– Да открой же! – не выдержал.
Ада пролистала несколько страниц и подняла лицо.
– Жаль, что ты не посоветовался со мной, – заметила снисходительно, – ведь у тебя есть фотографии намного лучше этих.
И протянула альбом.
– Ты не поняла, мать. Это подарок.
Если бы в лифте на него не напал хохот, он заплакал бы. Какой причудливый виток совершила жизнь за пятьдесят лет – к нему вернулся детский рисунок, ошельмованный несколькими взрослыми людьми, не сумевшими увидеть обыкновенное яблоко. Рисунок из альбома – тоже из альбома! – который был похоронен за шкафом.
От судьбы не уйти.
Вернулся кашель – долгий, изнурительный, с одышкой. Каждый приступ оставлял глубоко в груди боль. Никого не хотелось видеть, однако друзья приезжали с однообразным вопросом: «ну как?..» Онколог предложил экспериментальный курс химии: испытание нового препарата. Ян отказался. Врач не настаивал.
«Тео Маркович, я снова чуть не написал “здравствуйте” – трудно привыкнуть, что теперь это неуместно, простая вежливость абсурдна. Как в Библии, я недавно раскрыл наугад и прочитал: “…не ешь хлеба и не пей там воды и не возвращайся тою дорогою, которою ты шел”. Вы – т а м, где не нужны ни вода, ни хлеб и где я легко говорил Вам “ты”, как во сне. Т а м – это и есть сон.
Начав Вам писать, я некоторое время думал, что переступил зыбкую грань и оказался по ту сторону. К счастью, нет: сканирование подтвердило, что мозг не затронут. А потому буду продолжать.
В самом начале, когда я узнал о болезни, самым важным было скрыть от Юльки мою панику. Скрывал, покуда были силы, а теперь и сил не осталось, но и паники больше нет. Юлька тоже не паникует. А в глазах отчаяние.
Недавно я попросил: “Съезди в Париж… потом”. Она рассердилась: “Зачем мне Париж без тебя?!” Мне стало стыдно. Разве я поехал бы на Остров без нее?
Мой фильм о Кельнском соборе прекрасно лег на органные хоралы Баха, исполняет Лионел Рогг. Слушаю каждый день по диску. Мать из консерватории вынесла твердое убеждение, что композитор Бах сочинял реакционную церковную музыку. Переубедить ее невозможно. Конечно, раз “церковная”, то “реакционная”, и никто не задумывался, что для Баха музыка – разговор с Богом, особый язык. А как, интересно, могла возникнуть идея Бога без ощущения Его присутствия?.. Когда я слушаю Баха, я начинаю понимать это – вернее, приближаюсь к пониманию.
…“Нагим пришел я”, да; но если бы можно было что-то унести с собой, я взял бы музыку. Впрочем, она и так останется со мной.
…Что-то отмирает, отмирает навсегда. Спешу – делаю новый альбом и в то же время понимаю: не успеть.
Я очень мало успел и даже письмо сегодня не допишу.
Не прощаюсь, я ведь не здоровался. К тому же скоро встретимся».
– Все, малыш. Укладывайся. Где твоя пижама? Вот она; надевай.
– А сказку? Ты обещала.
– Конечно! Залезай под одеяло. Ну вот: жила-была принцесса…
– Лучше про Джека. Который построил дом.
– Разве ты не помнишь? Джек построил дом. А сам уехал.
– Куда?
– В другой дом. Старый, уютный, в нем было цветное окошко. Как у тебя в калейдоскопе. Джек любил свой старый дом и не собирался переезжать в новый.
– Потому что там не было цветного окошка?
– Да, пожалуй… Кроме того, в новом доме не было места для Джека. Там жила птица-синица, кот и… Вспомни: кто еще?
Чижик улыбнулся и с удовольствием перечислил обитателей бесхозного дома. Дойдя до слов: «…ленивый и толстый пастух», он зевнул, запнулся на слове «бранится» и закрыл глаза. Когда Юля приподнялась, он снова распахнул их и сонно спросил:
– А дальше?..
