В ее словах не было ничего волшебного, по значению они ничем не отличались от того, как сказал он. Но ей хотелось его мучить, медленно, в знак мести за ее раздражение. Только зачем? В тот день она была уверена, что он до сих пор (после четырех лет социальной терапии!) не умеет читать социальные сигналы. А сейчас, вдали от него, вдали от того момента, она осознала, что с тем же успехом могла бы воспринять его смех за попытку поднять ей настроение, или игривость, с какой любой нормальный восьмилетка будет общаться со своей вспыльчивой мамой. И как она тогда не заметила, что его описание дороги как «древесного тоннеля на американских горках» было проявлением творческого начала? Возможно ли, что все черты, которые она воспринимала как остатки аутизма, были не более чем незрелостью, присущей детям, которую большинство мам считают то очаровательной, то раздражающей, в зависимости от настроения? Только вот Элизабет – из-за прошлого Генри, из-за того, что она всегда была такой уставшей, – злилась от всего, что он делал.
На дорогу выскочила белка, она легко уклонилась. Она привыкла к зверушкам здесь, видела по меньшей мере по одной в день прошлым летом. Собственно, именно тут, прямо за поворотом олень заставил ее принять решение бросить ГБО за несколько часов до взрыва. Она ехала домой после утреннего сеанса, вся поглощенная мыслями о демонстрантах, их угрозах, ее ссоре с Китт, отчего слишком поздно заметила оленя, и ей пришлось затормозить о камни на обочине, что повредило балансировку колес. Машину стало шатать на дороге. Приехав с Генри в лагерь, она задумалась, когда же у нее будет время загнать машину на сервис, особенно учитывая тот факт, что она два часа изучала пожары в камерах ГБО на листовке демонстрантов, прежде чем сделала вывод, что правила Пака (только хлопковая одежда, никакой бумаги, никаких металлических предметов) необходимы, чтобы предотвратить аналогичные происшествия. Она посмотрела на расписание на тот день, висевшее на стене:
7:30 – Выехать на ГБО (Г завтракает в машине)
9–10:15 – ГБО
11–15 – Лагерь (купить продукты, приготовить Г обед)
15:15–16:15 Речь
16:30–17 Упражнения по удержанию взгляда
17–17:30 – Д/з по определению эмоций
17:30 – Выехать на ГБО (Г обедает в машине)
18:45–20:15 ГБО
21–21:45 – Дома, сауна, душ
Выискивая пробел в расписании, она впервые подумала, как такой график должен выматывать Генри еще сильнее, чем ее саму. Она не могла вспомнить, когда он в последний раз ел за столом, а не в машине по дороге на одну или другую процедуру. Все, от занятий по развитию речи и ортопеда до интерактивного метронома и нейронной обратной связи, каждый час без сна был расписан, занят отработкой речи, письма, зрительного контакта – всего того, что тяжело ему давалось. И Генри никогда не жаловался. Просто делал, что говорят, прогрессируя день за днем. А она не замечала, как это само по себе потрясающе для ребенка, она думала только о жалости к себе и злобе на него за то, что он не был таким ребенком, о каком она мечтала: общительным малышом, любящим обниматься, с хорошими отметками и кучей друзей, то и дело зовущих его поиграть. Она обвиняла Генри за аутизм и за ее слезы, расследования и постоянные разъезды, вызванные им.
Она снова посмотрела расписание и представила себе, что в нем ничего нет, кроме лагеря с 9:30 до 15:30. День без спешки, без опозданий, без криков, чтобы Генри, ради всего святого, перестал считать ворон и пошевелился. День, когда она сможет целый час ничего не делать, просто отдохнуть – вздремнуть, например, или посмотреть телевизор. И, что важнее, Генри сможет поиграть или покататься на велосипеде. Разве не это ему нужно, как неустанно твердили демонстранты и Китт? Она написала в блокноте: «Больше никакого ГБО!», и подчеркнула с такой силой, что ручка прорвала бумагу. Обводя слова в кружочек, она почувствовала вдохновение в каждом органе, зависла в состоянии невесомости, и поняла: ей пора остановиться. Остановить терапии, лечения, всю беготню. Остановить ненависть, обвинения, боль.
Остаток дня она провела в лености. Она позвонила речевому терапевту и отменила занятие (даже успела за два часа до назначенного времени и избежала штрафа). Она забрала Генри из лагеря в обычное время вместе с остальными детьми, наверное, в третий раз за все время. Они поехали прямиком домой и вместо того, чтобы заниматься развитием зрения и социальных навыков, она разрешила ему плюхнуться на диван с миской органического мороженого на кокосовом молоке и смотреть что угодно (в пределах разумного: только каналы Дискавери и Нейшнл Джеографик), а сама изучала правила по отмене других посещаемых им занятий – как же их было много! – и отправляла одно письмо за другим с требуемым сообщением.
Единственная сложность оставалась с «Субмариной Чудес». Она оплатила сразу сорок сеансов, чтобы получить скидку, а в «Правилах и условиях соглашения» не было ни слова о возврате средств. Более того, в случае отмены в день сеанса списывалась полная сумма. Сотня долларов, выброшенная на ветер. Это ее взбесило (был у нее пунктик по поводу бесполезной траты денег). Это не заставило ее передумать, но терзало ее, сдувая радость по поводу того, как она все прекращает. И это привело к Ошибке #1, первой в череде решений и действий, в конечном счете приведщих к гибели Генри: она позвонила Паку (вместо того, чтобы написать письмо), чтобы попробовать договориться о расторжении договора хотя бы с частичном возвратом. Как ни странно, по телефону в ангаре никто не ответил, даже обычный автоответчик. Она повесила трубку и как раз собиралась набрать Паку на мобильный, но тут зазвонил ее собственный телефон.
Посмотри она на номер, она бы не ответила. Но она этого не сделала (Ошибка #2). Она предположила, что это Пак перезванивает, и ответила: «Привет, Пак, как хорошо, что ты перезвонил. Я…» Тут ее перебила Китт: «Элизабет, это я. Послушай…» На этот раз перебила она: «Китт, я сейчас не могу разговаривать». Элизабет собиралась уже повесить трубку, но Китт сказала: «Подожди, пожалуйста. Знаю, ты злишься, но это была не я. Я не звонила в Службу защиты детей. Понимаю, ты мне не веришь, поэтому я весь день провела в интернете и звонила всем подряд. Я знаю, кто это сделал».
Элизабет подумала было сделать вид, что не услышала, и повесить трубку. Но любопытство взяло верх и она – Ошибка #3 – продолжила слушать о том, как Китт прошерстила все форумы по аутизму и сумела найти, кому так не нравилась растущая воинственность их группы. А также о том, как она сумела зарегистрироваться на форуме демонстрантов и обнаружить там сокровища в виде угроз Гордой Мамы Аутиста, ее жалоб на опасное «так называемое лечение» Элизабет, плана демонстраций у «Субмарины Чудес» и, наконец хвастовства, как она позвонила в Службу защиты детей на прошлой неделе.
Элизабет молча все это выслушала, потом сухо поблагодарила Китт, повесила трубку и вернулась к особому блюду, которое она готовила на ужин, любимому блюду Генри: пицце с фальшивым «сыром» (тертой цветной капустой) на домашнем тесте из кокосовой муки. Но когда она уже укладывала кусочек на красивую фарфоровую тарелку, которые она достала для их домашнего ужина, ее руки дрожали от злости и ненависти. Она знала, что та женщина ненавидит ее. Конечно, это было не слишком приятно, но то, что вся группа сговорилась за ее спиной и планировала унизить ее, буквально жгло. Унижало. Она представила себе, как женщина с серебристыми волосами, сплевывая яд, рассказывает о ее «жестоком обращении» Службе защиты детей, не думая о том, как это разрушит ее жизнь или жизнь Генри, лишь ликуя, что остановит Элизабет любой ценой. И что она подумает, если Элизабет не приедет сегодня вечером? Достанет шампанское? Откупорит бутылку и выпьет за успех кампании по уничтожению злостного истязателя детей?
Нет. Сегодня она обязана поехать. Она не может позволить этой ненавистной, надменной, так называемой Гордой Маме Аутиста, подумать, что она победила. Элизабет не может позволить этой странной женщине испытать удовлетворение от того, что нападки пристыдили ее и она спряталась. Более того, звонок Китт проткнул ее пузырь веры в лучшее, она стряхнула леность и поняла: отменять все направо и налево по сиюминутной прихоти, не посоветовавшись с учителями Генри – это безрассудно, безответственно и просто напросто самоуверенно. А отменять ГБО сегодня вечером, без надежды вернуть деньги – какой в этом смысл? От ГБО вреда не будет. Она уже заплатила эту сотню долларов, почему не съездить на еще один сеанс? Завершить день, еще одна поездка, осознание, что это последняя, может обострить предвкушение и привнести ощущение завершенности. Она даже может не присутствовать на сеансе, попросить других приглядеть. Китт так уже делала, когда ей было плохо. А сегодня и она могла бы так сделать и пойти, например, к ручью, обдумать все в полном покое и убедиться, что приняла правильное решение. И что лучше всего, она предстанет перед этой женщиной с серебристыми волосами. Сообщит, что узнала все о ее планах, о ее звонке в Службу защиты детей. Скажет ей остановиться, а то иначе уже на нее будет отправлена жалоба с обвинением в травле.
