…Поезд шел долго, но мог бы тащиться еще дольше – теперь можно было отоспаться. Скрючившись под шинелью, Ян не слышал лязга вагонов, не чувствовал сквозняка на стоянках. Открывал глаза, видел темноту в окне – вечер, ночь, утро? – и снова засыпал.

Новая часть оказалась намного ближе к Монголии, чем ко всем привычным географическим точкам. Они въехали в самую настоящую зиму, какой Ян еще не знал. Когда он выбегал из помещения, от резкого холода запотевали очки. По утрам висел ледяной туман и подолгу не рассеивался. Все неистово ждали весны, хотя декабрь еще не начался. В столовой была та же «шрапнель» – перловка, словно приехала вслед за ними; зато в столовой было теплее. Набить живот «шрапнелью» и немножко согреться – все переносили холод с трудом, кроме одного бурята, который ненадолго оказался в их роте. Через несколько недель его перевели в теплые края: поговаривали, что под Харьков, но точно никто не знал, а просто было приятно так думать.

Мать посылала копченую колбасу, консервы, печенье. Двое парней с Украины получали сало. Делились они по-разному: один – хлебосольно, щедро; второй медлил, экономно отпиливая ломтик обсыпанного крупной, как иней, солью плотного сала. Делились с хлеборезами – приносили хлеб из столовой. Если откусывать небольшие кусочки такого бутерброда и долго держать во рту, что там зефир в шоколаде!.. Но долго наслаждаться не получалось – лакомство стремительно кончалось, оставляя солоноватый вкус во рту.

Часто приходили конверты с размашистым материнским почерком. Она писала что-то несусветное: «…в армии ты хотя бы научишься чистить картошку». Забыла, что Ян ее чистил, когда бабушка заболела. Картошку только и увидишь, когда заступишь в кухонный наряд: ее чистили для командного состава. Рядовые получали кроме перловки макароны по-флотски. Что, интересно, едят во флоте, гадал Ян, серпантином срезая картофельную шелуху, неужто «пехотную шрапнель»?.. Из последнего письма выяснилось, что Якову отложили предзащиту, «поэтому он психует, а характерец у него и без того не сахар».

…Сахарница всегда стояла посредине стола, можно было брать сколько хочешь. Ян всегда насыпал в кофе четыре ложки, а чай пил без сахара, идиот. Сейчас бы в чай тоже клал… Яков брал из сахарницы ложку, рассеянно опускал в свой стакан и размешивал, громко звякая. «Тебе что, закон не писан?» – орала мать. Бабушка молча доставала чистую ложку.

Положенную норму сахара, три кусочка, он сначала клал в кружку, но вскоре стал делать, как остальные: забрасывал в рот и запивал остывшим – всегда остывшим! – чаем, наслаждаясь тающей во рту сладостью.

«Павел Андреевич вернулся из больницы, – писала мать, – и сразу к Яше: ну, как прошла предзащита? Подозревали инфаркт. Он уехал в санаторий». Без всякого перехода жаловалась на завлаба, который посылал ее в командировку. «Я что ему, девчонка какая-то, молодой специалист, или аспирант?!»

Он отвечал – не в день наряда, конечно, тут успевай только поворачиваться, – а спустя некоторое время, не сильно затягивая, чтоб избежать обиды, хотя писать не хотелось, особенно после того как она вложила в конверт его собственное письмо, с размашистыми красными перечеркиваниями.

Яна ожгло. Ни один диктант с двойкой или сочинение не вызывали такого гнева.

«Ты должен быть внимательней, – назидательно писала мать, – а то в простых словах пропускаешь буквы» (она жирно подчеркнула «вечерняя поверка» и вставила недостающее, по ее мнению, «р»). Может, Яков прав и она действительно… дура? Оба письма Ян порвал и бросил в уборную, подтолкнув сапогом последний клочок в вонючую дыру.

После этого долго не писал. От матери посыпались истошные письма. «Ты заболел? Я вашему командиру напишу… дозвониться невозможно. Женщина из соседней лаборатории – ничего особенного, звезд с неба не хватает, инженерную зарплату отрабатывает… у нее сын в армии – то ли в Краснодаре, то ли в Красноярске…» Заканчивалось угрозой дойти до маршала «или кто там у вас».

Ясно было одно: мать ничего не поняла.

Ни-че-го.

Написал в конце концов, что сюда, в эти края, ссылали декабристов и на одном из построений замполит объявил о предстоящей экскурсии «по памятным местам». И – да, библиотека в их части имеется. Больше писать было не о чем.

Библиотека действительно существовала. Ведала ею жена замполита, сонного вида толстая блондинка лет сорока. Она вязала, сидя в наброшенной на плечи шубе. Библиотекарша подняла глаза, кивнув в ответ на приветствие, но от вязания не оторвалась, только поправила сползавшую шубу. Двое ребят из их роты, перешептываясь, листали какую-то книгу.

– Библиотека закрывается через десять минут, – не поднимая глаз, обронила блондинка и почесала спицей в шиньоне.

Ян увидел разрозненные тома «всемирки» и снял первый попавшийся, раскрыл: Гомер. «Песнь первая. Язва. Гнев». Это произошло в день получения злосчастного письма, разорванного и утопленного в сортире.

Замполитша положила вязание на колени, поправила шубу, записала Гомера в карточку – и забыла о рядовом Богораде в ту минуту, когда за ним закрылась дверь.



Первая зима, самая тяжелая, по календарю подходила к концу, но стоял крепкий мороз. «Илиада» казалась бездонной, но была в этой книге какая-то величавая гармония, как в музыке Баха. Длинный перечень кораблей, отправляющихся на войну, никак не кончался…



Еще не скоро принесет он в библиотеку казенного Гомера, и совсем уже далек тот день, когда много позже, в нью-йоркской книжной лавке, наткнется на строчки: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины…» – и остро захочет вернуться к страницам «Илиады». Сегодня до Мандельштама было далеко, как до Нью-Йорка, – правда, о существовании последнего он хотя бы знал.



Прочитав отрывок, Ян уплывал в сон. Во сне продолжался день: он хочет спать и ходит в поисках места, где можно прилечь, иначе уснет где стоит: на дежурстве, во время политинформации, напротив мишени, с гантелями в руках. Изворотливый сон открывал ему простые и такие желанные возможности. Например, во время стрельб лежать можно не на земле, а на раскладушке, а вздремнуть можно, когда меняют мишени; как же они, дурачье, не сообразили! В другой раз снилась политучеба, почему-то нелегальная: все помещение замаскировано под лазарет; солдаты должны делать вид, что спят, но можно ведь уснуть по-настоящему, только бы замполит не просек.