– Спи, Чижик…
Немножко, чуть-чуть, не хочу – под эти слова проходила осень. Опять приехал Алекс. Огорчился, узнав, что Ян перестал ездить к китайцу: «Ты пил его травы?..» Фильм про танец с мечом ему понравился; копию диска увез с собой.
Травы, купленные у Чжу Си, напоминали корявый хворост. Их следовало кипятить в огромной кастрюле, долго настаивать и после тщательного процеживания пить. Аппетит, и так слабый, травы отшибали начисто. Через несколько дней Ян отказался: «Больше не буду. Противно».
Миха прислал коробочку с ампулами – редкое швейцарское лекарство. Врач покачал головой: «Этим лечат рак яичников».
Люди звонили, приезжали в гости, давали советы. «Все хотят как лучше, – спокойно констатировал Ян и смотрел на Юльку. – Почему соловей замолчал? Я за него боюсь».
А я боюсь за тебя.
Она купила джинсы меньшего размера – Ян потерял двенадцать килограммов.
Действительно: хотели как лучше. Вдруг позвонил Шлыков и сразу после «как дела?» закричал про мумие, которого на Алтае «как грязи», про своего дружбана с бизнесом и что «я с ним договорился, слышь, он привезет сколько надо. Ну не сам, конечно, бизнес-то не оставишь, а с Алтая сюда один чел едет, он и доставит, от мумия все как рукой снимет, у внука на свадьбе попляшешь…» Орал он искренне, бестолково.
– Чел – это кто? – спросил Ян, когда словоохотливый Шлыков отговорил.
– Может, «челнок»? Помнишь, ездили такие?
Ясность внес Антон:
– Человек, но сейчас говорят просто чел, и все ясно.
Вскоре Шлыков явился сам.
– Звонил, а никто трубку не берет…
Узнав, что Ян спал, гость изумился:
– День же на дворе!..
И вытащил из кармана жестянку с надписью «Освежающие пастилки». Внутри лежало нечто, похожее на пыльные комки канифоли, – мумие. Мумие, как объяснил Виктор, лечило «от всего». Говорил он непрерывно:
– А ты бросать курить не думаешь? Это легко – как два пальца об асфальт; я извиняюсь, Юлечка. А врачи что говорят? Они тут мумие не понимают, слышь, это натуральное, с Алтая, только американцы не знают. И много подделок – ну ты знаешь, русские дела, – а продают как настоящее. Раньше я тоже курил, еще как, по две пачки в день высмаливал. И жена курила, даже когда Лорка родилась. А потом собаку завели… по две пачки… Курил, взял и бросил. Вот счас могу закурить – и не, не хочется.
Треп Шлыкова не раздражал Яна. Усидеть на месте Виктор не мог: то шумно нюхал розы, то показывал, азартно жестикулируя, как он учил внука играть в футбол, а главное, часто подбрасывал и ловил связку ключей. Наконец ушел, еще раз повторив заклинание про магическое действие «мумия».
– Шебутной мужик… Юлечка, засунь куда-нибудь это алтайское счастье.
«Седьмого ноября вдруг повалил снег. Он шел густо, но сильный ветер не давал упасть, и снег умер, не дойдя до земли. Сейчас я сомневаюсь, он был или нет?..»
С утра навалилась усталость – и не отпускала. Теперь так было всегда, и день рождения не стал исключением.
– Не хочу никого видеть, Юлечка. Приезжай одна. Ничего не готовь, аппетита нет. Или… привези суши, немножко.
Вдвоем устроили маленький ланч. Ян отпил шампанского, съел лепесток лососины и потянулся за сигаретой.
– Я очень бледный?
– По-моему, нет… Я не замечаю.
Замечаю, милый. Замечаю больше, чем хотелось бы. Врагу не пожелаю такой бледности.
Днем почти задремал, но проснулся от собственного кашля. Позвонил Якову на работу: ресторан отменяется. «Что я скажу мамашке?» – запаниковал тот. «Скажи, что у меня грипп. Она заразы боится».