Элизабет посмотрела на стол, уже накрытый на двоих, на хрустальный бокал рядом с бутылкой охлажденного вина, и скользнула лопаткой под кусочек пиццы на тарелке Генри. Весь следующий год, каждую ночь, ложась спать, а иногда и просыпаясь по утрам, она будет прикрывать глаза и представлять себе параллельную вселенную, в которой она сделает то, что должна: встряхнет головой, поругает себя за то, что ее так заботит эта дура, которую она никогда больше не увидит, оставит пиццу на тарелке и позовет Генри обедать. В этой альтернативной реальности они пообедают дома, она выпьет вина, и потом они в обнимку сядут на диван и будут смотреть канал «Планета земля». В какой-то момент позвонит Тереза и сообщит о пожаре. Элизабет будет оплакивать друзей, целовать Генри в макушку и радоваться, что решила бросить – именно сегодня! А месяцы спустя при возвращении с суда над Рут Вайс по обвинению ее в убийстве, ее передернет при мысли, что она ведь чуть не поехала на тот последний сеанс, только чтобы насолить ей.
Но в той реальности, где она застряла, она не оставила пиццу на тарелке. Она подняла ее лопаткой и – Ошибка #4, Огромная Ошибка, то необратимое действие, которое предрешило судьбу Генри, о котором она будет сожалеть, которое будет вспоминать каждый день своей жизни, – сняла пиццу с красивой тарелки, переложила на бумажную тарелочку, которую можно было взять в машину, и позвала: «Генри, обувайся! Мы поедем на последний сеанс в “Субмарину”». Закидывая вещи в машину, она с болью подумала о красивой сервировке стола, отблесках на бокалах, и была уже готова повернуться и забежать в дом, но надменная улыбка той женщины, ее глупая серебристая стрижка-боб всплыли в сознании, терзая ее, и она этого не сделала. Просто сглотнула, сказала Генри поторопиться и постаралась думать о завтрашнем дне. Завтра все будет иначе.
В то же время она пыталась загладить нерешительность. Она привезла с собой вино и конфеты, чтобы отпраздновать у ручья. К половине десятого, когда они вернутся домой, она будет слишком уставшей для запланированных торжеств и не простит себе, если позволит этим презренным демонстрантам все испортить. Обычно она не позволяла Генри смотреть «Барни», который называла фастфудом для мозгов, и усаживала его подальше от иллюминатора с телевизором. Но в тот день, в качестве награды, она устроила так, чтобы он сидел рядом с ТиДжеем и смотрел. Она попросила Мэтта помочь Генри, но тот казался нервным, и она решила не навязываться, поэтому залезла и усадила его сама, прикрепила кислородный шланг к вентилю, надела ему шлем. Потом сказала Генри хорошо себя вести, хотела поцеловать его в щеку и взъерошить волосы, но он уже был в шлеме, так что она вылезла из камеры и ушла. Как выяснилось позже, тогда она в последний раз видела Генри живым.
Десять минут спустя, сидя у ручья и наконец пригубив вино, она подумала, как Генри отреагировал на то, что она не осталась на сеанс. Он ненавидел этот шлем, закашливался, твердил, что кольцо душит его, но все его лицо выражало облегчение. Он был счастлив. Спокоен. Целый час свободы от нее, матери, которая никогда не бывает довольна, все время ругается. Она отхлебнула еще вина и ощутила, как его кислая прохлада обжигает, а потом успокаивает ее загрубевшее горло. Элизабет подумала, как бы она хотела сорвать с него шлем, как только он выйдет, обнять его и сказать, что она его любит и скучала. Потом рассмеяться и добавить, что да, глупо скучать, когда они расстались всего на один час, но она все равно скучала.
Алкоголь помчался по артериям, наполняя поры теплом, щекоча словно оттаивающие изнутри пальцы, и она подняла глаза к небу, постепенно становившемуся темно-фиолетовым. Она задержала взгляд на пушистом облачке, похожем на клочок хлопка, идеально белом, как взбитая глазурь, и подумала, как завтра она сможет испечь капкейки на завтрак. Генри спросит, в честь чего это, а она рассмеется и ответит, что у них праздник. Она скажет, как редко это показывала, может, вообще никогда, но он ей очень дорог, она его обожает, и любовь и тревога за него свели ее с ума, а теперь у них начинается новая, гораздо более спокойная жизнь. Не идеальная, конечно. Идеального вообще ничего не бывает, но это не страшно, потому что у нее есть он, а у него – она. И может быть, она обмакнет палец в глазурь и намажет ему нос, просто чтобы сделать глупость, а он улыбнется, широкой детской улыбкой, с щелью между верхними зубами, с тонкой белой полоской там, где прорезался новый зуб. Потом она поцелует его в щеку, не просто клюнет, а прижмется губами к пухлой щеке и крепко стиснет его, и будет наслаждаться моментом столько, сколько он позволит.
Ничего из этого не произошло. Ни капкейков, ни поцелуев, ни нового зуба. Вместо этого она опознала тело своего сына, выбрала гроб и надгробный камень, была арестована за убийство, читала газетные статьи, обсуждавшие, отправить ее в сумасшедший дом или казнить. И вот она едет на угнанной машине туда, где он сгорел заживо по ее вине.
С ума можно сойти, если подумать, что именно она – при том, как она гордилась своим стремлением активно действовать во благо Генри, как ненавидела нерешительность и скупость, – стала причиной смерти Генри. Неужели она правда ожидала, что сможет победить демонстрантов, всего лишь съездив на еще один сеанс? Невозврат сотни предоплаченных долларов – выходит, ее сын умер за сотню баксов? Она ведь приехала туда, и демонстрантов уже не было на месте. Все сеансы тогда задерживались и кондиционер не работал – почему же она сразу не развернулась? И потом, когда она нашла сигареты и спички (кто-то курил! Рядом с чистым кислородом!), ей сразу надо было задуматься о пожаре. Проблема была в выпитом алкоголе или в головокружении от триумфа по поводу того, что демонстранты попали за решетку? Но ведь она уже предупреждала Пака, что они опасны, почему же полагала, что самое большее, на что они пойдут, это поджог, когда все разойдутся? Как могла недооценить, насколько далеко они зайдут ради своих целей?
Элизабет съехала на обочину и остановилась. Все это не имеет никакого значения. Нет никакой параллельной вселенной, не изобрели машины времени, которая могла бы вернуть ее туда. Всю эту неделю, когда все казалось совсем унылым и ей хотелось только одного – чтобы все побыстрее закончилось, она пыталась держаться, думая о том, что она мстит за Генри, предвкушала, как Шеннон уличит эту жестокую женщину, Рут Вайс. А теперь Шеннон отказывается выступать против демонстрантов. На что же теперь можно надеяться?
Она нажала кнопку, опускавшую верх в машине Шеннон. Забавно, в здании суда она мечтала, чтобы у нее была обычная легковая машина, но теперь поняла, насколько удобнее машина с откидным верхом. Меньше шанс напортачить. Она ожидала, что здесь будет прохладнее, на высоте холмов, отделявших Бухту Чудес от Пайнбурга, но влажность быстро одолела ее. Она отстегнулась и принялась раздумывать, сдвинуть сиденье вперед или назад. С одной стороны, опасно придвигаться слишком близко к подушке безопасности, с другой стороны, если сесть подальше, больше шансов вылететь из машины при аварии. Она решила оставить сиденье, где есть, и снова пристегнулась: ее бесил писк машины при езде без ремня.
Все готово, пора, но она задумалась. Она так много не просчитала. А если все это не сработает? А если сработает, но Шеннон все так же будет выгораживать ее и настаивать на своих жутких инсинуациях про Виктора и царапины? А если Эйб, за неимением ее, решит обвинить Пака? Может, ей стоит…
Элизабет зажмурилась и потрясла головой. Надо покончить со всей этой ерундой и действовать уже, черт побери. Правда в том, что она – трусиха. Ее сковывала нерешительность, она не доверяла собственным инстинктам и прятала свою трусость под маской осторожности. Поэтому Генри и погиб: она знала, что надо прекратить сеансы ГБО, но боялась и выжидала, словно чтобы убедиться, что ничего не забыла, составить этот дурацкий список за и против, предусмотреть все варианты. Она причиняла боль собственному сыну, жестоко с ним обращалась, заставила его поверить, что она его ненавидит, запихнула в комнату, где он сгорел, в то время как сама пила вино и ела леденцы один за другим. Пора было действовать, она знала, что должна сделать, знала это весь год, безо всяких за и против, без анализа, без раздумий.
Элизабет ухватилась за руль и тронулась. В пальцах чувствовалась пульсация, она с напряжением крутила руль, чтобы не врезаться в ограждение и деревья вдоль дороги. Показался ярко желтый знак «Осторожно», значит, нужное место прямо впереди. Когда она ехала там впервые, ей было очень странно поворачивать. У нее сложилось ощущение, что ей хочется оказаться на краю скалы, немного постоять, полюбоваться, подумать и прыгнуть. Она видела изгиб, внезапное прояснение среди деревьев, где покореженное ограждение наклонялось, словно трамплин в пустоту, и ей подумалось, как легко было бы просто поехать вперед и улететь в небо.