Однажды приснилась бабушка. Она вела за руку незнакомого мальчика лет четырех, и мальчик останавливался, обнимал ее, прятал лицо в складках темного платья. Ян смотрит на них с противоположного тротуара и кожей ощущает шершавую ткань бабушкиного платья. Громкое «Подъе-о-ом!» выбрасывает его из сна, который забылся бы, если бы не красноватый след на щеке от грубого шерстяного одеяла – во сне сползла простыня.

Только вечером он понял, кто был мальчик.

Работа «на ключе», то есть прием и передача, по-прежнему оставалась самой легкой частью служебной рутины. Здесь был свой ритм, как в «Илиаде» – свой, но не мешал думать о чем угодно. Отстучал «конец связи», снял наушники – и сразу возвращаешься в привычный мир архаичного ритма и звуков.

На крыльце закурил. Из раскрывшейся двери вышли двое, старлей их взвода и какой-то незнакомый капитан, и повернули налево. «У меня, помню, тоже был один жидок…» – оживленно говорил капитан. Весело, беззлобно, как если бы сказал «паренек».

«Илиада» была бесконечна, как зима, но все же зима кончилась быстрее, хотя весна в этих краях, говорили, всегда была поздней, куцей, робкой. Перешли на летнюю форму одежды. То же самое сделала природа: снег сошел, явив мутную реку с глинистыми берегами голубовато-сиреневого цвета. Далеко за окнами части горбились сопки, поросшие кустарниками. Когда зацвел багульник, сопки тоже расцветились розовым, лиловым, нежно-сиреневым. Чем не вереск? Только тем, что не вереск.

До вереска оставалось больше года.

…В увольнение отправлялись в город – угрюмый даже летом, под ярким негорячим солнцем; грязный, пыльный, серый; зимой всю неприглядность скрывал снег. В парке низкорослые березки выглядели блеклыми, выгоревшими, словно театральная декорация.

Библиотекарша тоже перешла на летнюю форму. На ней была легкая блузка, под которой виднелись перетяжки бюстгальтера, и цветастая юбка; в руках блестели спицы.

Ян увидел стопки толстых журналов – новых, едва ли кем-то читанных. Он не надеялся на удачу и потому был удивлен, когда наткнулся на «Мастера и Маргариту», о которой давно говорила Анна Матвеевна. Замполитша едва успела зарегистрировать журналы, как раздался сигнал боевой тревоги.


9


Армия кончилась майским воскресным полднем семьдесят пятого года. Ян вошел в комнату. Стул упал под возглас матери: «Ты!..» Застыла бабушка, прижав руку к груди, и младший сержант, отличник боевой и политической подготовки, кинулся к ней, обнял и вжался лицом в шершавую ткань – единственную на свете – старого платья, как делал в детском саду, в школе и в армии, лежа под грубым солдатским одеялом.

Армия кончилась в ту минуту, когда Ян снял парадную форму и надел костюм с рубашкой. Форму отправил на вешалке в шкаф – навсегда.

Армия кончилась, оставив о себе стойкое напоминание язвой желудка, о которой Ян еще не подозревал, и стальные зубы, о которых не подозревали другие до его первой улыбки. Сохранилась привычка к раннему вставанию – полезная, но ненужная сейчас, когда можно было поваляться в постели; привычка курить крепкую «Приму» вместо болгарских сигарет с фильтром и рефлекторный жест отдавать честь военным. Эта привычка держалась стойко, рука вскидывалась сама по себе. Потом, тоже сама по себе, рука «забыла» об этом – армия кончилась по-настоящему.



Несколькими днями раньше кончилась она и для Михеева Алексея, тоже, по странному совпадению, отличника боевой и политической подготовки. Вторая часть формулы соответствовала реальности; первая не могла не вызвать сомнений – постоянные школьные освобождения от физкультуры сыграли с рядовым Михеевым злую шутку, и стать бы ему всеобщим посмешищем и изгоем, если бы над их ротой не нависла необходимость выпустить стенгазету на годовщину Октябрьской революции. Лежа на верхней полке поезда, демобилизованный Миха представлял себе, как он будет рассказывать о своих армейских буднях Яну и Старику – подробно и с самого начала.

Он оказался на Русском Севере, в стройбате, и деревянные постройки выглядели непривычно для него, выросшего в чопорном западном городе. Их отделение копало котлован «от столба до столба», и работы должно было хватить «с хаком», как выразился прапор-украинец, на весь срок их службы. Миха часто думал, как нелепо бетонные дома будут выглядеть рядом с деревянными, каждый из которых имел свое лицо. «Снесут, – объяснил лейтенант, – кому они на хрен сдались, клоповники эти».

В одном из таких «клоповников» жила когда-то Алешина нянька. «Я вологодская», – говорила она.

Миха видел церкви и небольшие церквушки, с их обилием куполов: маленькие, похожие на опята, они словно взбирались кверху, к самому крупному, окружая его со всех сторон. Ровная, спокойная гамма цветов – все теплые оттенки дерева – успокаивала глаз. Он проклинал себя, что взял так мало бумаги: по воскресеньям, когда ребята ездили в кино или на танцы, он слонялся по округе, делая торопливые наброски. Хотелось написать Старику – может быть, послать пару-тройку эскизов, – однако собирался так долго, что так и не собрался; чаще и чаще возвращался к мысли об архитектуре.

Стройбатовская жизнь не располагала к искусству. Кровавые мозоли от лопаты были всеобщим уделом, строевая и физическая подготовка тоже не сахар, однако для Михи превратилась в кошмар, который оборвала только стенгазета.

«Красный день календаря», – повторял про себя Миха, скромно принимая поздравления командира роты. Красный день календаря и другие праздники спасали его с тех пор неоднократно – настолько, что лопатой махал он уже не столь усердно: стало некогда. Находилось что рисовать и оформлять, и начальство гордилось плакатами и лозунгами, которые теперь украшали часть. Это сделало Михеева Алексея «отличником политической подготовки», но к концу службы формула обрела полноту – не потому что рядовой Михеев стал проявлять спортивное рвение, а просто инструктор отворачивался: да хрен с ним, стройбат не десант…

Не меньше пригодился второй его талант – сочинения на свободную тему: Миха безотказно надиктовывал письма, которых с нетерпением ждали оставшиеся дома девушки. По вечерам кто-то из ребят отводил его в сторону: «Слышь, я письмо получил от своей…» Миха поставил дело на поток: «рыба» переходила от одного к другому; время от времени он составлял следующую. Накладок и повторов не боялся – для этого существовала фраза: «Милая Анечка (Ира, Наташа…), жизнь у солдата однообразная, и дни похожи один на другой, как портянки…»

– Ну ты совсем оборзел, Михеич: портянки! Скажи еще – гондон, – «заказчик» был недоволен.

