— К сожалению, нашлись. Много веков назад жил в Галиче жадный до золота князь Шемяка.

– Нет… Могу подождать. Прошу, входите.

— Это в честь которого гора, на которую мы с тобой поднимались?

– Не уезжайте, подождите!

— Да, тот самый. И вот задумал алчный Шемяка заполучить этот клад. Заманил он своего старшего сына в безлюдное место, оглушил и принялся закапывать в яму. Закапывает, а сам все в сторону озера косится. Глядит — в самом деле корабли из воды показались. Все двенадцать. Но тут, по счастью, прибежала несчастная, убитая горем мать и спасла сына. И корабли снова погрузились в озеро. Вот такая легенда.

– Клер, я в самом деле передумал ехать. Езжайте, прошу вас. Войдите, побудьте хоть минуту. Мне нужно идти, но…

— Да уж, историйка не для рассказов на ночь, — рассеянно подтвердил Барон, настороженно всматриваясь в темноту.

– Мы на секундочку, ты не против?

— Ты чего?

– Прошу, прошу. В гостиную. Выпьете чего-нибудь?

— Извини, придется снова тебя потревожить. Приподнимись, пожалуйста, мне нужно кое-что достать.

– С удовольствием.

Ирина встала и удивленно пронаблюдала за тем, как Барон торопливо щелкнул замком, нашарил что-то внутри чемодана и поспешно сунул в карман брюк.

Что именно — она разглядеть не сумела.

— Все в порядке, можно садиться.

– Клер, ты, кажется, предпочитаешь херес, а Джордж виски с водой, если не ошибаюсь?

Ирина села, ожидая пояснения его странных телодвижений, но тут из темноты материализовались трое.

– С тобой никто не сравнится, Мэтью! Все наши слабости помнишь.



– У него феноменальная память. Благодарю тебя, мой дорогой.

– Прошу, присаживайтесь.

Пичугу и его напарника Барон распознал сразу, а вот сопровождавшего их третьего видел впервые. Но как раз от него, самого амбалистого, отчетливее всего и веяло угрозой. Ирина испуганно ойкнула, так как в намерениях направляющихся к ним мужчин сомневаться не приходилось — очень уж характерные \"оба трое\" были персонажи.

– Благодарим.

— Зырьте, парняги, какой нынче шустрый ленинградец пошел, — первым подал голос Пичуга. — Тока нарисовался, а уже нашу местную бабу закадрил. Главное дело, канал под культурного, а сам первую попавшуюся перезрелку — хвать, и в камыши.

– Снова жара, – заметил Мэтью.

— Ай-ай-ай, — насмешливо причмокнул губами Дроныч. — Нет, оно, конечно, может, у них в Питере так принято: бац-бац — и в дамки. Ну не в курсе приезжий человек, что мы тута люди в старых традициях воспитанные. Что не принято у нас на первом свидании бабу в кусты волочить. Не по-людски это.

– Наконец наступило настоящее лето, как в других странах. А ты не выпьешь, Мэтью?

— Во-первых, добрый вечер, господа охранители традиций, — нахмурившись, заговорил Барон. — А во-вторых, поскольку вы есть люди прохожие, то и проходите себе мимо. А если и в самом деле какие вопросы имеются или просто есть нужда побазланить, будьте человеками — давайте на завтра перенесем. Скажите, где и во сколько, я подтянусь.

– Охотно, но вскоре ухожу.

– Мы тебя подвезем. Куда тебе ехать?

Озвучивая свое предложение, он прекрасно понимал, что лихая троица его не примет, и без \"пободаться\", похоже, не обойдется. Не моральной же поддержки ради эти двое задохликов третьего амбала с собой прихватили. Поэтому в оконцовке фразы Барон сунул руку в карман и крепко сжал в ладони давешний подарок вагонного попутчика Бориса — учебную гранату. С досадой подумав о том, что совсем некстати подарил в Москве старому Халиду свой нож-выкидуху. Понятно, что нож, который умещается в рукоятку, по эффективности не превосходит даже заурядную зэковскую заточку, и против троих толку от него немного. Но это все-таки лучше, чем пустотелая никчемная болванка.

– Я вспомнил, что сначала должен сделать несколько звонков.

— Дроныч! По ходу, командировочный нас узнавать отказывается. Дурака включает.