…Днем Ян проваливался, как в сугроб, в короткую дремоту, зато ночные сны приносили удивительное. Бабушка торопила: «На музыку опаздываем!» Он брал футляр со скрипкой, и они шли на урок композиции. Там Яник играл только что сочиненную вариацию на тему коньков, играл и со стороны видел себя, как он возвращается с катка. Вот он идет вверх по лестнице, несет коньки за шнурки, и они звенят, задевая края ступенек. Он ведет смычком по струнам, и в композиции звучит эта тема: звон холодного металла о камень – это гармонично, красиво, и музыка послушна смычку.
Проснувшись, он какое-то время слышал мелодию, потом она пропала. В скрипке из сна отчетливо узнал ту самую «скрипочку» из раннего детства, которой так и не посмел коснуться, только погладил украдкой блестящие замочки футляра.
…Кашель, озноб, температура. «В тот раз тоже так было». Возвращались от врача, и Ян упрямо твердил между приступами кашля, что все началось с той, первой пневмонии, с тех пор и рак поселился. «Был бы я постарше… – протянул мечтательно. – Кто старше, тот болеет дольше. Раку старики не интересны». В то время как у нас все наоборот, Юля задыхалась от бессилия: не только рак – опухоль в колене, метастазы, а теперь еще пневмония, чтобы мало не показалось.
– Юлечка, не могу я тебя беречь.
Он наклонился и легко поцеловал ее висок.
– Езжай, малыш, а то снегопад обещают.
Обещали, но снегопад еще не начался. Серый снег по обочинам, серая дорога, серое небо. Стекло потело, часто приходилось включать дворники. Шмыгая носом, Юлька на ощупь искала салфетку. Стекло потело, хотя дворники трудолюбиво елозили симметричными веерами. Можно только сморгнуть и вытереть глаза. Ты себя, милый, береги. Это самое главное. Потому что я помню февральский вечер, почти пять лет назад, и твою фразу: Юлька, ты спасешь меня? Спаси меня, Юлечка.
Девятое февраля седьмого года нового века, день диагноза.
Ты обманул свою болячку, скупо отмерившую тебе два с половиной года – прошло почти пять. Почти…
Позвонить во Флориду – и можно лечь. Сначала то, что труднее: поговорить с родителями, ответить на неизбежные бессмысленные «ну как?..». Хорошо, что сейчас у них Чижик: даже на него не хватало души.
Каждый день Ян звонил матери. Сыпались ее бестолковые напористые вопросы. Да, намного легче. Боялся тебя заразить. Я выздоровел, но небольшое осложнение. Да не ори ты!.. Ничего страшного, не волнуйся… Маленькая пневмония. Какой мед, зачем с Яшей?! Мать, я принимаю антибиотики, не хлопай крыльями!.. Был, конечно, где я возьму антибиотики без врача? Нет, почти не кашляю.
…В госпитале стояли кресла на колесиках – точь-в-точь такие, как в доме, где жила мать.
– Я не могу идти. Тебе не тяжело будет, Юленька?
– Нет! – оно само катится.
Хорошо, что он не видит мое лицо.
Доктор не удивился при виде Яна в кресле и с готовностью развернул к ним экран компьютера. Новые осложнения. Новые назначения. Следующий тест – через месяц.
– Извините, доктор. Вы можете сказать, сколько мне осталось времени?
Тот не удивился.
– Возможно, месяц. Или месяца три. В любом случае советую вам уладить все ваши дела.
Самый абсурд онколог приберег на прощание.
– Happy New Year! – улыбнулся в дверях.
– Happy New Year, – отозвалась Юлька рассеянно. В самом деле: двадцать девятое декабря.
Зачем он врет, устало думал Ян, какие три месяца, какой месяц?.. Для чего нужен новый тест, если… И какие «дела» советует уладить? Промелькнула абсурдная мысль, что тот знает про новый Альбом. Я не успею.
– Юлька, ты доделаешь Альбом?..
– А?.. Прости, ничего не соображаю. Дорога скользкая…
В тот же день доставили кислород в огромных баллонах и специальную больничную кровать – Ян уже не мог подниматься на второй этаж. И кровать с рычагами, поставленная посреди гостиной (другого места не нашлось), и кислород входили в новые назначения. Притихший Яков отводил глаза.
– Ты мне поможешь… до спальни? Я тут не хочу.