Миха не возражал. Чтобы не коробить нежные чувства девы словом портянка, предлагалось суровое и мужественное штык или эпическое – листок календаря; на то она и «рыба». Жалел об одном: ему самому никто не писал, а значит, отвечать было некому.

Про сочинения он расскажет только Яну, Старику не надо. Рисунки, только рисунки.



Дома никого не было. «Полотно “Не ждали”», – пробурчал он себе под нос, с облегчением скинул парадную форму и позвонил Яну. «Он еще с армии не пришел», – сообщила соседка.

Теперь – к Старику.

Дверь мастерской оказалась заперта. Папка с эскизами соскользнула и чуть не упала, Алеша едва успел ее подхватить. И то правда: не будет же Старик сидеть и ждать его. Вдруг он услышал, как за дверью что-то со звоном упало, послышалось хихиканье. Постучал еще раз и дернул ручку двери. Раздалось топанье, дверь приоткрылась. За ней стоял бородатый блондин в модных джинсах и наполовину расстегнутой рубашке.

– Где?.. – Миха не договорил, но мужчина его понял.

– Старик? Нету.

– В смысле?..

– В смысле вознесся, – блондин был ехидно-вежлив. – Взят на небо. В рай. К боженьке. Ну? Что еще?

Ничего. Миха стоял и не мог двинуться. Теперь мастерская выглядела такой, как она существует в представлении большинства и какой он сам ожидал ее увидеть, когда вошел сюда впервые: завешенный мольберт, разбросанные тюбики красок, эскизы. Ни следа строгого рабочего порядка Старика; часть комнаты была затянута полосатым занавесом, за которым явно кто-то был. Все это Миха запомнил сразу и навсегда, словно сфотографировал.

Нужно было уходить.

– А работы его… где?

– Это не ко мне, спросите в худфонде. – Человек заговорил почти сочувственно. – Там скажут.

– Когда? – выдавил Миха.

– Месяца… три? четыре? – неуверенно ответил тот. – Точно не помню.

* * *

– Он очень изменился, – жаловалась Ада брату, – стал такой неласковый.

Яков огрызался:

– Да отстань ты от парня! Работать будет, я уже говорил в институте; в университет вернется… За каким чертом ему твои ласки нужны?

– Но я мать!

– Ну и сиди дома со своим материнством!

– Я жизнь ему посвятила! Ради него я отказалась от личной жизни!

– Какая личная жизнь?.. Если ты сходила замуж, при чем тут личная жизнь?

– Замолчи! – не своим голосом заорала Ада.

«Эт-т, дура…» – бормотал Яков уже на ходу, натягивая пиджак. Хлопнула дверь.

Яшка никогда не понимал ее.

Оставалось кинуться на диван и разрыдаться – громко, отчаянно, безнадежно. «Если ты сходила замуж»… От гнева слезы высохли, словно сгорели. А ты, могла сказать она Яшке, если ты… котуешь круглый год, это называется личной жизнью? Ты под стол пешком ходил, я тебе сопли вытирала, когда у меня личная жизнь появилась.

«Личная жизнь» – это пусть в месткоме так называют. У нее появилась любовь. Любовь, которая Яшке и не снилась.

Она никому не рассказывала, как встретила Карима в библиотеке: стопка книг в руках, брови вразлет, глаза веселые, шальные… опасные глаза. Парень коротко взглянул на нее, потом куда-то в сторону. Ждет, поняла Ада, хотя ничего, как оказалось, не поняла: Карим думал, ее кто-то провожает. Ада окончила первый курс, ему оставалось учиться два года. Будущее было кристально ясным: он станет врачом, они поженятся… Юные, влюбленные, смешные, невинные, они могли бесконечно говорить, какая чудесная жизнь их ожидает.

Через два года Карим получил распределение в… Анадырь – туда, где кончается география. Страшно подумать: Аляска через дорогу! Он предложил простой и дерзкий план: пожениться сейчас – и поехать вместе. Но… как же бросить университет, осталось два года? Там доучишься, умолял он, зато мы будем вместе. «Зато» Ада представляла себе много раз, но разве в Анадыре, в этой дыре, есть университет? Я тебя дождусь, твердо заявила она, и приеду через два года. С дипломом.

Попрощались в последний вечер – его поезд уходил на рассвете. Карим обнял ее, прижав к груди. В щеку врезался какой-то твердый значок, и громкими горячими толчками билось сердце. Южная ночь милосердно и надежно скрывала всех, кто пришел в парк, и что там только не происходит во тьме, разбавленной редкими неяркими фонарями!..

Не с ними, нет; они застыли под старым тополем и боялись шевельнуться – себя боялись.

Юные, влюбленные, чистые…

Провожать не пошла – оба не хотели разбавлять боль расставания вокзальной сутолокой. Оставалось ждать. Успешная студентка, Ада строила планы, как досрочно сдаст экзамены, заранее приступит к дипломной… и ревела белугой от отчаяния, благо дома никого не было. В жар бросало, когда вспоминала гулкий стук его сердца, близкое тепло, и даже страшная, недопустимая мысль ворохнулась: надо было тогда, в парке… Промельк грешной мысли не смог вытеснить Анадырь, далекий и ненавистный, – против Анадыря даже это не помогло бы.

Пришла с работы мать. Если заметила вспухшие зареванные глаза, то ничего не сказала, да Ада и не интересовалась: молодость сосредоточена на себе. Ближе к вечеру постучался приятель, улыбчивый однокурсник Семочка – единственный парень в их группе, а потому как бы всеобщий кавалер и хранитель множества девчоночьих тайн. Семочка часто видел Аду с Каримом, да кто не видел? – это они никого не замечали. «Пошли в оперу?» – предложил Семочка. «Какая опера, у меня…» – с досадой воскликнула Ада, и Семочка пояснил: «“Князь Игорь”. Афиши видела?» – «Князь Игорь»?

Ярославна провожает Князя. Распределение – не война, но Анадырь хуже половцев. «Уехал?» – посочувствовал Семочка. Ада кивнула.



Ты одна, голубка лада…



«Так что ж теперь, не жить? – услышала рассудительный Семочкин голос. – От музыки хуже не будет. Пойдем, Адка!»