– Видишь, Джордж, мы явились совершенно некстати.

— Не наговаривай на человека, Пичуга. Может, у него с перепугу память отшибло. И такое бывает.

— Ошибаетесь, милейшие. И узнал, и память на месте. Поначалу, правда, и в самом деле думал, свежие. Но оказалось — всё те же.

– О нет, что вы.

– Собственно, мы пришли кое о чем тебя попросить.

— Нет, ты только погляди на него! — изумился Дроныч. — Он еще и хамит. Короче, ленинградец: ты нам днем рупь за вход заплатил? Заплатил. А теперь еще червонец гони — за выход.

– О чем же?

– О Лотти. Джордж, позволь, я объясню. Постараюсь вкратце. Обрисуем тебе наш план и сразу уйдем. Ты знаешь, как мы переживаем по поводу бедняжки Лотти.

— Кстати, и лапсердачками я бы с ним сменялся, — добавил Пичуга. — Я давно себе такой хотел.

– Да.

— Слыхала, тетенька? Будь добренька, перешли дяденьке пиджачок. А ежели озябла, так мы тебя по-иному согреть могём.

– Лотту гнетут тяготы, неизбежные – одиночество, старость и все эти годы, отданные уходу за мамой, понимаешь? Но мы считаем, что ей можно помочь, по крайней мере финансово, как говорится, скрасить горечь существования.

Ирина испуганно посмотрела на Барона, и тот, натянуто улыбнувшись, успокоил:

– Но ведь Грейс…

— Не бойся, Ириша, все нормально.

– В том-то и дело. Во-первых, сомневаюсь, что Лотти возьмет деньги, предложенные Грейс, а во-вторых…

— Слыхали, парни! Ленинградцы, оказывается, не только шустрые, они еще и того… оптимисты.

Пичуга и Дроныч загоготали, амбал же по-прежнему не выказывал никаких эмоций. Просто молча стоял, немного отдельно от этих двоих, внимательно наблюдая за Бароном.

– Грейс не предлагает никаких денег.

\"Этот — самый опасный. Его, по возможности, компотом. На третье\".

Барон поднялся с земли, показно отряхнул брюки и максимально невинно уточнил:

— Значит, говорите, червонец?

— Отмаксаешь больше — в обиде не будем. И про лапсердачок не забудь.

— А знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь, Павел Тимофеевич?

— И кого же?

— Телеграфный столб.

— Чево-о?!

— Такой же прямой и скучный.

— Чево-о? Ты чё щас сказал, падла?!

Захлебнувшись возмущением, Пичуга сделал шаг навстречу, опрометчиво, а может, и самонадеянно, раскрываясь.



При сложившемся балансе сил эффект неожиданности Барон мог использовать лишь единожды. И, по счастью, сумел реализовать его на все сто: резко выбросив правый кулак, Барон послал его по кратчайшей траектории от груди в подбородок Пичуге, при этом зажатая в кулаке \"пшенка\" усилила ударную мощь, сработав наподобие кастета. Словившая удар голова Павла Тимофеевича дернулась назад, рискуя оторваться, и, шумно клацнув челюстями, он рухнул на землю как подкошенный.

Никак не ожидавший такой подлянки Дроныч застыл на месте, обалдело раззявив рот. А вот амбал явил реакцию недюжинную, и Барон лишь каким-то чудом сумел увернуться от хлесткого выноса могучего кулака, целящего в солнечное сплетение. Он успел отпрыгнуть, но и амбал в каком-то немыслимом прыжке умудрился-таки чиркнуть ему ступней по колену. Да так, что Барон на пару секунд потерял способность передвигаться. Чем не преминул воспользоваться вышедший из ступора Дроныч, наскочив противнику на плечи в попытке завалить на землю. Понимая, что в партере его шансы минимальны, Барон зашатался, имитируя падение, согнулся и неожиданным рывком перебросил Дроныча через себя — неудачно приземлившись на выставленный вперед локоть, тот взвизгнул и, корчась от боли, покатился по траве.