Она замедлилась, чтобы вписаться в поворот, и увидела его прямо перед собой. Она опасалась, что уже все починили, но нет. Вмятина в ограждении. Серый металл лежал плоско, как парковочная площадка. Яркий свет солнца бил точно туда, как прожектор, привлекая и маня ее. Она нажала кнопку, чтобы отстегнуть ремень, почувствовала стук сердца в запястьях, под коленками, в висках. Она вдавила газ в пол. И тут она это увидела. Прямо за поворотом круглое пушистое облако с черной точкой посередине, точно как то, которое она показала Генри прошлым летом, а он рассмеялся и сказал: «Похоже на мой рот без одного зуба!» Она тогда удивленно засмеялась в ответ – оно действительно походило на его рот – подняла его высоко-высоко, крепко обняла и поцеловала в ямочку на щеке.
Перед облаком жара и солнце создавали переливы воздуха. Как невидимая занавеска в небе: звала, манила лететь, гореть. Она склонилась вперед, шины глухо простучали по ограждению, она успела на мгновение увидеть яркую, прекрасную долину внизу, мерцающую в солнечном свете.
Пак
Он ненавидел ждать. Неважно, чего ждать, пока вскипит чайник или когда начнется встреча, ожидание означало зависимость, показывало, что не все находится под его контролем. И редко это было настолько же верно, как сегодня, когда он застрял дома без машины, без телефона, не зная, где Янг. Когда они с Мэри все сожгли, делать стало нечего, поэтому они просто сидели в ожидании и пили ячменный чай. Точнее, он пил. Мэри налила и себе тоже, но не притронулась. Она таращилась в чашку, как на экран телевизора, иногда дула, гоняя рябь по янтарной жидкости. Он хотел даже сказать, что чай не горячий, уже час как остыл, но промолчал. Он понимал, что ей надо как-то разрядить гнетущую атмосферу ожидания, простого ожидания, и он сам бы сейчас с удовольствием ходил по комнате. Это одно из многих последствий паралича: катание в кресле взад-вперед не удовлетворяет болезненную потребность в движении, которую испытываешь в удушающие моменты вроде этого.
Когда в половине третьего Янг наконец вошла, на него нахлынула волна облегчения. Что она вернулась, что она одна, без полиции. (Он говорил Мэри, что бояться нечего, что Янг никогда их не выдаст, но, увидев тогда Янг, он понял, что вовсе не был так в этом уверен.)
– Ю-бо, где ты была? – спросил Пак.
Она не ответила, даже не взглянула на него, просто села с холодной решимостью, от которой у него в груди защекотала паника.
– Ю-Бо, мы волновались. Ты кого-нибудь встретила? С кем-то говорила? – сказал он.
Тогда она на него посмотрела. Будь у нее вид обиженный или испуганный, он бы с этим смирился. Закричи она, яростно и надрывно, он был к этому готов. Но эта женщина с пустым, как у манекена, лицом – со строгим выражением, неподвижным ртом, – эта не та женщина, что была ему женой двадцать лет. Его испугало ее лицо. Оно было столь ему знакомо, но сейчас он его не узнавал.
– Расскажи мне все, – сказала она. Ее голос был под стать лицу, ровным, без перелива эмоций. Теперь, когда интонации исчезли, он понял, как они были важны.
Он сглотнул и придал голосу спокойствие.
– Ты и так уже все знаешь. Ты же подслушала, как я рассказывал все Мэри, перед тем как сбежала. Куда ты поехала?
Янг не ответила, казалось, даже не услышала вопроса. Она уставилась на него, так что ему стало жарко, словно лазерный луч врезался ему в глаза и мозг.
– Посмотри мне в глаза и расскажи все. На этот раз правду.
Он надеялся, что она расскажет первой, что выплеснет гнев, выскажет, что именно она слышала, чтобы он мог подстроить свой рассказ. Но сомнений нет. Говорить она не собирается. Он кивнул и положил руки на стол: туда же, куда всего лишь прошлым вечером она бросила пакет из сарая, а он вынужден был на ходу придумывать правдоподобное объяснение. После сегодняшнего утра она наверняка поняла, что все это было ложью. С этого и надо начать.
– Вчера вечером я солгал, – сказал он. – Списки квартир в Сеуле были не для брата. Это для нас, чтобы переехать после пожара. Извини, что солгал. Я хотел защитить тебя.
Он ожидал, что она смягчится, увидев его раскаяние и беззащитность. Но ее глаза, наоборот, стали жестче, зрачки сузились до размера черной булавочной головки, отчего он почувствовал себя преступником. Он напомнил себе, что это его цель, чтобы она поверила, будто он – злодей, и продолжил рассказ из смеси правды и лжи, как и решил. Он рассказал, как позвонил риэлтору и выяснил, что переезд домой им не по карману. Он рассказал, как решился устроить поджог, чтобы получить деньги, и позвонил (с чужого телефона на случай, если будет расследование) в страховую, чтобы убедиться, что страховка покрывает поджог.
О демонстрантах рассказывать было проще – правду говорить всегда проще. И он постарался спокойно поведать о ходе того дня: как его раздражало бездействие полиции, как он пустил в ход план по созданию короткого замыкания при помощи шариков. Как он испытал временное облегчение, когда план сработал, но та женщина позвонила и угрожала вернуться и доставить еще неприятностей. Как он решил положить сигарету точно там, где она лежала в истории из листовок, чтобы обвинить их, доставить серьезные неприятности, и чтобы они держались подальше.
Он несколько раз пытался поймать взгляд Мэри и предупредить, чтобы она не возражала, но та все еще не отрывалась от полной чашки чая. Когда он договорил, повисло долгое молчание, потом Янг спросила:
– Ты ничего не утаил? Теперь это вся правда?
Лицо у нее было предельно строгое, но в голосе отчетливо слышались мольба и, сожаление, обернутое в отчаянную надежду. Он и хотел бы ответить, что конечно, нет, она же его знает, он не тот человек, который станет подвергать чужие жизни опасности ради денег. Но не стал этого делать. Есть вещи поважнее честности, даже в отношениях с женой.
– Да, это вся правда, – сказал он, убеждая себя, что это ради ее же блага. Если она узнает все, что произошло на самом деле, ее это уничтожит. Он должен ее защитить. Это его задача, его высший долг, как главы семьи: защищать свою семью во что бы то ни стало. Даже если ради этого любимая женщина должна будет считать его бесчувственным преступником. К тому же, он несет ответственность. Он создал план, чтобы подставить демонстрантов и обвинить их в поджоге. В тот день, зажигая сигарету, следя за дымком, поднимавшимся от красного кончика, он нервничал, его сердце бешено колотилось, когда он представлял себе, что чистый кислород течет всего в нескольких сантиметрах, но все равно продолжал, уверенный, что все продумал и ничто не может пойти не так. Гордыня. Худший из грехов.
Янг моргнула, быстро, словно сдерживая слезы, и спросила:
– Получается, это все ты? Ты все сделал, без чьей-либо помощи, никто больше не принимал участия?
Он заставил себя смотреть только на Янг.
– Да. Больше никто не знал. Я понимал, что это опасно, и не хотел больше никого привлекать. Я все сделал в одиночку.
– Это ты взял телефон Мэтта и позвонил в страховую?
– Да, – ответил он.
– Ты звонил риэлтору по поводу жилья в Сеуле?
– Да.
– Ты спрятал бумаги в сарае?
Он кивнул.
– Ты купил сигареты и спрятал их в жестянке?
Пак кивнул, кивал на все вопросы, сыпавшиеся градом, все быстрее, ощущая себя фигуркой с качающейся головой. Он занервничал: она спрашивала исключительно про то, о чем он солгал. Неужели она заманивает его в ловушку, задавая наводящие вопросы, как Шеннон в суде?
– И ты хотел, чтобы от сигареты начался пожар? Ты действительно стремился получить деньги по страховке, а не только подставить демонстрантов?
У него закружилась голова, словно он упал под воду и не мог понять, с какой стороны поверхность.
– Да, – только и сумел выговорить он. Тихо. Едва слышно, даже для него самого.
Янг закрыла глаза, лицо у нее было бледное и спокойное, ему пришло на ум сравнение с мертвецом. Не открывая глаз, она сказала:
– Я вернулась сейчас, надеясь, что возможно, ты будешь со мной честен. Поэтому я не стала рассказывать, что узнала сама. Я хотела дать тебе шанс рассказать все самому. Я не знаю, восхищаться мне или расстраиваться, что ты столько сил вкладываешь в сочинение такой запутанной истории, чтобы обмануть меня.
Казалось, в комнате совсем не осталось воздуха. Он пытался сделать вдох и подумать. Что она узнала? Что она может знать? Наверное, просто блефует, иначе быть не может. Она подозревает, только и всего, ему надо держаться своей версии. Молчание и отрицание.
– Я не понимаю, о чем ты. Я во всем признался. Что еще ты от меня хочешь?
Она открыла глаза. Медленно, словно занавес, который поднимают по миллиметру для пущего драматизма. Посмотрела на него.
– Правду. Я хочу услышать правду.
– Я уже рассказал правду, – он старался звучать оскорбленным, но слова доносились слабо, будто издалека, и из его губ вырывалось лишь эхо.