Помогла. Домой не поехала. Короткой беседы Яна с дядькой Юля не слышала, но легко догадалась о смысле, когда Яков энергично закивал: «Да-да, конечно, пускай».
На работе ее обстоятельства знали. Отпуск в январе? Пожалуйста!..
А через два дня в Нью-Йорке наступил Happy New Year, с огромной счастливой толпой, не сводящей глаз с сияющего шара. Ни Юля, ни Ян не смотрели на экран. Шар опустится с наступлением Нового года с той же закономерностью, как пузырьки шампанского упруго взлетают вверх.
– Юлька, я много сделал?
Она подумала.
– Ты построил дом для нас – Альбом. Не знаю, много это или мало. Знаю, что хорошо.
В Пряничном домике было тихо. Дядька скрылся в спальне – вопреки обыкновению неслышно, без стука закрыл дверь.
– Я пытаюсь оценить сам – и не могу. А времени нет. Например, я написал несколько хороших программ, это были удачные проекты. Но когда я думаю, сколько сделано, в голову приходит совсем другое: что я не успел, чего не сделал, а мог…
И мне жалко.
– Например?
– Я опоздал к Сане на день рождения – опоздал к тебе на пятнадцать лет.
– Зато к Алексу мы оба пришли вовремя. Первое опоздание не считается.
– Скажи, зачем они прислали этого монстра? – Ян кивнул в сторону кровати.
– Врач говорил, что для спины лучше.
– Пока ты была в аптеке, я лег. Это безобразно.
– Тебе с кислородом легче дышится?
– Легче. Только курить неудобно… да мне и не хочется.
– Тогда зачем?..
Ян покрутил в пальцах сигарету, но не зажег.
– Если перестать, то получится, что рак оказался сильнее меня. Заставил бросить. Понимаешь? Я хочу остаться таким, как есть. Он и так много отобрал: я ведь уже ничего не снимаю. Пусть Антошка заберет мою камеру, хорошо? Потом…
– Ян…
– Юлечка, я не успею… И не хочу, чтобы в чужие руки.
Оказывается, можно сидеть и обсуждать, что будет, когда не будет его.
– Книги, вся музыка – тебе. Пожалуйста, Юлька. Скажи: «хорошо».
– Хорошо.
– Не так. Скажи: «хорошо, Журавлик». Меня никто так не называл.
– Хорошо, Журавлик.
– Юлечка, не плачь. Послушай, вот у меня заложено. Только у меня произношение дрянное на всех языках. Вот, помнишь это:
And time still passing… passing like a leaf…
Time passing, fading like a flower…
Time passing like a river flowing…
Time passing…
Он закашлялся, книга соскользнула со стола, Юля подхватила, машинально скользнув глазами по странице.
Time passing as men pass
Who never will come back again…
Он сидел на диване, хрипло переводя дыхание.
– Прости, малыш. Я лягу. Только на минутку к компьютеру подойду.
«Хочу рассказать – вдруг забуду. Вчера резко похолодало, вечером пошел снег. Это было настолько красиво, что я погасил свет и стоял у окна, пока хватало сил. Сначала крохотные легкие снежные пылинки робко, неуверенно кружились в воздухе: куда мы попали, что это вокруг? – потом их становилось все больше, новые подгоняли первых, и не долетевшие до земли садились на ветки, на крыши машин. Ветра не было, снег – теперь можно стало назвать это снегом – падал совершенно перпендикулярно, как-то освобожденно. Тот момент, когда белые пылинки превратились в снег, так и остался загадкой, его невозможно было уловить глазом. И оторваться от этого зрелища тоже было трудно.
Тут зазвонил телефон, оторвал. Но самое красивое я увидел и снял».
Он удалил из адресной строки имя Тео, ввел Юлькино. Найдет – потом. И вдруг подумал о сходстве имен: Тео Вульф – Томас Вулф.
Когда за два дня до Нового года врач произнес слово «хоспис», Ян помертвел лицом. «Это необходимо?» – спросила Юля. «Вы не можете контролировать ситуацию двадцать четыре часа в сутки, – бросил онколог. – Или стационар, или я назначаю вам хоспис на дому».