Голос Князя Игоря печально пел в памяти, вся душа ее тянулась к нему, пока грелся утюг, чтобы погладить воротничок у платья, которое было поновей, поэтому считалось выходным.

Их всего-то было два.

…Семочка прав: она должна быть сильной, тогда быстрее пройдут эти два года без Карима. А чтобы не думать о том, как он там без нее, в ненавистном Анадыре, нужно заполнить до предела время, благо есть учеба, музыка; можно научиться шить или вязать, она способная. Глубоко, судорожно вздохнула; слез уже не было, только блестели чуть припухшие глаза.

Такой ее и увидел Карим – нарядной, с горящими щеками, рядом с улыбчивым доброжелательным Семочкой. Ада выдохнула имя, рванулась вперед…

Карим отшатнулся. Скривил лицо презрительной усмешкой, отвернулся и быстро пошел назад. Стоило менять билет, откладывать отъезд еще на один день, чтобы…



Ада написала письмо, которое некуда было отправить; второе… Другие – бесконечные монологи, гневные или умоляющие, – сочиняла мысленно и неистово ждала письма или телеграммы от него. Не было дня, чтобы не ждала: вдруг?..

Анадырь далеко, но для слухов нет расстояния. Стало известно, что Карим женился. И прекрасно, задыхалась от горечи Ада, и замечательно. Нашел себе жену, чукчу какую-нибудь или эскимоску. Очень хотелось, чтобы так, и пусть она была бы низкорослая, без шеи, с косыми щелями глаз.

Еще больше хотелось, чтобы это оказалось неправдой.

Она ждала два года, как обещала. А потом отчаянно вышла замуж за самого робкого – и самого стойкого – из ее обожателей, вышла замуж назло Кариму. Вот тебе Анадырь! Этого – мужа – нельзя было даже сравнить с Каримом, и Ада не боялась нечаянно назвать его любимым именем; муж – и так все ясно. Перешла жить в чужой просторный дом, где висели пряные запахи специй и где в затененной от солнца комнате старуха-свекровь медленно и подолгу пила чай.

Карима больше не видела никогда.



«Сходила замуж…» Яшка прав: ее семейная жизнь оказалась куцей, как декабрьский день. И печали не осталось, а только горечь. Отчего? Муж ее боготворил; это льстило и… раздражало. Не тот муж. Не тот боготворил.

Вот ее семья: ребенок, брат и мать. Яшка разве поймет? – мужчина… Как она извелась, пока сын был в армии! Поговорить не с кем. Одна собеседница нашлась было в соседней лаборатории; Ада читала ей письма Яна, особенно то, где он описывает экскурсию по памятным местам. «Не думай, мать, что нас во глубину сибирских руд отправили, это просто музей боевой славы округа, он к декабристам никакого отношения не имеет… Тут проходила Транссибирская магистраль…» Она гордилась, что «Транссибирская» сын написал без ошибок, не зная, что под локтем Яна лежал путеводитель по городу. Конверт с письмом она долго носила в сумке.

Страшно стало, когда он прислал фотокарточку: в очках (такие в кино носят фашисты), стриженный наголо, с треугольным лицом… Разве у ее сына такое лицо? Ужас!

И зачем, спрашивается, он поехал к отцу, в эту дыру, зачем, бессильно спрашивала себя Ада, хотя знала прекрасно: ни в какую не дыру – в город, где сама родилась, выросла, вышла замуж и родила ребенка, который неведомо зачем улетел туда вскоре после возвращения из армии.

Сама она ни разу туда не возвращалась, и ноги ее там не будет.

Никогда.


10


Ян увидел отца с трапа. Тот стоял, глядя куда-то вверх, и обмахивался газетой. Еще больше погрузневший, он вытирал лоснящееся лицо. На солнце их окутала плотная жара. На отца было жалко смотреть: он то пытался отобрать у Яна чемодан, то метался в поисках такси. На вопрос, хочет ли сын остановиться в гостинице или, может быть, «у нас», Ян выбрал гостиницу – не столько потому что не хотел «у нас», а просто никогда раньше в гостинице не жил.

Гостиница носила гордое название «Отель “Курортный”». Яну вдруг почудилось, что они с отцом поменялись местами: теперь он приехал повидаться с отцом и будет жить в гостинице.

«Перемена ролей» продолжалась. «Я покажу тебе город», – объявил отец. Они ходили подолгу, подъемы чередовались со спусками – город был холмистым. Яна мучило, как отец пересиливает усталость, замедляет шаг – одышка, но продолжает говорить о какой-то башне («крепость, двенадцатый век») – и снова задыхается. К счастью, подошло время обеда. В ресторане он тяжело опустился на стул и все продолжал говорить. «Я тебя кебабом угощу, ты такого кебаба не пробовал…»

Отец был прав – такого сочного кебаба Ян никогда не пробовал, как и вина, темно-алого, прохладного, обманчиво-густого на вид, но легко льющегося в бокал. Отец много расспрашивал об армии, но что можно было рассказать? «Азбука Морзе! – подхватывал отец. – Я помню, точка-тире. Знаешь, я в детстве увлекался, да все мальчишки у нас…» Ел он мало и подкладывал Яну на тарелку зелень с большого блюда, перечисляя названия трав, которые сын тут же забывал. Может, и запомнил бы, и даже название вина, так ему понравившегося, если б отец не хватался часто за галстук, оттягивая узел и ловя воздух. И не меньше, чем галстук – отца, Яна душила жалость к нему.

Ресторан располагался на холме, с которого был виден весь город. Он лежал в котловине, словно в чаше, на дне которой бирюзой голубело море; длинной каймой тянулась набережная. Воздух был накален щедрым солнцем. У гостиницы отец опять пригласил зайти «к нам», однако уже не столь энергично; смотрел неуверенно, готовый к отказу.

Почему не пошел, Ян и сам не понимал. Он не узнавал – и не мог узнать – город, из которого был увезен в свои два года, но непостижимым образом это блюдо с ароматной зеленью, неподвижный зной, слоящийся от жары воздух и голос отца, ничуть не изменившийся, вызвали в памяти комнату – большую, прохладную, с длинным балконом, опоясывающим дом. Дом, где жила толстая женщина, которую отец называл «мамой», что очень смешило маленького Яника. «Стерва, настоящая стерва», – говорила мать. Стерва была его бабушкой, но никогда не стала ею, как он сам не осознавал себя ее внуком. И значит, пойти «к нам» означало встретиться с этой незнакомой толстухой, в придачу к отцовой жене и дочке, «сестричке». Нет, отец ничего не рассказывал о ней, но понимая объективно, что «сестричка» давно не младенец, Ян не мог ее представить выросшей; жена отца была и того абстрактней.

