— Я-то думала, что солдаты германской армии настоящие храбрецы, — шутливо-капризным тоном заметила Нина Азолина, ещё одна из «Юных мстителей». — А они даже днём боятся. И кого? Безобидной девушки, которая добросовестно служит у них!
То, что она добросовестно служила у немцев, — было её легендой. Азолина была красивой девушкой, и ею увлекся помощник коменданта Мюллер.
Мюллера играл Ванька. Он подскочил к постовому и принялся кричать на него не очень разборчиво, как уж смог, по-немецки. Юрка специально написал ему эту реплику.
— Entschuldige dich bei der Dame! Schnell! (1)
А пока он, отвернувшись от Азолиной, кричал на немца, та подкинула в кучку угля для растопки замаскированную под этот самый уголь мину.
Полина зачитала:
— Через три дня водонапорную станцию разворотило до основания. Восстанавливали две недели, и за это время немцы не получили на фронт восемьсот эшелонов. Подозревая во взрыве станции не партизан, а местных жителей, немцы усилили охрану объектов и отправили на улицы больше патрульных.
Следующий эпизод был у Юрки любимым, впечатляющим, но и требующим много внимания. Вся труппа старательно придумывала, как обыграть это на сцене, и придумала.
— Вот бы ещё в кино такое увидеть, а не заставлять воображение дорисовывать огонь и дым… — говорили ребята.
Юрка рванул к пульту управления софитами, приготовился в нужный момент дать сигнал музруку. Глазами нашёл Матвеева — тот стоял рядом с декорациями уличной части, держа в руках верёвки.
Юрка старался не думать о том, что этот эпизод — последний в первом акте и его будет закрывать он своей «Колыбельной». Уже через несколько минут должно было случиться главное событие этого дня, а Юрка был совершенно не готов к нему морально!
На сцене слева снова установили декорации штаба «Юных мстителей» — обычная деревенская изба, рядом с избой — крыльцо, на котором Галя Портнова играла в песке.
— Галка, хорошо запомнила? — спросила Зина. — Увидишь фашистов или полицаев, пой свою любимую «Во поле берёзка стояла».
Галя кивнула, а Зина вступила в дом. Началось заседание. Слово взял Илья Езавитов-Олежка:
— Фашисты боятся нас, но это не значит, что мы должны забывать об опасности!
Вдруг зазвенел тоненький голосок Гали:
«Во поле берёзка стояла,
Во поле кудрявая стояла…»
По авансцене прошли три немца из массовки и скрылись за занавесом. Председатель Зенькова подбежала к крыльцу и, проверив, что солдаты ушли, вернулась и начала браво:
— Враг хитер и коварен, бороться с ним придется долго. Ему надо нанести ещё более сокрушительные удары! В Оболи работает электростанция, питающая энергией железную дорогу, комендатуру, местные заводы, склады и службы немецких тыловых подразделений. Льнозавод оборудовали немецкой техникой! Сюда свозят сырье не только с Витебщины, но и со Смоленщины. Продукция идёт для военных нужд, кирпичный завод дает более десяти тысяч кирпичей в сутки. Всё это работает на врага, а поэтому должно быть уничтожено!
Юрка посмотрел на музрука, тот кивнул. Взмокший Митька раскрыл «уличную» половину сцены. Там был установлен деревенский пейзаж, избы и огороды, и отдельно четыре больших рисунка: электростанция, льняной и кирпичный заводы, склад. Сзади к этим рисункам и были привязаны верёвки, которые держал Матвеев. Юрка положил правую руку на пульт светомузыки и приготовился давать сигналы музруку и Алёшке.
Полина зачитала:
— Третьего августа «Юные мстители» нанесли по врагу самый мощный удар — в восемнадцать ноль-ноль взлетела в воздух электростанция.
Юрка махнул рукой, и одновременно произошли три действия: прозвучал звук взрыва, софит осветил красным электростанцию, и декорация тут же свалилась вниз. В зале ойкнули, Юрка оживился, снова поднял руку, готовясь дать следующий сигнал.
Чтец объявила:
— Это задание выполнила Зина Лузгина. — На сцене со скамьи поднялась Катя, играющая эту роль. — Через пятнадцать минут после электростанции взорвался льнозавод: сушилки, склады, машинное отделение.
Юрка махнул. Грохнул взрыв — декорация льнозавода вспыхнула красным и упала.
— Это задание выполнил Николай Алексеев, — со скамьи поднялся Паша.
И снова Юрка дал сигнал: вспышка, взрыв, грохот падающей декорации.
— Ещё через час разнесло кирпичный завод. Задание выполнил Илья Езавитов. — Поднялся Олежка, гордо выпятив подбородок.
— За Р-р-родину! — вдруг прозвучал его высокий, но уверенный голос. Юрка обернулся. Он не мог поверить своим ушам — это действительно был Олежка! В начале спектакля, нервничая, он сбивался, но потом стал говорить всё увереннее и увереннее, а в итоге впервые на Юркиной памяти произнес четкую, звонкую «р».
На сцене раньше своей очереди со стула вскочил удивлённый Петлицын — он должен был встать только после слов Полины:
— Через пять минут после взрыва на кирпичном заводе грохнул торфозавод. Задание выполнил Евгений Езавитов.
Юрка дал последний сигнал, дождался, пока громыхнет и упадет декорация, и побежал к пианино.
Осторожно выглянул из-за занавеса. На сцене ответственные за взрывы Мстители продолжали стоять на местах. В зале слышалось оживленное шевеление и возгласы. Володя, заметив его, улыбнулся и кивнул. Юрка гордо выпятил грудь, скрылся за занавесом и чуть не согнулся от хохота — дали же они жару и пафоса, он сам такого не ожидал. Тут и грохот, и свет, и серьёзные лица ребят, и над всем этим Маша гордо колотит по клавишам «Интернационал».
— В тот день не поймали никого, — продолжала чтец. — Двенадцатого августа сгорел склад на станции — было уничтожено двадцать тонн льна, готового к отправке в Германию! Пожар охватил и продовольственный склад, уничтожил десять тонн зерна, предназначенных для фашистских войск! Незадолго до поджога на складе видели Илью Езавитова…
Олежка через всю сцену прошёл за кулисы. Остальные продолжали стоять.
— Илья успел уйти к партизанам. Его бегство окончательно убедило немцев, что в Оболи действует подпольная организация, а диверсии — дело рук не партизан, а местных.
— Власть отреагировала слишком вяло, — громко произнесла Зина Портнова. — Они задержали несколько подозреваемых в поджоге, но быстро отпустили. Они что-то замышляют! — Она встала и ушла следом за Олежкой.