Янг сощурилась, словно принимая какое-то решение. Наконец она сказала:
– Эйб выяснил, кто позвонил в страховую.
У Пака начало жечь в глазах, он сопротивлялся желанию мигнуть, отвернуться.
– Звонивший говорил на чистом английском, без акцента. Это не мог быть ты.
Мысли завертелись на бешеной скорости, но он заставил себя не поддаваться панике. Отрицать. Надо все отрицать.
– Вероятно, этот человек ошибается. Нельзя ожидать, что человек, отвечающий на сотни звонков в день, будет год спустя помнить все голоса.
Янг положила что-то на стол.
– Я ездила к риэлтору, приславшему списки квартир в Сеуле. Она отлично их помнила. Сказала, нечасто люди хотят вернуться в Корею, и еще реже ей звонит молодая девушка.
Пак силой заставил себя не отводить взгляда от Янг, чтобы усилить негодование в голосе.
– И поэтому ты считаешь, что я лгу? Из-за того, что двое незнакомцев неправильно помнят голоса, которые слышали год назад?
Янг не ответила, не стала повышать голос, чтобы соответствовать ему. Тем же режуще-холодным тоном она сказала:
– Вчера вечером, когда я показала тебе эти бумаги, ты выглядел очень удивленным. Я подумала тогда, ты удивлен, что я обнаружила твой тайник, но это не так. Ты видел их впервые в жизни.
Пак покачал головой, но она продолжила: – Как и жестянку.
– Ты же сама знаешь, что она была у меня. Ты отдала ее мне в Балтиморе, а я…
– А ты положил ее в стопку других вещей, которые надо было вернуть Кэнгам, и попросил Мэри все отнести.
Пак ощутил страх, заползающий в каждый уголок тела, грызущий изнутри. Он ей этого не рассказывал. Откуда она узнала?
– Я им сегодня позвонила, – словно отвечая на незаданный вопрос, сказала она. – Мистер Кэнг вспомнил, как Мэри ему все принесла, и он еще сказал, что нам очень повезло с помощницей-дочерью, – Янг перевела взгляд на Мэри. – Конечно, они не знали, что она оставила себе жестянку с сигаретами. Никто этого не знал. До вчерашнего вечера ты думал, что жестянка осталась в Балтиморе.
По горлу поднялась едкая желчь, он сглотнул.
– Я действительно отдал вещи Мэри, чтобы она отнесла их Кэнгам. Но сначала я достал оттуда жестянку. Это я спрятал ее в сарае.
– Это неправда, – заявила Янг с неколебимой уверенностью в голосе, от которой у него скрутило живот. Если она блефует, то она феноменальная актриса. Но откуда она может это знать, не сомневаясь? Он сказал:
– Ты этого не знаешь. Ты пытаешься угадать, и ты ошибаешься.
– Тереза слышала, как ты говоришь по телефону в сарае, – сказала Янг, повернувшись к Мэри, которая не отрывала взгляда от чая, так крепко сжав кружку, что казалось, та сейчас лопнет. – Я знаю, что ты попросила прислать списки к подруге. Я знаю, что ты брала банковскую карточку отца. Я знаю, что ты прятала все в нижней коробке в сарае, – Янг перевела взгляд на Пака и повторила: – Я знаю.
Он хотел все отрицать, но слишком уж много деталей всплыло. Ему придется признать кое-что, чтобы сохранить правдоподобность.
– Ну ладно, списки ее. Это она хотела вернуться в Сеул, и она принесла показать их мне. Сейчас она испытывает вину, будто это запустило все остальные события, но план поджога придумал я. Поэтому я хотел взять на себя вину за все, полностью очистить ее. Ты это можешь понять?
– Я понимаю, что ты хочешь взять всю вину на себя, но у тебя ничего не получится. Я тебя знаю. Ты никогда бы не развел огонь поблизости от пациентов, даже маленький, даже под контролем. Ты слишком осторожный.
Он должен говорить, только чтобы она не произнесла те слова, которые он так страшится услышать.
– Я бы хотел, чтобы это было правдой, но я это сделал. Тебе придется с этим смириться. Я не знаю, как ты представляешь себе произошедшее, но у меня создается ощущение, что ты подозреваешь в чем-то Мэри. Ты же слышала мои признания ей сегодня утром, видела, как она была потрясена. Мы не знали, что ты рядом. Это не было отрепетировано.
– Нет, я не и думала, что вы все разыграли. Я верю, что ей ты говорил правду.
– Тогда ты знаешь, что я все сделал. Сигарета, спички, что там еще…
– Я думала об этом. Много думала, – сказала Янг. – Вспоминала, в чем ты признался, снова и снова. Как выбрал место, как собирал веточки, как сложил горку, положил спички, сверху сигарету – все подробности того, как ты подготовил костер. Кроме одного.
Он ничего не сказал, просто не мог. Не мог дышать.
– Самое главное ты забыл. Я все думала, почему же ты об этом не упомянул?
Он покачал головой.
– Не понимаю, о чем ты говоришь.
– О том, как ты, собственно, развел огонь.
– Ну конечно, я это сделал. Я зажег сигарету, – сказал он, но на него нахлынуло знакомое воспоминание. Как он запаниковал тем вечером после звонка демонстрантов, как они угрожали вернуться и продолжить начатое. Как он прочитал их листовку, и ему пришло в голову устроить все так, будто они пытались поджечь субмарину. Вспомнил трухлявый пень в лесу, на который он как-то наткнулся, бычки и спички, которые лежали внутри. Как он побежал туда, достал самый полный спичечный коробок и самую длинную сигарету из выброшенных. Как он сделал кучку. Зажег сигарету, дал ей минуту погореть. А потом прижал палец в перчатке к кончику и потушил.
Словно прочитав его мысли, Янг сказала:
– Ты зажег ее, но потом потушил. Ты хотел, чтобы полиция обнаружила все именно так: словно демонстранты пытались развести огонь при помощи сигареты, но она слишком быстро погасла, и у них ничего не вышло. Ты не разводил огонь. Даже не собирался.
Он ощутил, как страх – такой жаркий, что ему стало холодно – ниточками обвил его тело.
– Это бессмысленно. Зачем мне признаваться в том, чего я не делал?
– Чтобы что-то скрыть, – сказала она. – Чтобы отвлечь меня от того, что, ты боишься, я могу обнаружить, если продолжу выяснять.
Он вздохнул. Сглотнул.
– Я знаю правду, – сказала она. Так тихо, что он едва расслышал. – Имей совесть быть честным со мной. Не заставляй меня это говорить.
– Что ты знаешь? Что ты думаешь, что знаешь?
Янг моргнула и повернулась к Мэри. Тут она потеряла самообладание, ее лицо исказилось от боли. До того момента он не был уверен. Но увидев, как она смотрит на их дочь, нежно, со всей мировой грустью, он понял, что она действительно все узнала.
Он не успел ничего сделать, не успел попросить ее остановиться, промолчать, не произносить этих разрушительных слов, не превращать их в реальность. Янг протянула руку к лицу Мэри и вытерла ей слезы. Нежно, осторожно, словно гладила шелк.
– Я знаю, что ты это сделала, – сказала его жена их дочери. – Я знаю, что это ты зажгла огонь.
Мэри
В 20:07 двадцать шестого августа 2008, за восемнадцать минут до взрыва Мэри прислонилась к стволу плакучей ивы после того, как минуту бежала сквозь лес. После того, как Жанин швырнула в нее сигареты, спички и скомканную записку, а Мэри максимально спокойно ответила: «Я не понимаю, о чем вы», резко развернулась и ушла прочь. Шаг одной ногой, потом другой, сосредоточенно, ровно, борясь с желанием бежать и кричать, впиваясь ногтями в ладони и прижимая язык к зубам, все сильнее, пока не дошла до того последнего момента, когда в следующий кожа прорвется и пойдет кровь. Через пятьдесят шагов (она считала), она уже не могла этого выдерживать и побежала со всех ног. Мышцы икр буквально горели, слезы сильно затуманивали зрение, она даже почувствовала головокружение, затем ноги стали ватными, она прислонилась к дереву и зарыдала.
Жанин назвала ее шлюхой. Назойливой потаскушкой. «Можешь сколько угодно тупить глазки, накручивать волосы на пальчик и делать вид, что ты сама невинность, но будем честны, мы обе знаем, что ты творила», – сказала она. Сидя здесь, вдали от Жанин – образца для подражания с точки зрения ее отца, к которому она должна стремиться, в котором воплощено все, ради чего он хотел, чтобы она получила образование в Америке, – так легко было думать, что она могла, должна была ответить. Это Мэтт привез сигареты и научил ее курить. Мэтт первым начал писать записки и назначать встречи. И да, ей было тут одиноко, она рада была его компании, но совращать? Красть? Этого мужчину, который притворялся заботливым другом, прежде чем раскрыл свои истинные мотивы, который потом удерживал ее на земле и вталкивал свой язык ей в рот, когда она пыталась закричать, который лег сверху и засунул ее руку себе в трусы, сжав ее вокруг собственной плоти с такой силой, что было больно, используя ее как инструмент, чтобы качать, давить вверх и вниз?