Наконец аэропорт, ор и шум, влажный от пота лоб отца, тугой его галстук…

– Да сними ты его, пап!..

Ян не помнил (а помнил ли отец?), когда в последний раз он произносил это слово. Мучительно было видеть улыбку на больном усталом лице. Они пристроились у закрытого киоска. В помещении стояла плотная жара, у отца по виску тек пот. Он вытащил из кармана пиджака деньги: «Возьми, возьми. Купи себе костюм. Или транзистор, я знаю…» Раздраженный женский голос объявил посадку.

– Приезжай! – просил отец.

– Ты тоже.

Неловко, как всегда, обнялись. Ян ощутил прикосновение мягкой потной щеки. Подхватив сумку, он с облегчением двинулся к самолету. У самого трапа обернулся: отец потянулся к галстуку – и вдруг сорвал его и поднял над головой.

Жалость, раздражение, досада и что-то еще, чему трудно было найти название, мучило в самолете и долго не отпускало. Зачем он взял деньги? Не нужен ему никакой костюм, он не собирается его покупать! Отец посылал ему переводы в армию, и сложно было отделаться от мысли, что он отрывал эти деньги – как и те, что лежали теперь у него в кармане, – от семьи.

Теперь его угнетало, что так и не сходил «к нам», ведь отец хотел его познакомить со своими братьями, называл имена, ничего сыну не говорящие, с надеждой напоминая: «Ну как же, Иосиф еще тебя на шее катал; помнишь дядю Иосифа?..» Нет, Ян не помнил ни имен, ни лиц. Воспоминание о солнечном городе-чаше не стерлось, и стыд от того, что не захотел знакомиться с родными и дорогими для отца людьми, тоже не уходил. Темным осенним вечером он стоял в университетском коридоре. Неоновая лампа на потолке страдала тиком, и в мелькающем сквозь дым ее свете Ян принял решение полететь к отцу на Новый год.

Октябрьские праздники складывались удачно: седьмое ноября приходилось на пятницу. Можно было в день рождения махнуть на несколько дней в Питер – избежать принудительной демонстрации, повидаться с Михой. «Приезжай! – захлебывался Миха в телефоне. – Я тебя с такой девой познакомлю – персик!»

Северная Пальмира благосклонно приняла Алексея Михеева: он поступил на факультет архитектуры. Не последнюю роль в придачу к сданным экзаменам сыграла рекомендация армейского начальства.

…Как всякий предпраздничный день, четверг в институте был условно рабочим: многие поглядывали на часы, кто-то шел к выходу – сначала с непроницаемо деловитыми лицами, потом открыто, застегивая на ходу пальто и оживленно переговариваясь.

Ян вернулся домой после четырех. Еще не стемнело; город напоминал недодержанный снимок. Одно за другим загорались окна, торопя наступление темноты. На лестнице он обогнал почтальоншу, поздоровался. Включил в прихожей свет, и в эту минуту в дверь позвонили.

Почтальонша держала телеграмму: «Богораду, срочная». Протянула чернильный карандаш, Ян расписался. «ПАПА УМЕР ТЧК ПОХОРОНЫ СЕДЬМОГО НОЯБРЯ = СЕМЬЯ БОГОРАД».

Единственные и беспощадные слова, которыми только и можно донести такое известие.

Не поезд на север, а самолет на юг. Успеет ли?.. Клара Михайловна догнала его в коридоре и протянула оставленную телеграмму: «Возьми – вдруг билетов нет». Из комнаты донесся голос матери: «От чего, собственно, он умер?..» Ее голос звучал недовольно, будто смерть отца – очередная нелепость, им учиненная.

Телеграмма не понадобилась – Ян купил билет и полтора часа бессмысленно слонялся в ожидании рейса.

В самолете было холодно, стоял тошнотворный сладковатый запах. Он включил бесполезную вентиляцию, от которой стало только холоднее, свежести не прибавилось. Рядом дремала толстая тетка. Засыпая, наваливалась Яну на плечо; вздрагивала, извинялась и пыталась найти удобное положение, но снова клонилась вбок. Пепельница в подлокотнике была забита чужими окурками. Сам он больше курить не мог – мутило.

Посадка – ожидание – новый самолет.

…Отцовский город – они прошли по нему вдвоем всего один раз, и второго не будет, а «крепость, двенадцатый век», простоит еще несколько веков, – город встретил Яна ослепительным солнцем и сильным ветром. Слезились под очками глаза. Он поставил сумку на тротуар и начал листать записную книжку. Из подъехавшей машины вышли двое мужчин и направились к нему.

– Ханан!..

Он не узнал, а угадал свое имя.

– Ты один? – Мужчины недоуменно переглянулись.

– Такое горе, мальчик, – сказал один и крепко обнял его.

Второй подхватил сумку, повторив:

– Такое горе…

– Я Иосиф, это Гедали, – пояснил первый, – он старший.

– Зови просто Илья, – предложил второй.

– Ты не помнишь, наверное, – продолжал Иосиф, – маленький был. Исаак очень переживал, что мы с тобой разминулись.

Отцовское разминулись бросило Яна в жар. Он закурил. Иосиф вел машину, второй, с неудобным именем, сидел позади. Оба были похожи друг на друга и одновременно на отца: плотные, коренастые, наполовину седые.

– Похороны в час, – негромко сказал Иосиф. – Успеешь позавтракать, ночь летел.

– А что же мать не приехала? – горестно удивился Гедали. – Муж умер…

Ян глубоко затянулся сигаретой. Дома вопрос показался бы нелепым, однако сейчас ему стало неловко, что матери в голову не пришло проводить в последний путь уже давно не мужа, но отца единственного сына.

Квартира, куда его привезли, была или казалась небольшой из-за обилия толкущихся людей. На стенах и на полу были ковры. Невысокая заплаканная женщина в черном платье протянула ему руку: «Рита». Руку не отпустила, а повела Яна, как ребенка, к накрытому столу: «Я сразу вас узнала, вы так на папу…» Она всхлипнула и торопливо придвинула ему тарелку, потом обернулась в сторону. «Познакомься с братом», – и легонько подтолкнула к столу насупленную толстую девочку лет десяти. «Нина, – тихо сказала девочка. – Папа вашу фотокарточку показывал». Ее тоже, наверно, жиртрестом дразнят, подумал Ян. К столу подходили люди, скорбно кивали, бормоча соболезнования; некоторые присаживались, наливали густой чай в небольшие изогнутые стаканы.

Вдруг все заговорили: «Привезли?» – «Привезли». И потянулись к выходу.