Чтец произнесла завершающую фразу первого акта:
— Зина Портнова ушла в партизанский отряд имени Климента Ворошилова. Двадцать шестого августа гестапо арестовало почти всех подпольщиков и их семьи!
«Вот оно! Сейчас!» — Юрку затрясло. Он стоял рядом с пианино, прикрытый от зала кулисами, весь из себя выглаженный, причесанный, в идеально повязанном галстуке, белой рубашке, серых брюках, но в кроссовках, и дрожал. Маша как раз поднялась из-за инструмента, сердито зыркнула на Юрку, но тому было всё равно. Его колотило изнутри, а пальцы онемели, не разогнуть. Он знал, что сейчас Митька медленно и плавно закроет левую сторону, а правую, где стояло пианино, оставит открытой.
Юрка выглянул в зал, посмотрел на зрителей. Как их было много! Сколько раз он играл колыбельную при труппе и не боялся. Но ладно труппа — не сказать, что они прямо семья, но как ребята со двора — свои.
Перед днём рождения «Ласточки» он играл на эстраде, тогда любой проходивший мимо мог слышать: и Пал Саныч, и все вожатые, и даже пионеры, нарушающие тихий час. Но то была репетиция, его слушали единицы и простили бы, если бы он ошибся. А теперь всё… публика!
И только Юрка осознал, что будет играть её, «Колыбельную», при всех, в памяти сразу всплыли химзавивка и огромные очки, стол с экзаменационными бумагами, приговор… «Слабо!» Он — бездарность, он не справится. Если тогда готовился несколько месяцев, но не справился, что же будет сейчас?
Занавес поехал, и скрип троса означал, что пришёл черед Юркиного выхода.
«Вырвать бы к чёрту это дурацкое сердце, как Данко, тогда хоть дышать можно будет», — подумал Юрка, прерывисто вздохнул и шагнул к инструменту. Ватная нога согнулась и даже разогнулась, а пальцы все ещё нет.
Как хорошо было тогда на эстраде! Повариха гремела кастрюлями, физруки, развалившись на скамейке, разгадывали кроссворды. А главное — Володя стоял позади и мешал ему, закрывая руками глаза. Юрке совсем не было страшно… А сейчас было, хотя все они — и физрук, и повариха, и даже её кастрюли — были здесь, в кинозале. И Володя тоже — здесь.
Юрка, разминая пальцы, постарался сосредоточиться и представил, будто Володя стоит позади него, беззвучно хихикает — разве он вообще умеет хихикать? — и кладет тёплые ладони ему на глаза. Становится темно.
Юрка зажмурился — и правда стало темно.
«Соберись. Ты не на экзамене, ты на эстраде, все хорошо. Нет никакой химзавивки. В твоей жизни вообще никогда не было этой химзавивки, просто не было и всё! А Володя был. И всё это сейчас — для него».
Глубокий вдох. «Только не отводи от меня взгляда, ты обещал», — мелькнула полная мольбы мысль. Но Юрка знал, что она, обращенная в никуда, все же достигнет адресата. Дрожь отпустила, чуть онемевшие пальцы ожили и начали слушаться.
Выдох.
Стоило коснуться клавиш — и исчезло всё: затихли голоса в зале, да и сам зал будто погрузился во тьму. Остался только один-единственный взгляд — Юрке не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать его. И осталась музыка.
Юрка играл как в тумане — тягучая медленная мелодия сменялась громкими отзвуками основной темы, и казалось, что сердце бьётся с ними в такт. Музыка заполнила всего Юрку, пробралась в самые потаённые закоулки души, разбередила, вынула оттуда всё: грусть, тоску, страх… любовь. Заставила вложить в каждую ноту по чувству и излить их мелодией, которая то нагнетала, то, становясь ласковой, успокаивала.
Юрка впускал в себя музыку, она проходила сквозь него, смывала эмоции. Он касался пальцами клавиш, вкладывал в них себя. Звуки говорили вместо него, и он знал, что тот, к кому обращены эти чувства, поймёт. Музыка рассказывала всё за Юрку: как он любит, как будет скучать, как не хочет расставаться и как невероятно рад тому, что повстречал его. Музыка обещала, что Юрка обязательно дождётся и будет надеяться даже тогда, когда надежды совсем не останется.
Он поднял руки над клавишами и только тогда понял — закончил. Из зала донеслись нарастающие овации, а Юрка не понимал, сколько прошло времени. Вздрогнул, повернулся к залу и тут же утонул в Володиных глазах — печальных и счастливых одновременно.
Заскрипел трос, занавес пополз, закрывая Юрку от зала. На край сцены вышла Полина и объявила:
— Конец первого акта. Антракт пятнадцать минут.
У Юрки так громко бухало сердце в груди, что казалось, его стук должны слышать все окружающие. Он справился? Он сыграл так, как надо?
Ответом ему стала зависть в Машиных глазах. Увидев, что Юрка заметил её взгляд, она тут же отвернулась. А Юрке сейчас было плевать на Машу. Ему хотелось смеяться радостно, счастливо и громко. Он закрыл рот руками и захохотал. Чтобы никому не показаться сумасшедшим, спрятался за угол рядом с занавесом.
Его схватили за локоть и куда-то потянули. Юрка обернулся — Володя!
— Эй, ты куда? Увидят же!
Но в коридоре за сценой было пусто — только из-за дверей подсобки доносился приглушённый галдёж актёров. Володя открыл двери хозяйственного помещения — небольшой продолговатой каморки, в которой хранился театральный реквизит. Втолкнул туда Юрку, закрыл двери и обнял его.
Юрка стоял руки по швам, вдыхал тяжёлый пыльный запах, часто моргал, пытаясь привыкнуть к полумраку, и не мог пошевелиться. Володя уткнулся носом ему в шею, шумно дышал, и его сердце билось так же громко и надрывно, как ещё минуту назад у самого Юрки после «Колыбельной».
— Спасибо, — выдохнул Володя.
Юрка сдержался, чтобы не хихикнуть от щекотки — Володя сказал это, обдав тёплым дыханием его шею. Ему было совсем не до смеха, было очень грустно.
Именно так Володя обнимал его — грустно и отчаянно. Сжимал крепко, мял в ладонях ткань Юркиной рубашки. Будто бы в последний раз, будто бы, если отпустит, то больше никогда не обнимет…
В горле застрял ком, глаза защипало. Юрка хотел что-то сказать или хотя бы высвободить руки и обнять Володю в ответ — и не мог сделать ничего из этого.