В эту секунду Барон физически не мог видеть диспозиции амбала, а потому, распрямляясь, пропустил, словив от того очередной подарочек — коварный удар с носка, пыром, в лицо. Кабы ботинок угодил в нос — перелома было бы не избежать, но, на удачу, удар пришелся ровно в середину лба. Оно, конечно, тоже чувствительно, но все-таки терпимо. От удара Барона отбросило назад, и, не устояв на ногах, он упал, приземлившись аккурат на пятую точку. Со стороны, наверное, это смотрелось комично, но Ирине сейчас было не до смеха. Вусмерть перепуганная, все это время она молчала, не в силах издать ни единого звука, как вдруг, словно ее прорвало, завопила, заблажила истошно. И вот этот ее отчаянный, близкий к звериному вопль словно бы подстегнул Барона пустить в ход последний, до поры не задействованный резерв. Он же — блеф.

Барон прыжком вскочил на ноги, разжал ладонь с по-прежнему зажатой в ней гранатой и дурным голосом завопил:

— А ну, урла, осади назад! Шустро! Иначе все вместе сейчас на луну, к архангелам отправимся!

И, демонстрируя серьезность намерений, сымитировал левой рукой процесс вырывания предохранительной чеки.

— Э-э-э… ленинградец… Ты чего?! Не балуй! Слышь? — по достоинству оценил серьезность амбал, отступая на шаг и примиряюще поднимая руки.

— Ирина! — не поворачивая головы, озвучил-скомандовал Барон, развивая линию блефа. — Беги в камыши! Быстро!.. Еще дальше. Еще… А теперь ляг на землю лицом вниз и накрой голову руками. Хорошо. Молодец… Так, теперь с вами…

— Все, мужик! Все! Потолкались маленько и буде.

— Алё, местный! Ты ничего не попутал? Ты где тут мужика увидал? Мужики, они в поле пашут!

— Извини, я не подумав шлепнул. Все, му… ленинградец. Мы уходим. Ты только того, ты не нервничай… Слышь?!

— Животное свое не забудьте! — Барон кивком головы указал на продолжающего кататься по траве, скулящего от боли Дроныча.

— Пичуга! Твою мать, ты где?

— Я здесь, — тревожно пискнул несостоявшийся обладатель нового лапсердачка, умудрившийся при виде гранаты на карачках отползти на вполне приличное расстояние.

— Помоги Дронычу встать — и валим отсюда.

— Он, по ходу, того. Руку сломал.

— Жалко, что не шею, — зло процедил Барон.

Пичуга поставил на ноги воющего подельника и, обхватив его правой рукой за пояс, повел в ночь. Продолжая держать руки вытянутыми, амбал осторожно попятился за ними спиной вперед, словно прикрывая отход с поля боя раненого командира, влекомого санитаром.

— Стоять!

Амбал покорно притормозил.

— И запомните: женщину эту отныне — за два квартала стороной! Кто у вас в городе центровой?

— Непоседа.

— Вот передайте своему Непоседе, что Барон из Питера настоятельно просил уважить и в просьбе своей не отказать. Заглотил?

— Да.

— Тогда всё, исчезни из моей жизни.

* * *

\"Ай да Боря! Ай да сукин сын! Небось тискаешь сейчас на сеновале свою тугоухую Гальку и ведать не ведаешь, что подарочек твой мне только что жизнь спас. И мне, и Ирине. Ей-богу, может, пойти завтра на почтамт и отстучать благодарственную телеграмму? Какой он там адрес называл? Ярославская область, Семибратовский район, колхоз \"Красный маяк\"?\"

От этих странных, вступающих в абсолютный диссонанс с произошедшим мыслей Барон расплылся в непроизвольной улыбке. Именно таким, улыбающимся, его и застала подбежавшая, белее луны и мела, Ирина.

— О, господи!..

— Ириша! Как ты?

— Я в порядке. А вот у тебя все лицо в крови. И рубашка в двух местах порвана.

— Ерунда! Дело наживное: и лицо, и рубашка.

— Кто эти люди? Чего они от тебя хотели?

— А хр… э-э-э… Понятия не имею. Днем, недалеко от вашего музея, случайно языками зацепились. Интересно, откуда они здесь-то, такие расписные, нарисовались?

— Идем, — Ирина решительно потянула его за рукав.

— Куда?

— Ко мне. Здесь недалеко. Будем возвращать тебя в божеский вид.

Увидев, что Барон колеблется, она сердито стукнула его кулачком по спине:

— Да идем же!

— А удобно ли?