Новое назначение прибыло третьего января. Суровая, приземистая, почти лысая женщина в очках объяснила: «Мы не лечим – мы облегчаем последний путь». Она ловко обошла тянущиеся трубки с кислородом и села на диван. Ян сквозь кашель ответил на вопросы, медсестра заполнила какие-то бланки, передала пакет с морфином и строго ткнула пальцем в инструкцию.
– Можно, чтобы она больше не приходила? – попросил Ян.
Увы, не только лысая медсестра решила облегчить его последний путь. В дверь позвонила вертлявая особа в распахнутой куртке и заговорила громко и жизнерадостно:
– Духовная помощь из хосписа. Что ваш муж предпочитает: кремацию или похороны?
– Спасибо, но мы это не обсуждаем, – Юля теснила духовную помощь, блокируя вход.
– Но мы должны…
– Вы ничего не должны.
Где гарантия, что она не придет опять?!
– Юлечка, что хотела эта баба?
Хоронить тебя, родной. Выбирала способ.
– Адрес перепутала, – громко крикнула, возвращаясь в комнату.
Слышал или нет?..
Господи! Спаси нас от глухих!..
Морфин гасил боль и помогал уснуть. Ян открывал глаза: «Мне жалко спать. Еще успею выспаться…» – и снова задремывал.
О последней неделе даже с сыном Юля говорила мало, коротко сообщая главное. Дозу морфина повысили – помогает – слушает музыку – ничего не надо, спасибо – взяла отпуск –…
Январь был холодный, бесснежный. Ян мерзнул. Помогали какие-то дедовские средства: спиртовые компрессы, горчичники. Тонкие, как у подростка, руки, на спине четко видны ребра. Нужно было осторожно и быстро натянуть на него майку, фланелевую рубашку, жилетку; сверху накинуть плед.
– Скоро будет тепло, – говорила она беспомощно.
– Тепло… тепло будет…
Зачем я сказала про тепло?! Тепло наступит, а он…
Он смотрел в окно – большой седой растерянный ребенок, недоумевающий, как с ним могло приключиться такое.
– Хочешь, я тебе почитаю?
– Лучше поговори.
И говорил сам – сквозь кашель, одышку, с долгими паузами.
– Юленька, вот это и была жизнь. Я думал, это черновик; а настоящая жизнь потом наступит, когда я проживу черновой вариант и пойму, как надо жить. Оказалось – нет, не черновик. Другой не будет.
А жить я так и не научился.
Я не помню, как я жил без тебя. Какой я счастливый, что ты есть!
…Юлечка, сядь! Отдохни. Нельзя так, ты загонишь себя!
Я тебе рассказывал про капсулу?.. Почти всю сознательную жизнь я таскал ее на себе. Без нее было совсем плохо. Только знаешь, я боялся, что капсула прирастет ко мне навсегда. С тобой она мне стала не нужна. Ты меня освободила.
Он говорил, уставал – и засыпал.
– Юлька, Юлечка! Вдруг испугался, что ты ушла. Мне снилась бабушка. Она сказала: «Ты приедешь, и мы встретимся. Только здесь время другое». Она обнимает меня, целует; а я не помню, чтоб она меня целовала… В летнем платье, с цветами. Я помню; было другое тоже… Мы с ней прощаемся ненадолго, и я смотрю на часы, но забыл, какое время бабушка назвала. Юлька! Там, в ящике стола, часы такие… крупные, карманные. Принеси, их нужно завести.
…Ты вкусный суп сварила. Спасибо, малыш!
…у меня сознание раздвоилось: один я – обыкновенный, другой я – с болячкой…
Сказывался ли эффект морфина или происходило что-то другое, Юлька не знала. Думать об этом тоже было некогда.
Несколько раз Ян просыпался с криком:
– Зачем Яков гасит свет? Юлечка, скажи ему, чтобы не гасил, мне опять снилась яма… Скажи ему!
Повторялся самый страшный сон, с обступающей тьмой и неподвижностью.