— Какой ты молодец, Юра! — сказал Володя, не отпуская его. — Отлично справляешься.
Юрка улыбнулся:
— Ну так у меня же нет выбора. Нужно же показать тебе, что на меня можно положиться и я могу самостоятельно принимать решения.
Володя отодвинулся на расстояние вытянутой руки и, держа за плечи, внимательно посмотрел на него:
— Я никогда и не говорил, что…
— Но ты так думаешь! Винишь себя в моих поступках, считаешь себя невесть каким злом… И решаешь за меня, что для нас хорошо, а что — плохо!
Володя ничего не ответил, только нахмурился. Юрка, понимая, что не место и не время сейчас расстраивать его ещё больше, снова потянулся, чтобы обнять.
Они простояли так почти весь антракт. Юрка не ощущал хода времени, а спохватился, только когда услышал топот за дверью.
— Начинается, тебе нужно идти, — с грустью прошептал Володя.
— Угу, — уныло протянул Юрка. — Володь, ребята обижаются, что ты на них не смотришь. Не делай так больше, ладно? Они же очень стараются.
Володя кивнул и убрал руки. Как бы Юрка ни хотел остаться здесь навсегда — в любимых объятиях, ему пришлось отпустить Володю и пойти помогать актёрам.
Он выбежал из подсобки к кулисам, когда как раз открывалась левая часть сцены. Декорации были всё те же: штаб. Все «Юные мстители» были внутри, в доме за столом. На ступеньках крыльца сидела Галя и, напевая «Во поле березка стояла», сматывала бинты. К ней подбежала Зина и чмокнула в щёку.
— У фельдшера скоро обход? — спросила она. А когда сестра кивнула, сказала весело: — Галка, я пошла на задание. Ты не волнуйся, я вечером приду.
Чтец произнесла:
— Зину направили установить связь с теми «Юными мстителями», кто остался в живых.
На сцену вышли деревенские — массовка почти в полном составе. Зина, оглядываясь, подходила к некоторым деревенским, делала вид, что спрашивает. Когда одни отрицательно мотали головами, Зина, опустив плечи, подходила к следующим, снова спрашивала и оглядывалась. Дойдя до центра сцены, остановилась. Услышав слова Чтеца, посмотрела, будто от страха широко открыв глаза.
— В тысяча девятьсот сорок третьем году тридцать из тридцати восьми участников подполья были схвачены и расстреляны. Пятого ноября в деревне Боровуха под Полоцком расстреляли Евгения Езавитова и Николая Алексеева. Через сутки Нину Азолину и Зину Лузгину. Фашисты пытались выбить из них информацию об участниках и планах подполья, но не добились ничего.
По мере того, как читался список убитых, актеры уходили со своих мест за столом. Опустевшие места скрывал собой медленно движущийся занавес. Последние оставшиеся в штабе и выжившие, Илья Езавитов и Фруза Зенькова, вскочили с мест и побежали сквозь толпу деревенских по авансцене и за кулисы.
— Куда ж вы смотрите, тут партизанка свободно по селу ходит! — вперед вышла девочка из массовки и указала на Зину. Её тут же схватили немцы.
Эпизод закончился. Занавес закрыл сцену.
Спектакль проходил отлично, самую трагичную сцену ребята отыграли как надо, с накалом. Из зала даже слышались всхлипы. Но у Юрки хорошего настроения уже не было. Последние десять минут с Володей в подсобке совсем огорчили, свели на нет всю радость от хорошо идущего спектакля и от идеально сыгранной «Колыбельной». И зачем он только вспомнил этот разговор в недострое?
Юрка потёр лоб, будто хотел призвать в голову уместные мысли, ведь дел было ещё немерено — скоро появится Краузе, скоро Юркин выход.
Он выглянул в зал. Володя смотрел на сцену, но во взгляде у него не было ничего — пустота. Пал Саныч позвал его, что-то спросил, Володя дёрнулся, закивал, наигранно улыбнулся.
Юрка спрятал свой галстук под рубашку, накинул на плечи заранее принесённый китель немецкого офицера и вышел на сцену — на пока закрытую занавесом левую часть. Уселся за стол, вальяжно откинулся на спинку стула. Странно, но совершенно никакого волнения он не испытывал. Будто бы все переживания и весь страх он оставил там, за пианино, а сейчас ему нужно будет просто отыграть свою роль, просто сказать несколько реплик…
Полина охрипшим от усталости голосом зачитала:
— В Горанах Зину держали больше месяца. Её долго и изощренно пытали. Шестнадцатилетнюю хрупкую девушку избивали, мучили допросами, морили голодом, но она держалась стойко. После месяца пыток и истязаний Зиной занялся новый гестаповский следователь — обер-лейтенант Краузе. Он резко изменил тактику допросов: больше Зину не избивали, стали даже лучше кормить, а Краузе вел вкрадчивые беседы, кончавшиеся предложением работать на гитлеровцев.
Занавес пополз, открывая сцену, немцы под локти вывели Зину и усадили её напротив Юры.
— Вы ведь из Ленинград? — начал он. — Ваш город давно взят, и если фройлен согласится оказать небольшие услуги гитлеровскому командованию, то можно устроить так, что она будет отправлена в свой родной город и сможет повидать родителей. У фройлен будет обеспеченная жизнь, самые прекрасные перспективы, — разумеется, если она будет хорошим другом имперской армии.
Зина молчала и угрюмо смотрела на него. Юрка вынул из стола тяжёлый пистолет, повертел его в руке и изрек:
— Милая фройлен, в стволе этой штуки находится шесть маленьких тупоносых патронов. Всего одного патрона вполне достаточно для того, чтобы сделать ненужными все наши дискуссии и поставить последнюю точку в вашей жизни. Подумайте, милая фройлен, последнюю точку в человеческой жизни! — Зина пристально и долго, чтобы заметили зрители, посмотрела на пистолет. — Подумайте о том, что я вам сказал, фройлен, — повторил Юрка.
Он положил пистолет на стол. Не сводя с него взгляда, вытащил пачку сигарет из кармана кителя, достал одну. Зазвучал громкий, резкий звук торможения, Краузе-Юрка вздрогнул и обернулся назад к прицепленному рисунку окна. Выходило так, что он отвернулся от Зины. «Действуй, Настя! — подумал Юрка. — Хватай пистолет!»
Но Настя медлила, а у Юрки выдался случай снова увидеть Володю. Он успел посмотреть на него почти в упор.
