе после всего вами сказанного поразили. Нет, конечно, я знал, что Крючковы еще та мерзота, но думал, что их только деньги интересуют. Никак не думал, что они от Аньки надумают избавиться, да еще таким изуверским способом. Мне гнилую актрисулю пришлют, а мою родную дочь в расход. Сволочи! Не жалею, что отдал приказ устранить их. Денег исполнителю отвалил много, дорого берет за свои услуги, зараза. Но зато и осечек у него не бывает. Профессионал! Жаль, что для Семена его не пригласил. Сэкономить решил, вот и сэкономил!

– Но вы же отдали приказ об устранении Крючковых еще до приезда актрисы к вам Дивногорск.

– И что?

– Значит, было что-то еще в этих Крючковых, что вам в них сильно не нравилось?

– Они каким-то образом дотумкали, что надо бы расшевелить память своей воспитанницы. Мол, если она вспомнит, где и с кем провела заветный месяц, то можно будет с меня еще больше денег трясти. Жадность их обуяла.

И Мещеряков наставительно произнес:

– Все грехи в мире от жадности, один я от любви страдаю.

– Можно поближе к теме.

– В общем, отвели эти сволочи Аньку к психиатру, а тот и рад стараться, подсказал, что нужно повозить девочку по тем местам, где она жила раньше. Они и повезли Аньку на улицу Стойкости, где она жила со своей родной матерью. Потом к Севастьяновым свозили в Купчино. Потом еще по каким-то врачам пошли. В итоге нашли гипнотизера, который помог снять блок с памяти у дочери. Узнали много для них интересного, в частности то, о чем им знать было совсем не нужно. Ну и начали меня этим шантажировать.

– Чем «этим»? – спросил Арсений.

– Не ваше дело. Меньше знаете, дольше проживете.

Наглость и самонадеянность этого человека буквально не знали предела! Он осмеливался угрожать полицейским, даже сидя перед ними в наручниках. Но и тут Мещеряков не отказал себе в удовольствии посоветовать полиции не совать свой нос в его дела.

Разумеется, после такого заявления Арсений немедленно почувствовал жгучее желание выяснить, что же за сокровище скрывается в голове у Анны. Что это за бомба, которая может при правильном использовании стать причиной краха для ее папочки.

Мещеряков заметил изменившееся выражение лиц молодых полицейских и все понял. В проницательности этому человеку нельзя было отказать.

– Ребята, серьезно вам говорю, не надо. Можете мне не верить, но вы оба мне симпатичны. Я не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня.

– Можете за нас не волноваться.

– Мне уже ничего не страшно. За себя лучше бойтесь. Сунете нос в мои дела – погибнете.

– Если кто и погибнет, то это вы.

Как показало будущее, слова Платона оказались в какой-то степени пророческими. Под давлением набежавших со всех сторон адвокатов господина Мещерякова пришлось отпустить, взяв с него честное слово, что завтра он явится на допрос в отделение.

Но Мещеряков их обманул. На допрос он не явился. Сбежал от всех вопросов окончательно и навсегда.

Тело Мещерякова было найдено следующим утром в его спальне, спокойно расположившимся в собственной кровати. Казалось, что хозяин всего Дивногорска мирно спит. И если бы не аккуратное круглое отверстие в голове у Мещерякова, то можно было бы принять его смерть за естественную.

Это отверстие до такой степени совпадало с отметинами на черепах задохнувшихся от газа Крючковых, что авторство обоих убийств, или, правильней сказать, казней, без всяких сомнений, принадлежало одному и тому же исполнителю.

Видимо, нашелся человек, который не пожалел своих денег и нанял профессионала для устранения господина Мещерякова. Не стало Мещерякова, не стало и опасности, которая могла от него исходить.

Глава 16

Итак, Мещеряков-отец умер, но дочь его осталась жить.

Анна провела в больнице почти неделю, но память о прошлом к ней так и не вернулась в полном объеме.

– Иногда всплывают какие-то кусочки, но в целом я почти ничего не помню. Ни моих первых родителей, ни вторых, ни своего родного отца.

Зато выяснилось, что, пережив кому, Аня исцелилась от другой своей проблемы. Ее больше не тянуло к мужчинам от слова «совсем».