Но она ничего не сказала. Просто стояла, выслушивая обвинения Жанин, позволяя им проникнуть под кожу, продырявить мозг, распространить щупальца и пустить корни. А теперь, даже хотя она твердила себе, что Жанин ошиблась, что виноват во всем Мэтт, а она – лишь жертва, голосок внутри шептал, что ей ведь нравилось его внимание. Разве она не замечала, как он иногда смотрит на нее, и не испытывала удовольствия от осознания, что она желанна, может даже более Жанин? А на свой день рождения она надела соблазнительное платье и пригласила его выпить с ней. И когда он начал ее целовать – нежно, романтично, как она и представляла себе свой первый поцелуй, она ведь ответила и на мгновение, перед наступлением ночной темноты, даже представила себе сказочный финал под вспышки «Я тебя люблю», взгляд глаза в глаза, и прочие отвратительные клише, о которых теперь она не могла даже думать.
Мэри подумала об унижении вечером в ее день рождения, которое убило эту трогательную надежду, но Мэтт еще неделю продолжал писать ей по несколько записок в день, преследовать ее на курсах, и надежда возродилась. Она согласилась встретиться, перед выходом тайком приложилась к отцовской бутылке рисовой водки для храбрости и отправилась к ручью. Была даже доля секунды, когда часть ее – крошечный кусочек ее перекормленного миром Диснея мозга – вообразила себе, как Мэтт стоит у ручья и мечтает признаться в любви, он не способен жить без нее, он объяснит свое поведение в день ее рождения, скажет, что это было сиюминутное помешательство, вызванное опьянением и страстью, которое никогда не повторится. И вот, когда в животе плескалась водка, а сердце колотилось от предвкушения, она увидела Жанин. Мгновенное потрясение, ужасающее осознание, что все это было подстроено лишь для того, чтобы его жена ее отругала! Когда она думала об этом теперь, прижимая лоб к коре ивы, в попытках помешать боли распространиться от глазниц, стыд пронзал ее насквозь, наполняя и угрожая взорвать изнутри каждый орган. И она мечтала исчезнуть, убежать и никогда больше не видеть ни Мэтта, ни Жанин.
Тут до нее донесся шум. Отдаленный стук откуда-то со стороны дома. Жанин. Это наверняка Жанин стучит в дверь, чтобы поговорить с ее родителями, пожаловаться на то, как их распутная дочь совращает и соблазняет ее добродетельного супруга. Она представила себе, как они стоят на пороге, ужас охватывает их лица, а Жанин показывает им записки и сигареты, представляя ее жалкой, сексуально озабоченной девчонкой, достававшей ее мужа. Стыд и страх снова пронзили ее при этой мысли, но и еще кое-что. Злость. Злость на Мэтта, который отнял ее одиночество и сплел из него нечто болезненное, а потом солгал своей жене. Злость на Жанин, женщину, которая мгновенно поверила в невиновность собственного мужа и даже не захотела слушать точку зрения Мэри. Злость на родителей, которые оторвали ее от дома и друзей, поставили в такое положение. И более всего, злость на саму себя, что она позволила всему этому произойти и не сопротивлялась. Нет. Больше такого не повторится. Она встала и направилась к дому. Она не позволит им судить ее, не выслушав, что наделал Мэтт.
Тогда это и произошло, по дороге к дому. Злость за собственную былую беспомощность смешивалась со стыдом, сумма эмоций вместе с головной болью овладели ею, и она увидела небольшую белую палочку позади ангара. Сигарету. Размещенную идеально, чтобы разжечь огонь, который сожжет ангар и уничтожит «Субмарину Чудес». Огонь, о каком она мечтала всего неделю назад.
Идея родилась в тот день, когда ей исполнилось семнадцать. Сразу после того, как Мэтт сбежал после пьяной ночи, завершившейся Этим (она не могла никак это назвать), она спряталась в своем укромном местечке среди плакучих ив, полусидя, полулежа у камня, куря одну сигарету за другой, стараясь не расплакаться, сдержать тошноту.
Докурив третью или четвертую сигарету, она выбросила ее и протянула руку за следующей. Она хотела зажечь ее как можно быстрее: ей нужен был дым, чтобы заглушить запах, засевший в ноздрях, смесь тошнотворной сладости персикового шнапса и жгучего рыбного привкуса спермы. В то же время ей нужно было удерживать голову и тело максимально неподвижными, чтобы мир вокруг не кружился и алкогольная смесь в животе не уронила ее. Пальцы все еще дрожали, трудно было смотреть, не поворачивая голову, и, зажигая спичку, она ее уронила.
Она не разгорелась, поскольку упала рядом с водой и тут же потухла. Но переведя взгляд на землю, Мэри заметила язычки пламени в метре от себя: видимо, сигарета, которую она выбросила чуть раньше, попала на кучу листьев. Она знала, что надо затоптать огонь, но что-то ее остановило. Она припала к земле и смотрела на пламя – оранжевые, голубые, черные всполохи крутились и росли. Мэри вспомнила, как губы Мэтта впивались ей в губы, а его язык прорывался сквозь ее губы и заталкивал ее «нет» глубже в горло. Она вспомнила, как он сжал ее пальцами свой пенис, использовал ее руку просто как инструмент, чтобы качать и давить, водить вверх и вниз. Каждое движение сопровождалось кряхтением, от которого воняло полупереваренным персиком, от которого она кашляла в его язык. Вспомнились и теплый тягучий поток спермы, все еще ощущавшийся на руке, даже несмотря на то, что она оттирала ее в ручье до красноты, и вмятина от молнии белой линией поперек руки. Она вспомнила, как глупа была, разговаривая с одногруппниками с курсов. Все они сказали, что не могут прийти к ней на день рождения, и она ответила, что это не беда, все равно она встречается с парнем, с врачом. А когда они стали дразниться, сказали, что это просто старый извращенец, которому нужен только секс, она заявила, что он – истинный джентльмен, друг, который заботится о ней, выслушивает ее жалобы, которому и самому сейчас нелегко. Они посмеялись, назвали ее наивной, и оказались правы.
Она вылила остатки шнапса в огонь. Там, куда он пролился, языки пламени взвились, и она ощутила дикое счастье, что пламя коснется ее, поглотит ее, уничтожит все. Мэтта, друзей, родителей, жизнь. Ничего не останется.
Огонь почти мгновенно потух, предсмертный всплеск длился всего секунду, и она перед уходом убедилась, что ничего не осталось. Но позднее вечером, когда она уже спала в комнате, ей снился огонь, пламя из ивовой рощи распространялось, охватывало ангар и уничтожало дело, которое связывало их с ненавистным ей городком и с мужчиной, который в ее мечтах должен был исчезнуть. После пробуждения следующим утром она об этом больше не задумывалась, постаралась стереть из памяти все события того вечера, сосредоточиться на экзаменах, поступлении в колледж и поиске жилья в Сеуле. Но теперь, почти неделю спустя, вот оно, прямо рядом с ангаром: сигарета торчит из пирамидки палочек и сухих листьев, точно в центре открытого коробка спичек. Выглядело подарком ей, пожертвованием. Словно судьба звала ее, приглашая зажечь сигарету, призывая подойти, не сдаваться. Ведь это ровно то, что нужно ей прямо сейчас, спустя несколько минут после унизительной сцены, когда жена Мэтта кричала и обзывала ее потаскушкой и шлюхой, когда стыд и злость пронизывали ее внутренности. Просто сжечь все, уничтожить.
Она подошла ближе. Медленно, осторожно, как к миражу, который вот-вот исчезнет. Она склонилась и протянула дрожащую руку к сигарете. Где-то на задворках сознания она отметила, что сигарета обгорела, словно кто-то зажег ее, а потом потушил, пока не загорелась вся кучка. Только позднее она задумалась, кто и зачем это сделал. Проснувшись потом в больнице и на протяжении всего следующего года она мучительно искала ответ. Но в тот момент ей было все равно. Это не имело значения. Важно было только то, что сигарету надо было зажечь, кучка должна была загореться. Она вспомнила, как взметнулось пламя у ручья от соприкосновения со шнапсом, вспомнила теплый уют огня, и ей захотелось снова это испытать. Это было ей необходимо.
Она подняла коробок, достала спичку и чиркнула. Та загорелась, она быстро бросила коробок и сигарету в центр горки. Коробок вспыхнул, сигарета горела, ее кончик светился красным. Она ощутила тепло глубоко в груди, то же успокоение, и подула на огонь, тихонько, подкармливая пламя, позволяя кучке разгореться, сдувая частички пепла с сухих листьев, так что они медленно полетели вверх вместе с дымом. Лицу сделалось жарко, она оставалась рядом, пока вся горка не разгорелась, потом встала и попятилась, шаг за шагом, не сводя глаз с пламени, желая, чтобы они стали выше, больше, горячее, уничтожили это ветхое здание и все внутри.
Когда она повернулась, чтобы уйти домой, магия момента, волшебное ощущение нереальности происходящего исчезло. Было уже больше четверти девятого, значит, все пациенты разъехались. На парковке действительно никого не было, она проверяла, да и Жанин говорила, что сеанс закончился раньше, но что если ее отец все еще внутри и убирается? Нет, в ангаре явно пусто: он всегда выключал кондиционеры после того, как завершал уборку, а сейчас они не работали, шумные вентиляторы молчали, свет погашен. Все же сердце ее колотилось при мысли, что она натворила. Она явно представила все это – поджог, преступление, полиция, тюрьма, ее родители – и остановилась, подумала было вернуться и затоптать огонь, пока он не вырвался из-под контроля.