На сцене разыгрывалось самое главное. Но у Насти не получилось быстро схватить пистолет — она очень волновалась за эту сцену, но, видимо, растерялась, заметив, что Володя смотрит не на неё. А смотрел он на Юрку. Поджав губы, нахмурившись, будто что-то болит, особенным взглядом — тяжёлым, измученным, с мольбой. Но, когда их глаза встретились, он всего на секунду приподнял уголки закушенных губ.
Портнова схватила пистолет и тут же выстрелила в Краузе. Юрка рухнул без притворства, с грохотом, ударившись затылком об пол. В зале ахнули, Володя привстал. Скривившись от боли, Юрка поднялся и улыбнулся залу — точнее, худруку, дав понять, что всё в порядке. Но затылок болел, наверное, будет шишка.
На выстрел почти мгновенно прибежал немец Сашка — это была его вторая смертельная роль. Очевидно, весь зал догадался, что сейчас будет. Вторая пуля досталась ему, а когда Портнова переступила через стонущего солдата, на сцену выбежала массовка — немцы с автоматами наперевес. Портнова бросилась прочь, но раздались выстрелы, и Зина упала — ей прострелили ноги. Оставив пулю и для себя, Зина приставила пистолет к груди, нажала на курок, но вышла осечка. Ей не дали снова выстрелить — схватили и потащили за кулисы. Занавес закрылся, Маша заиграла «Интернационал».
— Девочки, краска готова? — поднимаясь с пола, крикнул Юрка актрисам. Те кивнули, посадили Настю-Портнову на заранее принесённый стул, накрыли её одежду целлофаном и стали шустро намазывать белой гуашью волосы, а серой — глаза.
Декорации места расстрела приготовили очень быстро: поверх прикрепленного к заднику деревенского фона прицепили рисунок кирпичной стены. Всё. Это была единственная декорация последней сцены спектакля. Заранее согнали массовку: деревенские встали подальше по краям, в центре сцены у расстрельной стены встали немцы.
Среди фашистов считал ворон Ванька, который должен был выводить Портнову на расстрел. Юрка ругнулся, крикнул ему, а тот не заметил. Соседи дёрнули Ваньку за рукав, он посмотрел на Юрку, но занавес уже поехал в стороны. Юрка снова ругнулся, схватил висящий на спинке стула китель Краузе, быстро накинул и сам вместо Ваньки повёл Портнову на казнь.
Полина говорила:
— В застенках полоцкой тюрьмы Зину жестоко пытали: вгоняли иглы под ногти, прижигали раскаленным железом, выкололи глаза, но Зина выдержала пытки и не предала своих товарищей и Родину. Слепая, она нацарапала гвоздиком на стене своей камеры рисунок: сердце, а над ним девочка с косичками и надпись «приговорена к расстрелу». Через месяц издевательств, утром десятого января тысяча девятьсот сорок четвертого года, семнадцатилетнюю Зину, слепую и совершенно седую, вывели на казнь.
Настя шла, хромая и спотыкаясь. На последнем настоял Юрка — Зине прострелили обе ноги и вряд ли их вылечили. Портнова встала у стены, Юрке передали игрушечный автомат, музрук включил пулеметную очередь. Зина упала.
В зале и на сцене стояла полная тишина. Маша, выдержав паузу, заиграла «Лунную сонату».
Полина произнесла последние слова спектакля:
— В Оболи, где жили «Юные мстители» и с ними Зина Портнова, было расквартировано две тысячи немецких солдат. Подпольщики узнавали о размещении огневых точек, о численности и перемещении немецких войск. Несколько десятков вражеских эшелонов с боеприпасами, техникой и живой силой не дошли до фронта, сотни автомашин со снаряжением подорвались на минах, установленных «Юными мстителями». Уничтожили пять предприятий, которые немцы собирались активно использовать. В обольском гарнизоне, который считался тыловым, несколько тысяч гитлеровцев нашли смерть от рук «Юных мстителей». «Здесь так же страшно, как на фронте», — писал домой немецкий солдат. В Великой Отечественной войне погибло тринадцать миллионов детей. Из тридцати восьми «Юных мстителей» было казнено тридцать человек, среди выживших остались Илья Езавитов и Ефросинья Зенькова. Зинаиде Мартыновне Портновой в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году было посмертно присвоено звание пионера-героя. Указом Президиума Верховного Совета СССР от первого июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года — звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина.
Полина ушла со сцены, занавес закрылся. Через несколько секунд тишины зал взорвался громкими овациями.
***
Когда зрители разошлись, в театре осталась труппа и начальство. Юрка уныло смотрел на бардак, оставшийся за кулисами после спектакля, и думал, кто и когда будет всё это прибирать.
Но пока было не до этого. На сцену к актёрам поднялись Володя, Ольга Леонидовна и Пал Саныч. Воспитательница была довольна, улыбалась.
— Молодцы! Спектакль получился очень хорошим! За такие короткие сроки я ожидала худшего… — похвалила она, но тут же добавила пару ложек дёгтя: — Только одно, но очень существенное замечание — показалось, что ваша Портнова не ушла к партизанам, а позорно сбежала, предав товарищей.
У Юрки дёрнулась правая ноздря, он еле сдержался, чтобы не высказать все, что думает — вот знала же Ольга Леонидовна, как испортить настроение! Но усталый взгляд Володи мигом его приструнил.
Директор же не скрывал своего восхищения:
— Гм… — он хлопнул в ладоши. — Замечательно сыграли, молодцы! Особенно отмечу работу в сцене со взрывами заводов. Кто у нас режиссер-постановщик?
Несколько взглядов метнулось к Юрке, но он пожал плечами:
— Мы все вместе это продумывали.
— Гм… Что ж, командная работа — вдвойне отличная работа!
— Да, Володя, ты большой молодец! — всё же раздобрилась Ольга Леонидовна. — У тебя получилось собрать и организовать всех…
— Спасибо, конечно, но это всё — наша общая заслуга. И вы очень сильно помогли с массовкой, а я так вообще весь спектакль в зале просидел.
— Мы бы без Юрки не справились! — внезапно вклинилась Ульяна. — Он бегал за кулисами как заводной, всем помогал и всё контролировал!
— И на пианино очень красиво играл! — поддакнула Поля.
— И не растерялся, когда Ванька затормозил с расстрелом Зины! — добавила Ксюша.
Юрка сперва опешил, потом почувствовал, как к щекам приливает краска. Его редко хвалили, а тем более вот так — перед начальством, да ещё и кто — ПУКи! Не зная, как реагировать, он растерянно посмотрел на Володю — тот улыбался.