– Какое удивительное ощущение! Такая легкость во всем теле образовалась! Вы бы знали, как гадко и тяжело мне было раньше, когда я готова была наброситься на каждого встречного мужика. А теперь нет. Плевать мне на них с высокой колокольни. Ха-ха! Кончилась их власть надо мной! Теперь с папочкиными деньгами заживу в свое удовольствие!

– Повезло, – не скрывая легкой зависти, прокомментировала Фима.

– Повезло, что мной занялся настоящий специалист, а не те шарлатаны, к которым меня таскали Крючковы. Пока я лежала в больнице, мной заинтересовался Никита Максимович. Вот это гениальный психиатр! Несколько сеансов с ним – и я думать забыла о своей проблеме.

– Он помогает только тем женщинам, у кого проблемы в личном плане?

– Почему? – удивилась Аня. – Всем! И мужчинам, и женщинам, и молодым, и старым.

– Даже старым?

– Хочешь, я тебя к нему отведу?

– Было бы неплохо.

Старалась Фима не для себя, ее не оставляла надежда исцелить тетушку Римму от панического страха перед шаровыми молниями. Ведь этот страх фактически загубил всю ее жизнь, сделал ее зависимым человеком. И насколько помнила Фима, сколько бы и каких бы врачей ни посещала ее родственница, но гипноз к тетушке еще ни разу не был применен.

И вдвоем с Павликом они стали уговаривать свою тетушку Римму.

– Сходим! Вдруг гипноз на тебя благотворно подействует!

– Ты станешь другим человеком!

– Перестанешь прятаться от грозы.

– Если бы ты знала, как надоело залеплять раковины и водопроводные краны!

Под давлением Павлика с Фимой тетушка согласилась.

Никита Максимович оказался сама любезность и очарование. Мягкие манеры, мягкие руки, мягкие черты лица и мягкий обволакивающий голос. Было понятно, что этот человек – отличный гипнотизер, еще до того, как он приступил к сеансу.

Впрочем, на самом сеансе брату с сестрой присутствовать не довелось, им велели ждать снаружи. Длился сеанс около получаса, но когда старушка вышла, то Павлик тут же сунул ей под нос смартфон со скачанным в него видео грозы.

Вот уж это была гроза так гроза! Молнии сверкали и били всюду, куда попало. Летали какие-то светящиеся вспышки, которые вполне можно было принять за шаровые молнии.

Обычно тетушку от таких зрелищ моментально прошибал пот, она бледнела и убегала подальше от экрана. Но тут она и глазом не моргнула.

И лишь недовольно спросила:

– Зачем ты мне показываешь это?

– Тут шаровая молния! Тетя, смотри, какая яркая! И опасная! Как ударит, одни головешки от человека останутся!

– Глупость какая-то! – пожала плечами тетушка. – Другие мальчики в твои годы девочками уже интересуются, а ты грозы боишься. С тобой точно все в порядке?

– Ура! – завопил Павлик.

И тетушка снова поморщилась:

– С тобой точно не все в порядке. Чего ты кричишь? Кто тебя воспитывал?

– Что я! Зато с тобой все в порядке!

– Со мной и так всегда все в полном порядке, – несколько сварливо заявила тетушка. – За собой лучше последите!

В голосе ее слышалось раздражение, но брат с сестрой в порыве радости не обратили на это внимания.

– Вот будет сюрприз для родителей, когда они вернутся.

Тетушка тут же отреагировала, и снова в каком-то негативном ключе:

– Уехали! – сердито воскликнула она. – Оставили меня одну с двумя детьми! Я за ними и следи, я их и корми, я их выгуливай. А сами умотали отдыхать. Хорошенькое дельце!

И всю дорогу до дома тетушка ворчала не переставая. Дома у нее нашлось еще несколько поводов для недовольства, и весь вечер тетушка была в плохом настроении.

Павлик с Фимой недоумевали. Такого на их памяти еще не бывало. За исключением своего страха перед шаровыми молниями, тетушка Римма других недостатков не имела. Она прекрасно и очень вкусно готовила и к тому же была всегда мила и неизменно доброжелательна к своим близким. Что же с ней случилось сейчас?

– Мне она больше нравилась, когда боялась молний.