– Ме-хе-я! Ме-хе-я! – звала мама из дома, видимо в раздражении, что нигде не может ее найти. Казалось, ей в грудь ударяются камни. Эти шесть слогов крепко оплели мамино неодобрение, и Мэри тут же снова разозлилась, спокойствие, привнесенное огнем и уходом, исчезло. Она повернулась и побежала. Ей отчаянно хотелось закурить.
Она почти добежала до сарая, когда увидела снаружи отца, набиравшего номер на телефоне. Он поднял голову и сказал: «О, отлично, я как раз собирался тебе позвонить. Мне нужна твоя помощь». Затем поднес телефон к уху и подманил ее жестом. Несколько секунд спустя сказал в трубку: «Вечно ты думаешь о ней что-то плохое, она здесь, помогает мне. А батарейки под кухонной мойкой, только не бросай пациентов. Я отправлю за ними Мэри». Потом он повернулся и сказал ей: «Мэри, иди, прямо сейчас. Возьми четыре батарейки D и отнеси их в ангар», и продолжил в телефон: «Я приду через минуту и выпущу пациентов. Только не говори… Ю-бо? Ау? Ты там? Ю-бо?»
Пациенты. Выпущу их. Ангар.
Слова вихрем завертелись у нее в голове, у нее закружилась голова. Она повернулась. Побежала, быстро, как только могла. Пожалуйста, господи, пожалуйста, пусть бы огонь потух. Пусть все это окажется сном, кошмаром. Пусть она неправильно поняла слова отца. Ну как в ангаре еще могут быть пациенты? Последний сеанс давно завершился, Жанин это подтвердила. Кондиционеры выключены. Свет не горит. Машин нет. Что происходит?
Она не могла вдохнуть, не могла бежать, рисовая водка поднималась и обжигала горло, земля ходила ходуном, она сейчас упадет. Где-то вдалеке мама звала ее по имени, но она не останавливалась. Приближаясь к ангару, она увидела, что свет не горел. На парковке пусто. Кондиционеры не работали. Тишина, такая полная, что не было слышно ничего, кроме… Господи, изнутри доносился шум, словно кто-то стучал молотком, а из-за ангара – треск пламени, проедающего дерево. Дым поднимался сзади, и когда она обогнула угол, она почувствовала огонь, жар на лице, такой раскаленный, что она не могла приблизиться, хотя мозг и кричал ей подойти немедленно, броситься на стену, своим телом потушить огонь.
Она услышала голос матери, зовущей ее: «Ме-хе-я». Тихо. Нежно. Повернулась и увидела маму, смотревшую на нее немигающим взглядом, впитывающую ее образ, словно много лет ее не видела. Прямо перед взрывом она почувствовала, как ее тело поднимается в воздух, увидела, что мама идет к ней с широко разведенными руками. Она хотела подбежать к ней. Обнять и попросить держать ее крепко-крепко, и чтобы все снова стало хорошо. Как это было в ее детстве, когда мама еще была ее Ум-мой.
Янг
Как только Янг вслух обвинила свою дочь в убийстве, Мэри подняла глаза и встретилась с ней взглядом, лицо, искореженное морщинами, прояснилось и расслабилось. Наконец-то правда.
– Это бред, – прервал молчание Пак.
Янг не смотрела на него, она не могла оторваться от глаз дочери, впитывая все, что видела в них: потребность в ней, тоска по единению, по доверию. Как давно они в последний раз были близки, общались как-то иначе, чем бросая быстрые взгляды при обсуждении повседневной жизни? Странно, почти волшебно, как теперь все изменилось. Даже разница в языке – Янг и Пак говорили по-корейски, а Мэри отвечала им по-английски, как и всегда, – которая раньше ощущалась такой неловкой, теперь только усиливала близость, словно они создали свой собственный тайный язык.
– Ты понимаешь, что ты сказала? – спросил Пак. – Ты думаешь, мы сговорились? Думаешь, я все придумал, а потом попросил Мэри сделать самое опасное?
– Нет, – ответила Янг. – Я рассматривала такой вариант, но чем больше я думала, тем яснее понимала: ты никогда бы не стал разводить огонь, пока внутри есть люди. Я тебя знаю. Ты никогда не смог бы быть таким безразличным к чужим жизням.
– А Мэри могла?
– Нет. Я знаю, она бы не стала рисковать жизнями людей, – она нежно погладила Мэри по щеке, чтобы дать понять, что она все понимает. – Но если она думала, что в ангаре никого нет, что сеансы уже закончились и внутри пусто…
Последние морщинки стерлись с лица Мэри, глаза наполнились слезами. Благодарность, что ее мама узнала и, более того, поняла. Простила.
Янг утерла Мэри слезы.
– Поэтому ты все время твердила, что было очень тихо. Ты повторяла эти слова все время, после того как очнулась, и врачи думали, что ты просто переживаешь момент взрыва, но это не все. Ты не понимала, как получилось, что все выключено, а люди были внутри и кислород работал. Ты же не знала, что у нас отключилось электричество.
– Меня весь день не было, – сказала Мэри, голос ее звучал хрипло, словно она много дней не говорила. – Когда я вернулась, на парковке было пусто. Я была уверена, что сеансы уже завершились. Я думала, что кислород выключен и в здании пусто.
– Ну конечно, – сказала Янг. – Предыдущий сеанс задержался, поэтому на парковке не было свободных мест и пациентам из последней группы пришлось парковаться дальше по дороге. Когда пациенты из предпоследнего сеанса разъехались, парковка опустела. Откуда тебе было это знать?
– Я могла бы проверить вторую парковку. Я знала, что утром они там оставляли машины, но… – Мэри покачала головой. – Все это неважно. Я устроила поджог. Это не было случайностью. Я этого хотела. Это все моя вина.
– Ме-хе-я, не говори так, – сказал Пак. – Это не твоя вина…
– Ну конечно, это ее вина, – сказала Янг. Пак взглянул на нее, потрясенно разинув рот, словно вопрошая, как она можешь такое говорить. А она сказала Мэри: – Я не говорю, что ты хотела кого-то убить, ты и представить себе такого не могла. Но у твоих действий были последствия, и ты несешь за них ответственность. Я знаю, что ты тоже это знаешь. Я видела, как ты мучалась, сколько плакала. Тебя это убивало, походы в суд, то, что твои действия разрушили столько жизней.
Мэри кивнула, по ее лицу пронеслась новая волна облегчения от признания ее ответственности. Янг понимала – иногда, когда ты в чем-то провинился, а другие тщательно тебя выгораживают, это самое невыносимое. Будто ты несмышленый младенец.
– Когда я очнулась в больнице, я подумала сначала, что, может быть, мне все привиделось. Не то чтобы я не помнила. У меня были ясные воспоминания о том вечере: кое-что произошло, и я была очень расстроена, сильнее, чем когда-либо. И я шла мимо ангара, а там лежали сигареты и спички. Я не собиралась ничего такого делать, но, когда увидела их, мне показалось, что это судьба, словно это ровно то, что мне хотелось сделать в тот момент, просто сжечь все, уничтожить. И когда я зажгла огонь, было такое приятное чувство. Я стояла и смотрела, и раздувала пламя, чтобы убедиться, что ангар загорится, – Мэри посмотрела на нее. – Но меня совершенно сбил с толку взрыв, кислород ведь был отключен, поэтому я думала, что мне все приснилось, что кома повлияла на мою память. И это казалось разумным объяснением, потому что откуда бы там взяться сигарете?
– Так почему же ты ничего не рассказала? Ты правда не знала? – спросила Янг, тщательно скрывая сомнение в голосе. Она видела, как сильно Мэри хотелось в это верить, как она осознанно отбрасывала свои воспоминания как ложные, пока Пак сегодня не подтвердил, что сигарета была на самом деле, и не объяснил, откуда она взялась.
Мэри отвернулась, посмотрела на ярко-голубой квадрат их импровизированного окошка. Глубоко вдохнула, посмотрела на Пака, потом на Янг, и улыбнулась слабой грустной улыбкой.
– Нет, я это знала, – она потрясла головой. – Я была дурой. Я знала, что все случилось на самом деле.
– Так почему же ничего не рассказала? – спросила Янг. – Почему не пришла ко мне или к отцу?
Мэри закусила губу.
– Я собиралась. На следующий день после того, как пришла в себя, когда еще приходил Эйб. Но я не успела, вы рассказали мне про Элизабет, как у них есть все доказательства, что она планировала убить Генри. Я тогда подумала, что, наверное, это она. Она сложила веточки. Она положила сигарету и спички. Я подумала, что она зажгла сигарету и убежала, чтобы не оказаться рядом в момент взрыва, но сигарета потухла, может, от сильного порыва ветра, а потом ее нашла я. Мне от этого стало настолько легче, словно на самом деле не я развела огонь. Это Элизабет, это ее вина, я только повторно зажгла сигарету, пустая формальность, просто чтобы продолжить то, что задумала Элизабет.