На кладбище нужно было войти в приземистое здание со сводчатым потолком и рядами скамеек. Мужчинам раздали мелкие черные шапочки, похожие на блюдца. Ян, Иосиф с братом и Рита с дочкой сели на переднюю скамейку. Впереди на возвышении стоял гроб. Откуда-то вышел бородатый старик с полосатым шарфом на плечах и тоже в черной шапочке; все встали. Раввин, догадался Ян. Он ни слова не понял из того, что протяжно говорил старик, только несколько раз прозвучало имя отца.

Началось прощание. Спокойное лицо с закрытыми глазами, какого Ян не знал – он никогда не видел отца спящим. И вдруг все затянуло туманной мутью, стало трудно вдохнуть – он сдернул очки, наклонился, дотронулся губами до лба, твердого как камень, и вспомнил последнее прикосновение влажной мягкой щеки – летом, в аэропорту.

Когда у него был отец.

На эту ли щеку упала слеза или на другую, не имело значения.

Аккуратно завязанный галстук отцу больше не мешал.

Вокруг могилы толпились люди – чужие родственники Яна. Черная одежда под ярким солнцем выглядела графитово-серой. От резкого ветра рукава и шарфы взметывались, как крылья. Раввин подал знак, и гроб начали медленно опускать в яму.

Все происходящее, только без раввина, Ян много раз видел в кино, поэтому трудно было отделаться от ощущения нереальности. Плотный ком земли в ладони был настоящим; Ян бросил его в яму, после него потянулись другие руки. Кто-то сказал: «Теперь лопатой». Он послушался; хотел передать лопату какому-то мужчине, но Гедали качнул головой: «Воткни в землю».

Ничего не умею, даже родного отца похоронить. Это тебе не сто лет чужого одиночества.

…Потом ехали назад. Ян опять сидел рядом с Иосифом, а Гедали и Рита с девочкой сзади. Нина задушенно плакала, уткнувшись матери в колени.

Незнакомые люди с нелепыми именами, примирившими Яна с его собственным, оказывались двоюродными, троюродными братьями и племянниками. Они подходили с рукопожатиями; женщины, одетые в черное, смотрели сочувственно, скорбно качали головами. Мужчины – смуглые, коренастые, с одутловатыми лицами – походили на Иосифа и друг на друга.

Когда вернулись с кладбища, в квартире ждал накрытый стол. Те же – или другие? – женщины в черном быстро, но несуетливо передвигались, расставляя приборы. Пахло чем-то незнакомым и пряным. Ян почувствовал острый голод, ему придвинули тарелку. Все рассаживались, но не было радостного предвкушения застолья: тризна – горестный пир, и вино не веселит сердец. Ян отпил; такое же вино отец заказывал в ресторане. Рита протянула ему палочку кебаба. «Вы кушайте, кушайте», – повторяла она.

То один, то другой вставали гости с бокалами; становилось тихо. Вспоминали отца, которого Ян не знал; говорили чуть приглушенными голосами, словно виновник печального торжества дремал в соседней комнате.

Курили прямо за столом, однако Ян вышел на балкон, тянувшийся вдоль всей стены дома. Из окна кухни доносилось звяканье посуды и плеск льющейся воды. «Армуды», – произнес чей-то голос. Он не знал, о чем говорят, однако слово почему-то было знакомо.

Женщины переговаривались на кухне.

– Младший брат, а раньше всех ушел…

– Смерть не спрашивает. Всякому свой срок отпущен…

– Хорошо, что мать не дожила.

– Долму солили? Соли мало.

– Да… Старуху сколько, пять лет как схоронили?

– Добавь. Соль вон там, наверху.

– Больше – пять лет назад Этери с Рустамом уехали.

– Лаваш, спрашиваю, где? На стол надо, кончился.

– …человек она была тяжелый, что говорить.

– Рита ей слова поперек не сказала!

– Тогда Исаак и сердцем болеть начал.

– Рита святая. Зато первая жена… Помнишь, Ада? Яркая такая.

– Могла бы приехать.

– Сын приехал, рядом с Гедали сидит. Вылитый Исаак!

– Он в молодости интересный был.

– Кинза где? Много было…

– А по-моему, на мать похож. Красивый, лицо такое…

– Сколько ей сейчас уже?

– В холодильнике посмотри.

– Ну-у… за сорок уже.

– Любил ее сильно…

– …не только Исаак – Иосиф был в нее влюблен, еще до Исаака.

– В холодильнике нет…

– Хорошо за сорок! Этери младше нее… счас скажу… на три года.

– Сколько они прожили вместе, долго?

– Вот кинза, нашла!



Ян пошел вдоль балконных перил. Давно-давно, в раннем детстве, он подолгу слонялся по такому же длинному балкону, глядя вниз, во двор. Сильный ветер развевал сохнущее белье; казалось, двор полон птиц – они размахивают крыльями, вот-вот улетят. И стол был уставлен едой, а он сидел на коленях отца, водя ложкой по тарелке.

Тогда он был Гаником, и у него был папа.

Солнце садилось. Стволы и ветки деревьев почернели, длинные тени пересекли двор, ветер утих. Кончался день седьмого ноября – черный день календаря.


11


Дома Яна ни о чем не спрашивали. Ада хлопотала о таблицах для своей статьи, Яков ходил угрюмый, часто ночами отсутствовал. «Он опять женится?» – допытывалась Ада у матери.

Пускай женится, устало думала Клара Михайловна.

Якову было отчего смотреть тучей. Докторская закончена, перепечатана, но предзащита до сих пор не состоялась – откладывали, переносили сроки по тем или иным причинам. Сперва назначили на семнадцатое апреля, но загрипповал кто-то из ученого совета. Когда тот выздоровел, его присутствие срочно потребовалось на другой защите. После этого то один, то другой потянулись в отпуск – лето наступило. Следующий срок намечали на конец сентября, но в это время начали засылать в колхоз на картошку. Завлаб развел руками: собирайся, Яков, – в прошлом году твоя группа не ездила, профсоюз мне плешь проел. На две недели; ничего страшного, сам понимаешь.

Что правда: в прошлом году не ездили, потому что ставили эксперимент, и без расчетов Якова хрен бы поставили, однако самое главное было не это, а то, что в репринте фамилия завлаба стояла первой в списке авторов; какой уж тут колхоз.

Уехал Яков с тяжелым сердцем, и не зря. Именно тогда в институт прибыла делегация американцев, и трудно было отделаться от мысли, что неслучайно группа Якова в это время срочно понадобилась в сельском хозяйстве. Он таскал мятые ведра с грязной морковкой, в то время как Гринвалдс рассказывал американцам об эксперименте.