— Да, Конев, приятно удивляешь! Не то, что в прошлом году, — сказала Ольга Леонидовна. — Дружба с Володей влияет на тебя положительно!
Сбоку возмущенно засопели. Юрка зыркнул туда и увидел насупленную, зло глядящую на воспитательницу Машу.
— Ну! В честь такого события… — Пал Саныч ещё раз хлопнул в ладоши и обернулся к Матвееву. — Алёша, неси аппарат! В честь такого события, будем… гм… фотографироваться!
Алёша кивнул и убежал куда-то за кулисы. Вернулся спустя минуту. Сунул директору в руки фотоаппарат:
— Пал Саныч, может быть, лучше я? Вы же знаете, у меня опыт…
— Нет уж, Алёша, оборудование новое, дорогое, позволь я сам.
Рассмотрев фотоаппарат так, будто держит НЛО, Пал Саныч кивнул самому себе с очередным одобрительным «гм» и стал расставлять ребят:
— Так. Те, кто повыше в центр, кто пониже — садитесь на скамейку. Нет, ты, Саша, встань с краю к Юре. Вот… Володя, постой, ты куда? Давай-ка тоже на скамью в центре. Конев, куда побежал за ним? Стой на месте!
— Подождите меня! — крикнул из-за сцены Митька. — Я сейчас, это, кофту переодену…
— Ой, Митьку Баранова забыли! — хором пискнули девочки.
Митька вышел из-за кулис с глупым видом: растерянный, потный, растрёпанный, с Юркиной красной кепкой в руках. Юрка, только заслышав о том, что будут фотографироваться, вытащил галстук из-под рубашки и расправил его на груди. Но, оглядев себя, подумал, что пионерский галстук с фашистским кителем не вяжется, и бросил пиджак Митьке.
— А это мне, — сказал, забрав у него кепку и нахлобучив себе на голову козырьком назад. Довольный, будто кепка с галстуком — это вяжется.
Митька встал рядом с Юркой. Тот шмыгнул носом и задержал дыхание — понял, зачем тот переодевался, явно сильно упрел, работая с занавесом.
— Приготовились… — завёл директор.
Юрка заметил, как Володя качнул головой, будто сплюнул. Вскочил и, отодвинув Митьку, встал рядом с Юркой.
— Володь… гм… Ну что это? — засвистел с укором Пал Саныч.
— Пал Саныч, так же даже лучше! — заверил Володя.
— Гм… а, ну да. Так даже, да. Так лучше. Итак. Приготовились. Три. Два. Один. — И щёлкнул камерой.
Примечания:
(1) — Немедленно извинись перед дамой (нем.)
Глава 17. Прощальный костёр
После спектакля небо прояснилось, так и не разродившиеся дождём тучи унесло на восток, а по всему лагерю из колонок полилась музыка. Добрые, светлые и лирические детские песни из кинофильмов и мультфильмов звучали во время и после обеда, замолчав только перед самым началом линейки, чтобы дать старшему пионервожатому Славику скомандовать:
— Лагерь! Внимание! На торжественную линейку, посвящённую закрытию смены, шагом марш!
Нарядные, в белых рубашках, красных галстуках и пилотках, отряды стройными колоннами по трое двинулись на площадь. Первый возглавляли две девушки: веселая, как никогда красивая Ира Петровна и командир отряда Маша. А очень ответственную миссию, нести знамя отряда, доверили Юрке.
Гордый, причёсанный и опрятный, в белых перчатках, Юрка жаждал поскорее увидеться с Володей — его никогда не удостаивали такой чести, он никогда не надевал перчаток, никогда не шёл впереди колонны и никогда так не гордился собой. Заняв своё место на линейке, Юрка уставился на пятый отряд, который ступил на площадь, замыкая длинную цепочку идущих. Приятное тепло разлилось в груди, когда он заметил трогательно взволнованного Олежку, чьи стиснувшие знамя руки заметно дрожали. Юрка переметнул взгляд на не по-детски серьёзную Алёну, которая в спектакле играла маленькую девочку — Галю Портнову, а на деле являлась командиром отряда. И очень надолго взгляд задержался на торжественно-серьёзном лице Володи. Юрка легонько кивнул ему, когда тот, заметив его, чуть приподнял брови и улыбнулся.
Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь редкие облака и листву деревьев, сквозь листочки на Юркиной яблоне, падали на украшенную флажками площадь. Зина Портнова, чистая и белая, строго взирала с пьедестала на построенных буквой «П» пионеров. За ней на флагштоке гордо реял флаг лагеря — красная ласточка на фоне лазурного полотна. А над головой в чистом небе белые зонтики парашютов опускались по синеве вниз. Вдалеке, почти у самого горизонта, сбросивший парашютистов самолет чертил белую полосу, похожую на размах ласточкиных крыльев на флаге.
— Внимание, лагерь! Равняйсь! Смирно! — выкрикнул Славик. — Вольно! Командирам отрядов приготовиться и сдать рапорт!
Маша, а за ней командиры всех остальных отрядов выстроились перед трибуной, на которой стояли Пал Саныч и Ольга Леонидовна, и стали по очереди выходить из строя, сдавать рапорты.
— Товарищ председатель дружины, первый отряд на линейку, посвящённую закрытию второй лагерной смены, построен, — вскинув руку в пионерском салюте, чётко и громко произнесла Маша. — Рапорт сдала командир первого отряда Сидорова Мария.
— Рапорт принят, — отсалютовав, ответил старший пионервожатый.
Когда все рапорты были сданы, а открывший линейку директор закончил свою речь, слово передали Ольге Леонидовне. Она говорила куда искреннее, чем на открытии смены, но год от года завершала свою речь одними и теми же словами:
— Ласточка — птица, которая каждый год возвращается из тёплых краёв в родное гнездо… — Это была аллюзия на возвращение пионеров в лагерь — что они обязательно вернутся сюда в следующие смены.
Старшая воспитательница с улыбкой на губах окинула непривычно ласковым взглядом пионеров. Она обращалась ко всем без исключения, но Юрка знал: он сюда больше не вернётся.
По грампластинке зашелестела игла, из колонок, скрипя и фальшивя, зазвучала знакомая с детства каждому советскому человеку мелодия — гимн пионерии. Руки всех присутствующих взметнулись в пионерском салюте. Юрка смотрел на спуск флага и пел со всеми: «Взвейтесь кострами, синие ночи».