– Я давно не говорил, что люблю тебя. А ты молчишь. Какая вкусная вода…
На столике террасы стояла бутылка коньяка. Закутанный в плед, Ян сидел в кресле, с наслаждением подставив солнцу лицо – серо-желтое, усталое, спокойное. Он изредка откусывал крекер или брал клубничину: «Вкусно… только не хочется». Январский день был удивительно теплым, плюс шестнадцать по незабытому Цельсию. Все так же стояла казенная кровать посреди гостиной, и оба делали вид, что ее нет. Часто звонил телефон.
Приехал Люсик, побыл минут двадцать, его сменили Шлыковы. Рина привезла копченую лососину, Шлыков выпил рюмку коньяку и хотел налить вторую, но жена остановила: «Ты за рулем. Ну, нам как бы пора…»
– Не хочу ложиться, – признался Ян. – Жалко спать… Я бы с ним выпил, а поздно.
Появились («мы тут неподалеку были…») Фима с Машей. Надо было спросить, где песик, но вся светскость из Юли выветрилась.
Ян обрадовался Антошке.
– Юлечка, принеси мою камеру.
Настоял, чтобы тот взял ее с собой:
– И не спорь. Снимешь Париж.
Антошка уехал с перекошенным лицом. Ян отпил глоток коньяка.
– Скоро появятся почки, – кивнул он на дерево, – и соловей прилетит.
Вечер; еще один. Он слушал стихи с наслаждением, словно пил самую вкусную воду. Пастернак – Томас Вулф – Мандельштам –…
Утром девятого проснулся счастливый: «Я хорошо поспал». Лицо пожелтело, небритая седая щетина мягко заштриховала запавшие щеки.
– Что делать с матерью?
– Наверное, сказать, – Юлька внутренне содрогнулась. Главная мука!..
…Помнить это не хотелось, но выкинуть из памяти не могла. Как уговаривали Якова поехать за Адой, как тот сопротивлялся, долго и тщательно завязывал шнурки туфель и ворча садился в машину, когда Ян мучительно пытался найти такое положение на больничной кровати, чтобы лицо не кривилось от боли.
– Дай морфин.
– Ляг у себя в спальне, я помогу.
– Мамашке трудно подниматься… Тут быстрее будет… – и закашлялся, трубка с кислородом упала на подушку.
Появилась Ада:
– Я тебе привезла мед, он отлично помогает!
Только бы не заметила жалости в Юлькином лице: поймет.
…И старалась не смотреть на лицо Яна, когда он плел, что «лечили пневмонию, но нашли рак. Они только что обнаружили, мать, и никто не подозревал…»
…забыть, забыть Адину растерянность, ее возмущение:
– По какому праву вы здесь распоряжаетесь? Я переезжаю сегодня же и беру в свои руки…
– Нет, мать. Никуда не надо переезжать.
– Я завтра же!..
Сорвала с вешалки шубу, хлопнула дверью. Следом спешил Яков.
Наступило завтра, и солнечный луч проник в окно, лег широким конусом на стены, дверь и застеленную кровать, озадаченно замер и помедлил, прежде чем покинуть пустую комнату. Никого не было на террасе, и луч прильнул к дереву, чтобы в последний раз увидеть осиротевший дом.
* * *
…С утра шел дождь. Он начался накануне и лил не переставая. Блестел асфальт, и прохожие торопились, никто никого не видел – улицы вздулись разноцветными пузырями зонтов. Блестели крыши, дороги, светофоры. Медленным кортежем проехали машины с одинаковыми траурными ленточками. Несмотря на дождь, день был светлым, и лица на секунду высовывались из-под зонтов – что, кончился?.. Лица выглядывали – и снова скрывались под блестящими зонтами. Дождь лил, и с неба падали не капли, а чистые, прозрачные щедрые струи, лили и смывали произносимые над разверстой ямой слова, заглушали голоса. Дождь лил, и земля с блестящей рыжей прошлогодней травой безропотно принимала потоки воды.
Дождь лил четыре года, одиннадцать месяцев и два дня… Порой он словно затихал… Юля пыталась прочитать, что написано дальше, но дождь застилал глаза, мешал смотреть, и ничего не было видно за лившимися струями – дождь смывал и слова, и буквы, и мысли, – только мокрая трава блестела под ногами.