…Следующую назначили на двадцать девятое октября, но накануне сообщили, что не хватает одного документа.

Не могло такого быть, озверел Яков. Все бумаги проверил несколько раз, да и сами ведь тоже приняли, покивали, сложили в папку. Где они раньше были, если не хватало копии диплома?! Да была копия, была! Теперь опять ждать… очередного простого числа, коих неисчислимое множество.

Предупреждал Аркадий; да только ли он? Просто с Аркашкой они одиннадцать лет вместе работают. Если с кем и можно в институте говорить откровенно, то с ним. Э-э, дурак: женился. Диссертацию так и не довел до ума; а работа сильная. Аркадий первый сказал: поставь Гринвалдса соавтором.

Как будто Яков не знал, что именно этого завлаб и добивается. Знал, конечно; и знал даже почему: трудно было допустить, чтобы Яков защитил докторскую раньше, чем он. Тем более что у самого Гринвалдса конь не валялся – он вечно приженивается к работам своих сотрудников. Яков уже сделал несколько своих работ «двуспальными», причем фамилия завлаба стояла перед Яшиной, словно в издевательском порядке – по алфавитному, видите ли, принципу: Гринвалдс А. Р., Хейфец Я. Н. Только мало ему.

Нельзя сказать, что Яков не примерял омерзительную идею; примерял. И – отпихивал. Душа не принимала.

В последние месяцы его бесил один только вид Гринвалдса: щегольской пиджак, галстук-бабочка, пышная седина и молодая пружинистая походка. Но главное, голос: бархатный, убедительный, всегда мягкий, но уверенный. Обволакивающий голос. Говорили, ни одна дама не могла устоять.

Дамы – ладно; самому б устоять. Остальные без колебаний – или все же колебались? – включали завлаба в соавторы. Да что говорить – Яков и сам небезгрешен: сколько у него с Гринвалдсом «совместных» работ? То-то и оно; достаточно. Но докторскую не хотел поганить чужим именем – оберегал, как жену, если бы таковая имелась.

И племянника берег: с самого начала в соседний институт устроил, чтобы Гриня лапу не наложил. Он любит брать под крылышко таких – молодых, башковитых и безденежных, чтобы таскали каштаны из огня. Кто и для кого таскал горящие каштаны, а главное, за каким чертом, Яков сроду не знал, однако позаботился, чтобы племяннику не приходилось писать программы для этого паразита.

Адино кудахтанье над одной несчастной статьей тоже раздражало. Всего-то три публикации нужно, а шуму… За каким чертом она возится, кому ее кандидатская нужна? Какие-то курсы нашла, Джека Лондона читала в оригинале. Философию брала штурмом, как Эльбрус; цитаты из Гегеля наизусть учила. Потом говорила со значением: «А знаешь, в этом что-то есть». За кого ни возьмется, в каждом «что-то есть».

…Они с Яном часто ехали по утрам в троллейбусе вместе, но о работе не говорили: половина троллейбуса – сотрудники. Вернее, Яков не говорил: нечего парню голову забивать. Тем более сейчас, когда недавно похоронил отца. Молчит – его дело; захочет – сам что-то скажет. Однако не удержался от вопроса: «Йоську видел? Ну, Иосифа». – «Видел, – удивился тот. – А ты его знаешь?»

Еще бы не знал. Йоська бегал за Адой, это было понятно, хотя сестра делала вид, что ей безразлично, а на него покрикивала: «Уроки делай, сопляк!» Ему, «сопляку», было лет тринадцать, он в музыкальную школу ходил, что рядом с университетом; вот там на углу регулярно торчал Йося: ждал, когда лекции закончатся. Сестра выходила с безразличным видом, по сторонам не смотрела; зато всем из окна школы было отлично видно, как этот болван идет за ней. Студентки переглядывались, посмеивались. А потом приехал Исаак и просто сменил брата на углу, вот так. И Йоська устранился.

В ожидании предзащиты Яков нетерпеливо листал календарь. Прошло долгое похмелье после октябрьских; в ноябрь как-то не уложились. Наконец высветилось девятнадцатое декабря (простое число), и все вроде бы складывалось идеально, только Гринвалдс укатил в командировку, куда можно было заслать любого лаборанта.

Дальше Яша знал: надвигался Новый год, пред- и послепраздничная суета, как уж и полагается. Все чаще казалось, что происходит нечто странное, парадоксальное, словно кто-то перенес действие из институтской лаборатории прямо в абсурдный мир Кафки. Завлаб улыбался, подходил своей пружинящей походкой, непременно протягивал руку. Не только Якову – всем, включая практикантов. Образец демократичного руководителя.

Прошел Новый год, а первого января непривычного пока семьдесят шестого позвонил Аркадий: «Поехали на взморье». – «Сбрендил?!» – «Яша, дело есть».

Яков знал эту идиотскую манеру друга – прыгать в электричку и ехать на взморье. «Проветрить мозги», как называл это Аркадий. «Проветривать мозги», шатаясь по снегу?.. Но голос друга звучал так, что Яков уже напяливал свитер.

Они встретились на вокзале, приехали на знакомую, но неузнаваемую на зимнем ландшафте станцию и вышли к морю. Серое небо, снег и серая тяжелая вода. Только здесь Аркадий сказал: «Я уезжаю, Яша». – «Куда?» – спросил Яков, закуривая сигарету, хотя вопрос был нелепым: не на экскурсию же по Золотому кольцу. «В Израиль». – «А не в Америку?» – «В Америку надо здоровым ехать, – усмехнулся тот, – зарабатывать деньги, сам понимаешь. А в Израиле Инке сделают операцию. Здесь безнадега».

Речь шла о дочке Аркадия. После какой-то травмы – Яков не знал подробностей, ибо к детям был равнодушен и в семейные дела приятеля не вникал, – у девочки начал расти горб. Ее ругали за плохую осанку, потом спохватились… «Она полгода в гипсовом корсете провела, – продолжал Аркадий, – а результат нулевой». Как-то, зайдя к Аркадию после работы, Яков увидел Инку, похожую на росток из прошлогодней картофелины – кривой, бледный и чахлый.

Поднялся ветер. Солнце так и не выглянуло. Начало темнеть. Яков чертыхался себе под нос – в ботинки набился снег. Они вышли на проспект, Аркадий повернул направо: «Тут хороший бар недалеко; зайдем?»