– Может, это какой-то побочный эффект от проведенного сеанса? Звони этому Никите Максимовичу!

Никита Максимович ничуть не удивился.

– Такие побочки случаются, и довольно часто. Вылез еще какой-то психологический блок. Ничего страшного. Приводите свою тетушку ко мне завтра, я вас приму без записи.

После очередного сеанса тетушка обрела былое благодушие, находиться с ней рядом стало одним сплошным удовольствием, но вот беда, она начисто разучилась жарить свои фирменные блинчики, которые раньше ребята лопали на завтрак, обед и ужин.

Нет, тетушка жарила их и теперь, и даже делала это с удовольствием, но есть ее стряпню стало совершенно невозможно. Если раньше блинчики были легкими, ажурными и таяли во рту, то теперь на тарелках лежало нечто неаппетитное, больше похожее на старую башмачную подметку. Слопать их согласились только бродячие собаки.

– Повезем тетушку снова к нашему доктору? – спросил Павлик у сестры.

– Нет уж! Хватит с нас экспериментов! Неизвестно, что он ей там в другой раз наколдует. Может, она петь начнет или в три часа ночи чечетку отплясывать примется.

– Но как же без блинчиков? – тоскливо поинтересовался Павлик, который, признаться, был большим обжорой, водился за братцем такой грешок.

– Ничего! – мужественно возразила Фима. – Я и сама натренируюсь печь блины! Помнится, тетушка при мне несколько раз их готовила, ничего хитрого в чем процессе не было.

Замешала тесто и в два счета нажарила им всем блинчиков. Павлик снял пробу и заявил, что получилось отменно, даже лучше, чем в свое время получалось у тетушки Риммы.

Таким образом, проблема была решена. Правда, возникла еще одна: блины тетушки Риммы, которые она пекла безостановочно по три раза в день, теперь нужно было куда-то утилизировать.

Выкинуть рука не поднималась, приходилось скармливать бездомным животным, которые к этому настолько привыкли, что теперь регулярно появлялись возле их дома, ожидая угощения. В промежутке между завтраком и обедом и обедом и ужином собаки далеко не уходили, видимо считая, что от добра добра не ищут. И постепенно возле подъезда Фимы, к неудовольствию жильцов, образовалась внушительных размеров собачья стая.

На все претензии соседей Фима с Павликом лишь разводили руками:

– Последствия лечения гипнозом нашей тети. Ничего не можем с этим поделать.

Потом все жильцы потихоньку привыкли к животным, затем стали находить даже милыми, и в конце концов всех собак жильцы разобрали себе по квартирам. Так что лечение тетушки Риммы гипнозом, можно сказать, даже принесло пользу там, где никто и не ожидал.

А у Ани после лечения гипнозом у того же Никиты Максимовича все в полном порядке, никаких побочных симптомов у нее не вылезло. Может быть, потому, что Аня вышла замуж за своего Никиту Максимовича и тот в приватном порядке имеет возможность корректировать вылезающие проблемы раньше, чем о них становится известно окружающим? Как знать, но сама Аня выглядит счастливой. А уж ее муж и подавно.

У Фимы с участковым Арсением продолжается романтический период их отношений. Каждый вечер после работы Арсений появляется возле дома Фимы, и они идут куда-нибудь. Такая жизнь Фиме даже нравится больше, чем расследовать преступление вместе с любимым мужчиной.

Ну а что же, спросите вы, Вика с Каблуковым? Как дела у них?

Давнишний спор Вики с ее подружкой, сумеет ли она влюбить в себя Каблукова, давно ею выигран. Да она о нем и не вспоминает, ни к чему это счастливой невесте и будущей жене. Эту парочку в городе уже давно никто не видел, потому что они на теплое время года решили остаться в Лукошкино. Тамошняя жизнь так им понравилась, что они назад в город и не вернулись.

Пока лето, живут в чьем-то сарае, помогают по хозяйству то в одном дворе, то в другом. В планах у них есть обзаведение собственным, пусть и небольшим домиком.

Вика ждет малыша, и на материнский капитал они как раз и присмотрели себе очаровательный старенький домик, чье главное достоинство, по их дружному мнению, заключается в том, что стоит их дом пусть и не на самом высоком, но все же на холме.