Он продолжал считать эту песню бессмысленной и высокопарной, но теперь уяснил другое: важность этого гимна была вовсе не в словах, а в сплочении. Пение гимна должно было объединить всю от мала до велика «Ласточку». И пели действительно все: старые, по мнению Юрки, коммунисты, молодые — комсомольцы, юные — пионеры и малыши-октябрята из пятого отряда, а с ними их вожатый Володя. Он стоял напротив, смотрел на Юрку и улыбался — ласково, но грустно. Юрка ненароком подумал, что Володя и вовсе разучился улыбаться без грусти — и от этой самой особенной и доброй в мире улыбки у Юрки защипало глаза.
Он устал думать о расставании, устал горевать. Красные после полубессонной ночи глаза резало, напряжение после спектакля и усталость давали о себе знать. А погоде, будто вопреки всякой грусти, прибавили яркости, но она вовсе не радовала Юрку. Погода будто призывала наслаждаться последним днём, как бы говоря ему: «Такого больше никогда не будет».
«И правда не будет», — согласился Юрка. Следующим летом он не поедет в пионерлагерь, он больше не будет петь этот гимн и больше никогда не наденет этот галстук. Не счесть, сколько раз Юрка надеялся, что повязывает его в последний раз, — чем старше становился он, тем ненавистнее становилась для него она, эта удавка. Юрка со средних классов не испытывал гордости от ношения пионерского галстука и, только представлялся случай, старался избавиться от него, чтобы все думали, что Юрка взрослый. А когда он на самом деле стал взрослым, всё перевернулось вверх дном. Наступило сегодня, день, когда с давящей грустью он понял, что не вернётся в пионерлагерь из-за той самой взрослости, к которой когда-то так стремился. Вожатым он не станет из-за поведения и оценок, и шанса хотя бы отчасти вернуться в детство уже не будет. Его детство кончилось.
Оно ушло не тогда, когда Юрка снял галстук и забросил игрушки, и даже не тогда, когда впервые столкнулся с несправедливостью и позволил забрать у него музыку. Детство кончилось недавно — этим летом в «Ласточке», когда он встретил Володю. Любовь поглотила его всецело, со всеми мыслями и эмоциями, отключила органы чувств, да так, что Юрка не услышал — он-то с его-то слухом, — как тяжёлая дверь в детство, лязгнув, с грохотом захлопнулась за спиной.
Стоя на лагерной площади, на последней в его жизни пионерской линейке, Юрка понял, что с этих пор он больше не сможет её открыть, хотя будет знать, где ключ и что этот ключ такое. Детство — время, когда жизнь понятна и проста, когда есть чёткие правила, когда есть ответ на каждое «почему» и «что будет, если». В простоте и понятности и есть ключ к детству. А Юрка перестал быть понятным самому себе, когда полюбил. Он столкнулся с вопросами, ответы на которые не сможет дать никто. И ни к кому нет доверия, даже к родителям, даже к докторам вроде тех, к которым хотел обратиться Володя.
Теперь-то ему стало ясно, зачем взрослые идут в пионервожатые, почему столь искренне поют «Синие ночи» и гордо носят галстуки и пилотки — всё для того, чтобы оказаться пусть не в самом детстве, но хотя бы очень-очень близко. А Юрку сюда больше не пустят ни вожатым, ни отдыхающим.
Впервые за пять лет он запел со всей искренностью: «Клич пионеров — всегда будь готов» — и флаг опустился.
Линейка закончилась, из динамиков разнеслись нежно-грустные слова песни из Юркиного любимого фильма «Пассажир с экватора». «Кто тебя выдумал, звёздная страна?» — пела Елена Камбурова, пока отряды собирались кучками. Только отдал Ире Петровне белые перчатки, Юрка сразу отошёл от своего и отправился к тайнику у недостроя, оглядываясь по сторонам — не следит ли опять за ним Маша или Пчёлкин, но октябрятам и пионерам на площади было не до Юрки.
Он спускался по аллее пионеров героев к перекрестку, где даже издалека виднелась нетронутая любимая «В» в яблоке. Юрка думал об этой «В» и об этом «В», и тут Володя, лёгок на помине, догнал его.
— Юра! — он подошёл к нему, слегка запыхавшийся. — Ты куда?
— Я… — замялся Юрка. На самом деле он хотел снова пойти побаловаться папиросами, но вспомнил, как обещал Володе, что больше не будет. А потом вспомнил и о том, что сам же нарушил это обещание. Но в этот раз обманывать Володю казалось Юрке совершенно неправильным, и он признался: — Иду достать пачку папирос из заначки.
— Юра! — осуждающе протянул Володя. — Ты же…
— Да я помню, что обещал больше не курить. Поэтому я сейчас пойду, достану её и выброшу! Честно.
Володя одобрительно кивнул, покачал головой и хмыкнул:
— Ну… Молодец. — И резко сменил тему: — Совсем не верится, что завтра мы уже разъедемся, правда?
Юрка нахмурил брови:
— Не надо. Я не хочу ни говорить, ни думать об этом. Совсем.
— Ладно. Тогда сразу к делу. Я тут вспомнил, как после последнего звонка наш класс заложил под деревом в школьном дворе послание для будущих выпускников…
— Капсула времени? И что вы там написали?
— Рассказали о нашем времени, о наших целях, о том, что мы делаем для строительства коммунизма и что делают другие. Завещали помнить подвиги советского народа. Но я не про послание от нашего выпуска хочу поговорить. Давай оставим своё такое же?
— Будущим строителям коммунизма?
— Нет, — усмехнулся Володя. — Конечно, себе.
— Будущим себе? — Юрка воодушевился. — Это будет здорово, но я совсем не знаю, что написать.
— Даже не обязательно письмо, просто памятные вещицы… Например, сценарий спектакля — мою тетрадку с записями… Подумай, что ещё можно? Мы положим всё это в капсулу, а потом, лет через десять, встретимся здесь и вскроем. Представь, как будет интересно совсем взрослыми, можно сказать, состоявшимися людьми держать в руках вещи из смены, когда мы были вместе в «Ласточке». Какая хорошая память об этом лете!
— Да, что-нибудь важное для нашей… дружбы? Для нас… Ноты! — сообразив, воскликнул Юрка. — Я могу положить туда ноты «Колыбельной»! Может быть, через десять лет это всё ещё будет важным.
— Конечно будет! Особенно когда ты станешь пианистом, — Володя хитро сощурился. — Но всё равно ты ещё подумай, что можно там оставить, а мне бежать пора.
— Но где и когда? — спросил Юрка, понизив голос. Они стояли на аллее одни, но ему было тревожно — вдруг кто-нибудь шпионит в кустах? — Вечером? Давай смоемся с костра — там будет такая суматоха, что нашего отсутствия никто не заметит…
— Да, скорее всего, на костре — у меня ещё дел выше крыши, — в тон ему, почти шёпотом ответил Володя. — Но лучше не сбегать, я попробую отпроситься, если получится.