Яков настолько продрог, что зашел бы хоть в преисподнюю. В баре все было красно-багровым: ковер, обивка сидений, абажуры светильников. «Прямо бордель», – оживился Яков. Они заказали коньяк и два шницеля с обнадеживающим названием «Как у мамы дома». «Вдруг у мамы не все дома?» – пошутил Яков, не любивший общепита. «Не капризничай».

Попробовав, оба решили, что шницель, пожалуй, лучше домашнего. За кофе Аркадий продолжал: «Уволюсь к едрене фене – и сразу в ОВИР». – «А жить на что?» – «Теннисом займусь, тренеры летом нужны во как!» – он провел ребром ладони по горлу.

А зимой? – тоскливо подумал Яков. Жрать-то надо каждый день.

– В крайнем случае, к тебе приду, – улыбнулся Аркадий, угадав. – Есть шницель, как у мамы дома. У твоей.

Помолчали. Взяли еще коньяку.

– Я тебе первому говорю, Яша. Думай сам. Или берешь Гриню в соавторы, или…

– Что «или»?

– Да ничего. Попортят тебе крови, перекроют кислород.

– Э-э… слабо мне кислород перекрыть, это ты горячишься. Кто вместо меня будет рассчитывать критическую…

– Дурак ты, Яшка, – неожиданно жестко оборвал Аркадий. – Кому Гринвалдс велит, тот и будет рассчитывать. В пять раз дольше, чем ты, но кто считает? И защититься тебе не дадут.

– Тебе в твоем Израиле дадут?

– Я не за тем еду. Пускай Инку вылечат, а с голоду не помрем. А тебя, романтик чертов, из института выдавят; соображаешь?!.

После паузы Аркадий тихо сказал:

– А в Израиле ты смог бы работать. И как!..

Израиля мне не хватало, раздраженно думал Яков в электричке.

А шницель был хорош.



О том, что происходит вокруг Яшиной защиты, дома знали; сам он чаще всего говорил с племянником. Если бы дело происходило в армии, Ян посоветовал бы попросту «не залупаться», потому что Яков именно «залупался». Но применимы ли законы сосуществования в армии к научному миру, где нет портянок и макарон по-флотски, где завлабу не нужно отдавать честь, а сам он эластично, как пожилой гимнаст, идет по коридору, здороваясь за руку со встречными? Ян понимал, что задача имеет только одно – подлое – решение, которое все бы поняли и приняли. Бесплатных пирожных не бывает, и… «все так делают», все идут на компромисс, не «залупаются». И в то же время он понимал: завлаб ожидал, когда Яков «козырнет», то есть именно отдаст честь – честь авторства книги, которую написал – один. Яша на это не пойдет – он признает только гамбургский счет…

Раньше, видя его за работой – азартного, раздраженного и совершенно глухого к окружающему миру, – именно таким Ян представлял себе ученого. С тем же успехом он мог изучать жизнь латиноамериканцев по книге «Сто лет одиночества».

Вернувшись домой после «черного дня календаря», он слышал все звуки и голоса как будто через наушники. Главным было другое, и через это другое временами пробивались голоса матери, бабушки, Якова.



Пап, я ничего не сделал. Я не купил ни костюм, ни транзистор. Покупки нужнее были отцу, чем ему самому. А вышло – отец дал деньги, чтобы он прилетел на его похороны.



Пап, ты подарил мне зыконский фотоаппарат, но я ни разу тебя не снял.



Теперь он обращался к отцу: «пап». Так дети просят купить мороженое, пистолет «как у Валерки», щенка. Наверное, в давнем, забывшемся детстве действительно говорил так: пап! – однако не помнил; хотя вырвалось это слово в тот единственный раз, когда чертов этот галстук… И какое у него лицо стало счастливое, а ведь тогда – да что тогда, много раньше! – был совсем больной. «Сердце на ниточке висело», – говорил Иосиф.

Сегодня казалось – ведь это так просто: часто растирал грудь, задыхался. Почему я ни разу тебя не спросил: «Пап, тебе плохо?»



– …написано – тринадцатого.

– Что «тринадцатого»? – не сообразил Ян.

– Ну что. Ученый совет. Спасибо, что не пятница.

– В смысле?.. Дай сигарету.

– Среда. К тому же старый Новый год. У них опять что-нибудь сорвется.



Какой же прочной была эта ниточка, пап…



Каждый жил в своей капсуле. Мать – в каких-то жизненно необходимых графиках, Яков в раздраженном ожидании защиты, бабушка в обыденной суете. Капсула давно заменяла стенки, которые, к счастью, так и не удалось поставить матери. Никакая стена не могла отсечь их друг от друга надежней, чем оболочка собственной капсулы.

Ян оказался замкнут в капсуле солнечного ветреного города с человеком, который все делал неправильно, невпопад и сам, вероятно, знал это, отчего и улыбался виноватой, извиняющейся улыбкой.

Когда-то он полюбил недобрую равнодушную красавицу, но не сумел удержать ее своей любовью.

Тосковал, подолгу не видя сына, но не успевал привыкнуть к нему в короткие свои приезды.

Дарил мальчику несуразные вещи: школьную форму, которую никто не носил (до сих пор валялась где-то маленькая твердая фуражка), настоящую парту – никогда сын не делал за ней уроки, тяжелый аквариум – стекло звонко разбилось, когда отец заносил его в квартиру…

В капсуле вспоминалось давно забытое. Например, как отец торжественно достал из чемодана деревянную коробку: «Это нарды». Что такое нарты, Яник знал – он читал сказки народов Севера, но это было совсем другое. Под резной крышкой коробки обнаружились одинаковые плоские кругляшки и несколько кубиков. «О, нарды! Сыграем?» – Яков обрадованно схватил один кубик. Яник быстро соскучился смотреть, как они играют, и мечтал поскорее завладеть кубиком.



Пап, я долго носил его в кармане, а потом он куда-то задевался.



…Еще был конструктор в большой коробке. Тогда, в шесть лет, Яник недоуменно смотрел на железные колесики и пластинки с дырочками, не зная, что с ними делать. И когда подрос, тоже не выказал интереса.

«Зачем ребенку нарды? – возмущалась мать. – Нет бы книжку хорошую привезти!» Отцовские подарки тоже были некстати, не вовремя, невпопад. Как отец в ее жизни; только сейчас, в капсуле, Ян это понял.

Единственный подарок – фотоаппарат – стал любимым и необходимым.



Прости, пап: я забыл про часы. Забыл, потому что они срослись с моей рукой.



Братья отца, семья, многочисленная родня – клан отца. Как он хотел привести сына «к нам»!.. Однако Ян отшатнулся, не пошел и увидел клан уже осиротевшим – без отца.