– Это примирило тебя с мыслью, что ее обвиняют в суде? – спросила Янг.
Мэри кивнула.
– Я убеждала себя, что она виновна. Она заслужила наказания, потому что собиралась это осуществить, и у нее все бы получилось, не потухни сигарета. Я подумала, она может даже не догадываться, что тут замешан кто-то еще. Ее план сработал, и все случилось так, как она задумала. От этого я чувствовала себя менее виноватой, а потом… – Мэри прикрыла глаза и вздохнула.
– А потом ты увидела ее на этой неделе.
Мэри кивнула и открыла глаза.
– Все было не так, как говорил Эйб. На суде всплыло множество вопросов, и мне впервые пришло в голову: а что, если это не она? Что, если кто-то другой все подстроил, а она тут ни при чем?
– То есть, до этой недели ты не задумывалась, что она может быть невиновна? – Янг предполагала это, надеялась, но важно было подтвердить, что ее дочь не специально причинила боль невинной женщине.
– Нет. Я только вчера подумала, что это, наверное, – Мэри закусила губу, покачала головой, – кто-то другой, но я все еще считала, что Элизабет под подозрением. А сегодня утром Ап-ба рассказал, что это сделал он. Тогда я и поняла, что она ни при чем.
– А ты? – Янг обернулась к Паку. – Когда ты понял, что это сделала Мэри? Как долго ты уже ее прикрывал?
– Ю-бо, я думал, это Элизабет. Все это время я был уверен, что она наткнулась на мою заготовку и подожгла. А прошлой ночью, когда ты показала мне вещи из сарая, я запутался. Я принялся подозревать, но не мог вычислить, какое отношение Мэри может иметь ко всему этому. Меня пугала сама мысль, поэтому я решил ее прикрыть. Она увидела пакет из сарая, когда зашла, и рассказала мне все сегодня утром. Тогда-то я и рассказал ей, что это я оставил там сигарету, а не Элизабет. Тут ты нас и подслушала.
Теперь все обрело смысл. Все детали сложились. Но в какую картинку? Где решение?
Словно в ответ Мэри сказала:
– Я знаю, что должна все рассказать Эйбу. Я чуть было не призналась уже в начале недели, у него в кабинете, но все думала о смертной казни, и так испугалась, и… – лицо Мэри исказила гримаса стыда и раскаяния. Страха.
– С тобой ничего не случится, – сказала Пак. – Если ее обвинят, я возьму все на себя.
– Нет, – сказала Янг. – Мэри должна сознаться. Сейчас. Элизабет невиновна. Она потеряла ребенка, а теперь ее судят за его убийство. Таких мучений никто не заслуживает.
Пак покачал головой.
– Мы говорим не о невинной мамочке, никогда ничего плохого не делавшей. Ты не знаешь о ней того, что известно мне. Наверное, она и не устраивала поджога, но она…
– Знаю, что ты сейчас собираешься сказать. Я знаю, что ты подслушал ее слова, что она желает Генри смерти, но я говорила с Терезой, и она все объяснила. Она не это имела в виду. Они просто обсуждали то, что чувствует каждая мать, что и я когда-то чувствовала…
– Ты хотела, чтобы твой ребенок умер?
Янг вздохнула.
– У всех у нас бывают мысли, которых мы потом стыдимся, – она взяла руку Мэри в свою, сплетя пальцы. – Я люблю тебя, и в больнице мне было больно видеть, как ты страдаешь. Я бы рада была поменяться с тобой местами. Но мне по-своему нравилось то время. Впервые за долгое время я была тебе нужна, могла заботиться о тебе, ты меня не отталкивала, и я… – Янг закусила губу. – Я втайне мечтала, чтобы тебе не становилось лучше, и мы чуть дольше могли оставаться вместе.
Мэри закрыла глаза, слезы потекли по щекам. Янг сильнее сжала ее руку и продолжила:
– Мы столько ругались, и бывали мгновения, когда я мечтала, чтобы ты исчезла из моей жизни, и ты наверняка иногда думала так же. Но если бы это случилось, я бы не вынесла. А если бы потом кто-то узнал об этих жутких моментах и обвинил меня в смерти моего ребенка… Не знаю, как бы я смогла жить дальше, – она посмотрела на Пака. – Сейчас мы заставляем Элизабет проходить через все это. Надо положить этому конец. Сейчас.
Пак подкатился к окну. Вырез был выше его головы, так что он не мог посмотреть на улицу, но он сидел там, уставившись на стену. Минуту спустя он сказал:
– Если мы это сделаем, я должен рассказать, что я сам зажег огонь, один. Мэри ничего бы не сделала, если бы я не оставил там сигарету. Поэтому я должен взять всю вину на себя.
– Нет, – ответила Янг. – Эйб поймет, что Мэри как-то связана с сигаретами и квартирами в Сеуле, и все выйдет наружу. Лучше признаться во всем сразу. Это была случайность, он поймет.
– Ты все время говоришь, что это случайность, – сказала Мэри. – Но ведь это неправда. Я специально развела огонь.
Янг покачала головой.
– Ты не хотела причинить никому вреда, не желала смерти. Ты ничего не планировала. Ты развела огонь спонтанно, под влиянием сиюминутных эмоций. Я не знаю, важно ли это для американского закона, но для меня это важно. Это по-человечески. Понима…
– Ш-ш-ш. Здесь кто-то есть. Я слышал, как хлопнула дверь машины, – перебил Пак.
Янг метнулась к окну над головой Пака.
– Это Эйб.
– Помните, пока молчим. Никто ничего не говорит, – сказала Пак, но Янг не обратила внимания и открыла дверь.
– Эйб, – позвала она.
Эйб молча прошел по участку и зашел в дом. Лицо у него раскраснелось, плотные колечки волос были пропитаны потом. Он переводил взгляд с одного на другого.
– Что случилось? – спросила Янг.
– Элизабет. Она мертва, – сказал он.
Элизабет. Мертва. Она же только что ее видела, говорила с ней. Как она могла умереть? Когда? Где? Почему? Она не могла ничего выговорить, не могла пошевелиться.
– Что произошло? – спросил Пак. Голос его дрожал, будто доносился издалека.
– Авария. В паре миль отсюда. Там есть поворот со сломанным ограждением, и машина вылетела с дороги. Она была одна. Мы думаем… – Эйб сделала паузу. – Пока рано что-либо утверждать, но есть причины подозревать самоубийство.
Удивительно, как она слышала свой вдох, почувствовала, как подкосились колени, и знала, что она потрясена, и в то же время, не испытывала потрясения. Ну конечно, это самоубийство. Выражение лица Элизабет, ее голос, полный сожаления, но решительный. Теперь, а если быть честной, то и тогда, все было очевидно.
– Я ее видела, – сказала Янг. – Элизабет сказала, что ей очень жаль и попросила извиниться перед Паком, – она перевела взгляд на мужа, его бледное лицо выражало стыд.
– Что? Когда? Где? – спросил Эйб.
– В суде. Около половины первого.
– Она уехала как раз тогда. И если она извинялась… это многое объясняет, – Эйб покачал головой. – У нее сегодня случился нервный срыв во время заседания, и, судя по всему, она собиралась прийти с чистосердечным признанием. Подозреваю, она испытывала слишком сильную вину, чтобы выдерживать процесс. А учитывая, что ее адвокаты валили все на Пака, неудивительно, что она испытывала вину по отношению к нему.
Элизабет чувствовала себя виноватой перед Паком. Умерла из-за чувства вины.
– Получается, дело закрыто? – спросил Пак.
– Судебный процесс завершен, – сказал Эйб. – Мы будем искать записку или еще что-нибудь, что можно счесть за признание вины. Ее извинения перед вами, Янг, тоже будут учитываться. Но… – Эйб перевел взгляд на Мэри.
– Но что? – спросил Пак.
Эйб несколько раз моргнул, потом сказал:
– Нам надо кое-что прояснить, прежде чем официально закрыть дело.
– Что именно? – спросил Пак.
– Остались некоторые непроясненные моменты. Мэтт с Жанин рассказали нам кое-что, – голос его звучал буднично, словно это пустяки, но Янг занервничала, особенно от того, как он безотрывно смотрел на Мэри, следя за ее реакцией. И то, как он подчеркнул «Мэтт с Жанин», в этом был какой-то подтекст. Тайное послание, и, судя по тому, как Мэри покраснела, она все поняла.
– В любом случае, я еще приглашу вас ответить на некоторые вопросы. А пока что я понимаю, что вы потрясены и вам многое надо осознать. Но надеюсь, что вы и остальные жертвы смогут примириться с трагедией и жить дальше.
Жертвы. Это слово резануло Янг, она заставила себя не поморщиться. Ноги подкашивались. Болели, словно она много часов не садилась.
Как только Эйб ушел, Янг прислонилась к двери, упершись лбом в твердое грубое дерево. Она прикрыла глаза и стала вспоминать встречу с Элизабет в суде, всего несколько часов назад. Она тогда уже вычислила, что это была Мэри, знала, что Элизабет невиновна. Она видела, что Элизабет стыдно и одиноко, но позволила ей извиниться и ничего не сказала в ответ. Сколько бы она ни болтала, что им нужно немедленно сознаться и избавить Элизабет от лишних мучений, имея возможность действовать, сказать Элизабет правду, Янг этого не сделала. Она сбежала. А Элизабет умерла.