— Но где, Володь?
— Ива, — шепнул он. — Мы подойдём к броду через лес.
— Ночью был дождь, река, наверное, разлилась.
— Проверишь? Мне сейчас бежать надо, на ужине встретимся. И смотри, не забудь вечером принести вещи для капсулы.
— Я не забуду, — пообещал радостный Юрка — они проведут этот вечер вдвоём!
***
Как скоротать время? Чем заняться до вечера? Как до него дожить? Несправедливо — время, вещь, драгоценнее которой для Юрки ничего не было, приходилось тратить впустую, пытаясь увлечь себя любой ерундой, лишь бы не думать о расставании. Собирать сумку было ещё рано, к тому же сборы заняли бы не больше получаса — Юрка привёз с собой не так много вещей. Пройтись по лагерю, попрощаться с «Ласточкой», а потом проверить реку?
Размышляя, что положить в капсулу времени, Юрка отправился гулять. Смотрел по сторонам и думал, но только его взгляд падал на до боли знакомые места, он сразу терял мысль. Вот кинозал, с которым было связано так много, вот щитовые в зелёных зарослях сирени, вот карусели, недавно тонувшие в белом пуху одуванчиков, а теперь снова укрытые зелёно-жёлтым покрывалом. Спортплощадка — вокруг суетились люди: кто-то обменивался адресами, по старой традиции записывая их шариковыми ручками прямо на пионерских галстуках, кто-то сидел в обнимку, прощался. Несмотря на толкотню, здесь царил необычный для пионерского лагеря покой. Ребята выглядели притихшими и печальными, говорили негромко, ходили, а не бегали. «Наверное, силы для костра берегут», — хмыкнул Юрка, но спокойно стало и ему. Только одно настораживало — с окончания линейки он ни разу не встретил Машу. Оглядываясь, Юрка в течение всей прогулки не увидел её силуэта вдалеке и не услышал голоса. «Может, что-то задумала?» — с тревогой в голосе вслух прошептал Юрка и отправился дальше.
Со скамеек у корта доносились звуки музыки — там стояло то самое радио, которое они с Володей брали в свои походы. Радио перебивало звучащую из лагерных колонок песню, а столпившиеся вокруг ПУКи, Митька, Ванька и Миха поочередно выкручивали ручки, чтобы избавиться от помех. Юрка провёл рукой по рёбрышкам металлической сетки корта, легонько толкнул её, сетка звякнула. Он даже не вспомнил, как в середине смены здорово отыграл в бадминтон, злясь на Володю после разговора о взрослых журналах.
«Время пройдёт и…ы забудешь всё, что…ыло с тобой у …ас. С тобой…» — шипя и прерываясь, доносилась из магнитофона песенка из «Весёлых ребят», которая Юрке уже оскомину набила.
— Юра! Конев, иди к нам! — замахала Полина руками. — Давай мы и тебе на галстуке что-нибудь напишем!
Юрка подумал — ну а почему бы и нет? Пусть будет от них память! Снял галстук, протянул девчатам, они в ответ дали ему свои и поделились ручкой.
Юрка, не задумываясь, написал на каждом, не разбирая, где чей: «Спасибо за лучшую смену в „Ласточке“. Конев, вторая смена 1986 года». Но вдруг его кольнула совесть — девчонки ему что-то выводили, старались, сочиняли.
— Что написать ему, Поль? — спросила Ксюша.
— Я написала: «Вдохновения нашему пианисту!»
— Тогда я напишу: «Лучшему подвожатнику. Так держать!»
Юрка засмущался. Он заметил, что за эту смену ПУКи очень изменились. Или изменился всё же сам Юрка, а девчата были такими всегда? Вдруг они перестали казаться занозами и змеями, ну разве что самую малость. И Юрке подумалось, что надо спросить у них хотя бы номер школы, в которой учатся, ведь они тоже живут в Харькове. И у Ваньки с Михой спросить, и у Митьки.
Он и спросил.
— В тринадцатой, — почти хором сказали девчата.
— О, а мы в восемнадцатой, — услышав их, обрадовался Ванька, — тоже Ленинский район! Недалеко!
— Правда? Да это же район ЮЖД, можно будет как-нибудь погулять вместе! У вас есть телефоны?
Юрка сдержался, чтобы не присвистнуть — нет, ПУКи действительно изменились! Раньше они нос воротили от Ваньки и Михи, а сейчас, кажется, даже заигрывают.
— Кстати, Юр, ты мне один адрес обещал, — подмигнув, протянула Ксюша.
— Кого? — вклинился Миха.
— Чей? — поправил его Ванька.
— Вишневского, — хмыкнула Ульяна, а Ксюша насупилась.
— Ну… у меня есть, — заявил Митька, похлопав себя по карману. — С собой… Да. И телефон, — добавил он, видя замешательство на лицах ребят.
Митька в последний день смены явно осмелел — только закончил диктовать Ксюше адрес, как отвёл Ульяну в сторону и зашептал ей на ухо что-то такое, отчего та принялась улыбаться и млеть.
— Смотри-ка, Поль, — Ксюша лукаво улыбнулась и кивнула в сторону парочки.
Предвидя какой-нибудь нахальный выкрик со стороны Ксюши, Юрка проявил мужскую солидарность и решил её отвлечь. Вот только чем?
— Кстати, Ксюш, ты не знаешь, где Маша?
Юрка мигом сообразил, что может убить двух зайцев одним выстрелом: и Митьке подсобить, и получить ответ на мучивший вопрос.
— А что, уже соскучился? — ухмыльнулась Змеевская. — А вы с ней случайно не того?
— Что?! Я с ней? — вспыхнул Юрка. — Да никогда!
— Да ладно тебе. Вы же всё время вместе.
— Да я только рад, что её нет. Не представляешь, как заколебала!
— Ну-ну, «мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой санитары»? Видно ведь, что…
— Мы видели Машу на площадке для костра, — негромко произнесла Поля, перебив Ксюшу.
Но Змеевская, очевидно, собиралась поддеть Юрку ещё раз и снова, хитро прищурившись, открыла рот.
Но и на этот раз её прервали. С площадки, где девочки из пятого отряда под контролем Лены играли в бадминтон, донёсся до боли знакомый детский голос:
— Ты ведь что-то недоблое опять плидумал!
«Ну вот, — подумал Юрка, — звонкого „р“ как и не бывало!»