Эпилог
Они сворачивают на небольшую тихую улицу, женщина и мальчик лет шести. За спиной у него ранец с пляшущим Микки-Маусом. Довольно моложавая, но седая, женщина держит мальчика за руку, хоть улица в середине дня совсем пуста. Они пересекают дорогу в том месте, где на противоположной стороне растет огромное дерево. Ему тесно; мощный узловатый корень вспорол асфальт и наступил на обломки толстой слоновьей ногой. Ствол его был гол и причудливо пятнист, как форма десантника.
– Удав, – говорит мальчик. – Это Каа, да?
Маленькая ладошка легонько шлепает по дереву. Из-за мутных облаков показывается весеннее солнце, высвечивая буро-серо-зеленые разводы на стволе; луч падает на детскую руку. Тень от ствола протягивается через газон к дому.
Дом как дом – подобными домами застроена вся улица, да, в сущности, и вся округа: уже не деревня, но еще и не город, а скорее городок-подросток, каких много в Америке вокруг мегаполисов.
И дерево каких множество, и дом. Этот, впрочем, стоял не так, как остальные, выровненные фасадами по линейке, а чуть в глубине, словно шагнув назад, и за ним было видно другое дерево, подставившее небу крупные, почти круглые листья.
– Вот дом… – улыбаясь, начинает женщина.
Мальчик звонко продолжает:
– Который построил Джек!
– А это синица… – Взгляд ее нерешительно останавливается на воробье – сойдет за условную синицу? Но тот стремительно вспархивает с куста: навстречу приближается полная дама с коротконогим бульдогом. Женщины обмениваются приветствиями; мальчуган смотрит, как собака, тяжело переваливаясь, останавливается у куста.
– Вот пес без хвоста, который за шиворот треплет кота! – радуется мальчик.
– Который пугает и ловит синицу, – подхватывает женщина, и они медленно продолжают свой путь и повествование о хозяйстве Джека.
Стихотворение кончается раньше, чем улица, но мальчик внезапно останавливается.
– Бабушка, ты забыла?
– Что, Чижик?
– Ну про Джека! Ты обещала, помнишь?.. Что скажешь, где он? Там ведь про всех, только про Джека ничего не говорится.
Мальчик смотрит очень серьезно.
– Давай подумаем. Может быть, Джек уехал за пшеницей – старая-то кончилась.
– Из-за синицы, да? Потому что она ворует пшеницу?
– Да, пожалуй…
Или надоели вечные склоки в доме, но ребенку такое не объяснишь. Цепная реакция какая-то, голову негде приклонить.
– А дальше? Что случилось с Джеком?
– Джек назвал его Пряничным Домиком. И там…
– Смотри, бабушка, смотри!
Мальчик дергал ее за руку. Из переулка медленно вывернула пожарная машина и с неожиданной для такой громадины резвостью покатила вперед. Он зачарованно глядел ей вслед.
…Я когда-нибудь доскажу тебе про Джека. На самом деле в Пряничном Домике не было синицы, зато там поселилась важная тетя со своим братом. И ни кота, ни пса в доме не было. Не было и ленивого пастуха с коровницей, потому что коровы тоже не было – молоко, бублики и бананы они покупали в супермаркете. Так что пастух с коровницей строгою не бранились, зато хозяева… Джек их мирил, но это у него не всегда получалось. И тогда тетя нашла себе другой дом, где жили одни старички. Они не жадничали и разрешили той тете переехать к ним. А брат остался жить один. Он скучал, экономил деньги и выключал свет, а в темноте, сам понимаешь, ему становилось неуютно. Он много болел, и Джек пришел жить к нему. Во дворе на дереве поселился соловей и пел песни. Джек посадил розы и каждую называл по имени. Сам он скучал по старому дому, даже приезжал туда, но цветного окошка не увидел; оно, наверное, разбилось… И тогда Джек придумал сделать книжку. С картинками! В его книжке были только картинки. Ты хочешь знать, как называется? «Дом, который построил я», вот как.
А когда ты подрастешь, я подарю тебе эту книжку.
Над книгой работали
Редактор Татьяна Тимакова
Художественный редактор Валерий Калныньш
Верстка Оксана Куракина
Корректор Татьяна Трушкина
Издательство «Время»
http://books.vremya.ru