Позади Пак вздохнул, долго и тяжело, снова и снова, словно он задыхался. Минуту спустя Пак заговорил, снова по-корейски.
– Никто из нас не мог предположить… – у него надорвался голос. Еще минута молчания, он прочистил горло. – Наверное, нам надо поговорить с Мэттом и Жанин, выяснить, о чем сейчас упоминал Эйб. Если мы сможем с этим справиться, возможно…
У Янг запершило в горле. Сначала легонько, но все сильнее по мере того, как Пак говорил, что они должны сказать Эйбу. И она уже не смогла этого выносить, вынуждена была рассмеяться или зарыдать, или и то, и другое. Она сжала руки в кулаки, зажмурилась и закричала, как Элизабет в суде – неужели, это было только сегодня утром? Так Янг и кричала, пока у нее не заболело горло и не кончился воздух в легких. Тогда она открыла глаза и повернулась. Она посмотрела на Пака, мужчину, который и пяти минут не погоревал о смерти Элизабет, а сразу принялся планировать, как еще соврать. Она ответила по-корейски:
– Мы это сделали. Мы убили Элизабет, подтолкнули ее к самоубийству. Тебе настолько все равно?
Пак отвернулся, лицо у него исказилось от стыда, так что было больно смотреть. Рядом с ним плакала Мэри.
– Не вини Ап-ба. Это моя вина. Я разожгла огонь, я убила людей. Я должна была сразу признаться, но предпочла молчать. А теперь еще и Элизабет погибла. Я это натворила.
– Нет, – сказал Пак Мэри. – ты молчала потому, что думала, что Элизабет устроила костер, чтобы огонь убил Генри. Сегодня утром, как только ты узнала, что это была не она, ты хотела пойти к Эйбу. Если бы я тебя не остановил… – Пак умолк. Он закрыл глаза, сжал губы, словно борясь с судорогами, сводившими лицо.
– Всем нам впору придумывать оправдания, – сказала Янг. – До сегодняшнего утра вы оба верили, что Элизабет по-своему виновата и заслуживала наказания. И возможно, учитывая ход развития событий, это вполне понятно. Но это не отменяет того факта, что все мы солгали, и друг другу, и Эйбу. Мы целый год лгали очень о многом, сами решая, что справедливо, что нет, что важно, что нет. Все мы виноваты.
– Произошедшее – огромная трагедия, я бы все отдал, чтобы изменить прошлое, – сказал Пак. – Но это невозможно. Единственное, что нам остается – двигаться дальше. Пусть и необычный, но это подарок для нашей семьи.
– Подарок? – переспросила Янг. – Мучения и смерть невинной женщины – это подарок?
– Ты права, это не самое подходящее слово. Я только хотел сказать, что у нас нет резона бежать во всем признаваться. Элизабет больше нет, этого уже не изменишь. Поэтому…
– Поэтому нам надо воспользоваться ситуацией и считать, что нам повезло, что она убила себя?
– Нет, но какой теперь смысл сознаваться? Будь у нее семья, затронь это кого-то еще – тогда, возможно, но у нее никого нет.
Янг почувствовала, как кровь отлила от конечностей, мышцы ослабли. Казалось, что-то застряло в горле, словно ее душили невидимой рукой.
– Промолчать и делать вид, что Элизабет и разожгла огонь? Вина умрет вместе с ней, а мы получим деньги по страховке, переедем в Лос-Анджелес и Мэри поступит в коледж? В этом твой план?
– Это никому уже не навредит. Все закончится, – сказал он.
– Я знаю, ты в это веришь, но ты и в изначальный план верил. Ты думал, что если бросить сигарету рядом с кислородом, ничего плохого не случится, но двое погибли. Твой следующий план – позволить Элизабет предстать в суде – и еще одна смерть. Теперь у тебя возник третий план, и снова ты знаешь, ты совершенно уверен, что все будет хорошо. Сколько еще трупов нужно, чтобы ты чему-нибудь научился? Ты не можешь гарантировать результат. Все началось со случайности, но попытки все скрыть сделали нас убийцами.
У нее заболело горло, она заметила, что кричала, что Мэри плачет. Впервые на ее памяти при виде слез Мэри ей не захотелось унять боль дочери. Она хотела, чтобы Мэри пострадала, подумала о том, что натворила, испытала невыносимый стыд, потому что в ином случае это будет означать невероятное, что их дочь – чудовище.
Мэри оперлась локтями о стол и закрыла лицо руками. Янг отвела ее руки от лица.
– Смотри на меня, – сказала она, – Ты пыталась все забыть, как маленький ребенок стирает страшилище из ночного кошмара. Но сейчас спрятаться не выйдет.
Янг перевела взгляд на Пака.
– Думаешь, если мы будем молчать, хуже никому не будет? Посмотри на нашу дочь. Ее это убивает. Ей надо посмотреть содеянному в лицо, а не убегать. Думаешь, если она сейчас отделается, она сможет жить спокойно? Или мы с тобой сможем? Это навсегда останется с ней и будет уничтожать ее.
– Ю-бо, пожалуйста, – Пак подъехал к ней и взял за руки. – Это наша дочь. Ее жизнь только начинается. Мы не можем допустить, чтобы она отправилась в тюрьму и ее жизнь была разрушена. Если молчание мучит нас, значит, так нужно. Это часть нашего родительского долга, долга, который мы приняли на себя, когда привнесли жизнь в этот мир, чтобы защищать нашего ребенка, пожертвовать всем, что потребуется. Мы не можем сдать полиции собственного ребенка. Я лучше скажу, что все сделал я. Я готов на эту жертву.
– Ты не думаешь, что я бы сотню раз отдала собственную жизнь, чтобы спасти ее? – спросила Янг. – Думаешь, я не понимаю, как мучительно мне будет видеть ее в тюрьме, с каким удовольствием я бы страдала за нее. Но надо уметь сделать тяжелый выбор. Мы должны научить ее делать тяжелый выбор.
– Это не твои философские дискуссии! – Пак стукнул рукой по столу, раздраженно выплевывая слова. Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно, нарочито спокойно произнес:
– Это наш ребенок. Мы не можем отправить ее в тюрьму. Я – глава семьи, и я несу за нас ответственность. Это мое решение, я запрещаю вам что-либо говорить.
– Нет, – кратко возразилала Янг, затем повернулась к Мэри и взяла ее за руки. – Ты уже взрослая. Не только потому, что тебе исполнилось восемнадцать, но и потому, что ты через многое прошла. Это решение принимать тебе, а не нам с отцом. Я не буду делать задачу легче, я не стану заставлять тебя идти к Эйбу, если ты не захочешь. Ты сама должна сделать выбор. Идти к Эйбу или нет, решать только тебе. Это твоя ответственность и твоя правда.
– Получается, если она промолчит, ты тоже ничего не скажешь? Позволишь Эйбу так закрыть дело?
– Да, – сказала Янг. – Но если ты промолчишь, я не останусь. Я не хочу иметь ничего общего с этими деньгами. И я не стану лгать. Если Эйб спросит, я не буду говорить, что это сделала ты, но я скажу, что совершенно точно знаю, что Элизабет не разводила огонь, я очищу ее имя. Это она заслужила.
– Но он же спросит, кто это сделал. Он спросит, откуда тебе это известно, – сказал Пак.
– Я отвечу, что не могу сказать. Откажусь отвечать.
– Он заставит тебя. Отправит в тюрьму.
– Значит, сяду в тюрьму.
Пак тяжело вздохнул.
– В этом нет необходимости. Если ты…
– Остановись, – сказала Янг. – Меня достало это перетягивание каната, – она повернулась к Мэри, – Ме-хе-я, это не моя с отцом борьба. Тебе не надо выбирать, на чьей ты стороне. Это твоя собственная битва, ты должна думать о том, что правильно для тебя, и сама сделать выбор. Этому ты меня научила. Помнишь? В Корее, тебе было двенадцать, еще совсем ребенок, и ты сказала, что не хочешь переезжать в Америку, и спросила, как я могу слепо доверять кому-то определять мою жизнь. Я тогда пожурила тебя и сказала, что надо просто повиноваться отцу, но мне стало стыдно. И я тобой очень гордилась. Я много думала об этом в последнее время. Если бы я тогда только рискнула высказаться… – Янг опустила голову и покачала головой.
Она осторожно провела пальцами по волосам Мэри, позволив прядям упасть ей на лицо.
– Я в тебя верю. Ты знаешь, каково это – жить в молчании. Ты знаешь, как приятно бывает в конце концов рассказать правду. Несколько дней назад я говорила про страховую выплату и переезд к колледжу, и ты спросила меня, как я могу о таком думать, когда Генри и Китт мертвы. Подумай об этом. Подумай об Элизабет. Черпай силу в них.
– Мы не сможем их вернуть, – сказал Пак. – Ты просишь Мэри отдать свою жизнь ни за что.
– Вовсе нет. Поступить правильно – это не ничто.
Янг встала и отвернулась от них, от мужа с дочерью, и пошла к двери. Один шаг, второй, она ждала, что Мэри остановит ее, крикнет: «Подожди, я с тобой». Но никто ничего не сказал, ничего не сделал.