Прямо по корту, мешая девочкам играть, путаясь между ними, несся Пчёлкин, а его догонял Олежка.
— Эй, Юла! — завидев Юркину компанию, Олежка бросился к ним и чуть не врезался в Ваньку. — Юла! Я видел, как Пчёлкин стылил с кухни спички! — запыхавшийся Олежка выглядел очень обеспокоенным.
Но Пчёлкина уже и след простыл, а к их компании подкатился жующий что-то Сашка и сердитая — руки в боки — Лена.
— Что опять случилось? — спросила вожатая у Юрки.
Он пожал плечами:
— Олежка говорит, что Пчёлкин снова диверсию задумал, спички с кухни украл.
Лена закатила глаза и вздохнула:
— Ну проказник! Заколеб… — начала она и замолкла на полуслове. Но под лукавыми взглядами ребят добавила: — И в последний день покоя не даст!
Юрка ухмыльнулся:
— Ему бы в инженеры-конструкторы податься, вечно что-то мастерит, Самоделкин.
— Лишь бы его самоделки ничего ему не оторвали! Юр, сходи, пожалуйста, за Володей, скажи ему, а? Я тут отряд не могу бросить.
— А где он? Почему ты одна с детворой?
— Он в лесу, помогает площадку для костра готовить.
Юрке не хотелось идти за ним. Перед смертью не надышишься, а рядом с Володей дыхание собьётся окончательно: не вспомнишь потом, как это — дышать. К тому же народу там собралось много, да ещё и эта шпионка Маша явно крутилась возле него… И что же Юрке останется — опять только смотреть на него, как было все эти дни? А сегодня, в последний день смены, вконец замучиться от мыслей о разлуке? Нет, ему так только тяжелее. Но Лене-то отказать нельзя!
— Кстати, а почему вы, здоровые лбы, сидите тут, вместо того чтобы помочь вожатым делать костёр? — нахмурилась Лена.
Она так сильно напомнила Иру Петровну, когда та не в духе, что Юрка даже растерялся. Он и не ожидал, что она тоже может быть по-вожатски строгой.
— А нас никто и не звал, — виновато промямлил Миха.
— Разве помощь нужна? — удивился Ванька.
Юрка заметил боковым зрением, что Митька с Ульяной, пытаясь удрать, пятятся назад, в кусты.
— Помощь всегда нужна! Марш на костёр, — рявкнула Лена и крикнула вдогонку удаляющейся компании: — И Володе передайте про Пчёлкина!
Юрка твёрдо решил, что не пойдёт на костёр. Объяснился с ребятами и направился к тропинке, ведущей к реке. Но вдруг, повинуясь внезапному порыву, вернулся к Олежке, положил руку ему на плечо и сказал:
— Ты большой молодец! Я верю, что из тебя получится отличный пионер, а потом — лучший комсомолец!
Олежка расплылся в широченной, гордой улыбке и заявил:
— Спасибо, Юла! А из тебя получится отличный фолтепианист! Я тоже в тебя велю! Обещай, что не блосишь музыку, а я тогда пообещаю, что не буду как ланьше лениться на занятиях с логопедом, а буду сталаться изо всех сил!
— Ладно, обещаю!
— И я обещаю!
Юрка подмигнул ему, потрепал по волосам и пошёл к реке.
Вышел с кортов и не торопясь отправился вниз по дорожке, ведущей к пляжу. В голове было пусто, на душе — почему-то тихо. Юрка будто замер и онемел изнутри, но это состояние ему нравилось. Он просто брёл через подлесок, шагал по квадратным плитам.
Впасть в отчаяние ему не давала надежда. Яркая и тёплая, она горела в нём, как факел в кромешной темноте. Юрка был уверен — они обязательно встретятся. И пусть это случится уже не в летней «Ласточке», а в сером и пыльном городе. Да где угодно, ведь главное — с Володей! И Маши там не будет, и никто не запретит Юрке быть рядом так, как он того хочет.
Когда дорожка из серых бетонных плит закончилась, перед Юркой открылась узкая песчаная тропинка, недлинная, метров десять, и ровная. Он спустился по ней на пляж. Свернув к лодочной станции и собираясь сократить путь до ивы, Юрка не смог пройти мимо памятного места. Он отодвинул деревянную калитку, скрылся в складском помещении и вышел через него на скрипящий под ногами пирс. На воде покачивались лодки. Юрка устремился к той самой, в которой они с Володей прятались от дождя. Казалось, что это случилось целую вечность назад, но до чего же отчётливо помнился тот поцелуй. Юрка коснулся кончиками пальцев губ — от воспоминаний их будто согрело тёплым дыханием.
Чтобы развернуться и уйти со станции, потребовалось сделать над собой усилие. От мыслей, которые нахлынули на него здесь, было одновременно и сладко, и больно. Вот, что хотелось оставить в капсуле времени — все эти моменты: лодку под брезентом, поцелуи в занавесе, Володины тёплые слова, его радостную улыбку и тихие, но такие честные признания… Оставить, закрыть крышкой и закопать в землю, чтобы не сомневаться, что сохранится и не забудется. Чтобы через десять лет, встретившись вновь, достать всё это и снова оказаться тут — в последнем лете уходящего детства.
До ивы Юрка добрался без проблем — ночной дождь, вопреки опасениям, не намного поднял уровень воды в реке, но, чтобы перейти брод, Юрке пришлось высоко задрать шорты. Земля под ивовым куполом была сырая, потому что редкие лучи, пробивающиеся сюда, ещё не успели её прогреть и высушить.
Время близилось к ужину, но Юрка не хотел возвращаться. Хотел сидеть здесь один, совсем один, и незряче смотреть на реку. Он с изумлением заметил, что в ней поразительно много движения: ленивое течение, плавные перекаты волн и яркие вспышки вечернего солнца на них. Он думал, что всё это будто бы не хаотично и бессмысленно. Гадая, как определить системность и взаимосвязь волн в течении реки и какой тут вообще может быть смысл, Юрка остался на берегу до самого горна. Но потом всё же поднялся с земли и решил вернуться — обещал же Володе сообщить.
Пока перебрался обратно через брод и дошёл до лагеря, новый звук горна оповестил о конце ужина. Юрка бросился к столовой. В выходящей на улицу толпе заметил Володю — тот, окруженный мальчишками из своего отряда, оглядывался по сторонам, а увидев Юрку, махнул ему рукой.
— Держи, — Володя протянул ему два пирожка с маком. — Почему на ужине не был?
Юрка сглотнул слюну — до этого он и не замечал, что нагулял такой аппетит.