— А перед кем неудобно? Не бойся, я же говорила, что одна живу. И вообще, это, скорее, мне бояться надо.

— Чего бояться?

— Вон как ты с ними расправился. У вас в Ленинграде что, так принято? Всем поголовно с боевыми гранатами ходить?

— Не всем, только через одного, — улыбнулся Барон. — А меня, Ириша, не опасайся. Я вообще-то человек мирный. Просто немного за тебя переволновался.

— Спасибо. Признаться, я уже и забыла.

— Забыла что?

— Когда за меня кто-то в последний раз по-настоящему волновался, — не сразу ответила Ирина.

Эти слова дались ей с видимым усилием, поскольку прозвучали почти как… признание в любви.

* * *

Расположенная на первом этаже двухэтажного деревянного дома по улице Подбельского, квартира Ирины оказалась столь же очаровательна и миниатюрна, как и ее хозяйка. Условно разделенная ширмой на небольшую спаленку и чуть большую по размерам гостиную, помимо обязательных семи слоников на кружевной салфеточке и герани на подоконнике, она имела и свою ярко выраженную индивидуальность. А именно — картины и рисунки, занимавшие практически все пространство стен. Их было так много, что даже обои казались здесь излишними. Детские и взрослые, наивные и вполне себе зрелые, акварельные и карандашные — словом, на любой вкус, цвет и сюжет.

Пока Ирина, охая и причитая, хлопотала на кухоньке, Барон с пытливым интересом осматривался. Не выдержав, заглянул и в святая святых, за ширмочку. Но свет в спаленке был погашен, и толком рассмотреть ее содержимое не удалось.

— Дожила! — сердясь на саму себя, Ирина возвратилась в комнату, неся аптечку и кружку. — В доме даже йода нет. Хорошо хоть немного спирта осталось.

— Так это же замечательно! — усмехнулся Барон. — Спирт супротив йода — все равно, что столяр супротив плотника.

— От спирта, наверное, очень сильно щипать будет?

— Что значит \"щипать\"? Спирт суть продукт сугубо внутреннего употребления!

— Даже не думай! Для внутреннего! Надо всё хорошенько продезинфицировать!

С этими словами Ирина поставила стул под двухрожковую люстру и скомандовала:

— Садись вот сюда, поближе к свету. И голову чуть назад запрокинь.

Барон послушно уселся, откинул голову и, косясь, стал наблюдать за тем, как она выкладывает из аптечки на стол нехитрые медицинские причиндалы.

Вскоре и в самом деле запахло спиртом. Намочив кусочек ваты, Ирина приблизилась к Барону почти вплотную и взялась обрабатывать разбитый лоб осторожными, аккуратными промакивающими движениями.

— Очень больно? — поинтересовалась она участливо.

— Очень приятно, — честно признался он.

Замирая и млея от нежных женских прикосновений, Барон вдруг отчетливо, до мельчайших деталей, припомнил схожие ощущения, которые ему довелось испытать однажды, очень давно. Причем испытать в ситуации, удивительно перекликающейся с нынешней.



Ленинградская область, май 1942 года

Пускай и с огромным запозданием, но весна понемногу налаживалась. Теплый майский ветерок, пробегая по верхушкам деревьев, нес ароматы смолы и набухающих почек, а закатывающееся большим и красным солнце оптимистично обещало, впервые за много дней, хорошую погоду.

Юрка стоял в ночном дозоре, охраняя один из самых дальних подступов к новой партизанской базе. На этом участке начиналось огромное болото, а потому появление чужаков с этого направления представлялось маловероятным. Тем не менее к своему первому боевому дежурству Юрка отнесся сверхсерьезно и даже сумел убедить Митяя выдать ему винтовку с двумя боевыми патронами. Для подачи сигнала тревоги, буде таковая случится.

После нескольких часов бодрого ничегонеделания Юрку потихонечку сморило. Привалившись спиной к сосне и намотав ремень винтовки на руку, он уже почти провалился в сон, как вдруг где-то вдали послышался хруст веток, а затем постепенно и звук, который ни с чем нельзя было спутать, — звук чьих-то шагов по лесной подложке.

Юрка тревожно вскинулся, схватил винтовку и напряженно всмотрелся в ночную чащу. Шаги приближались.

— Стой! Кто идет?!

— Охта! — донеслось в ответ до боли знакомое Клавкино.

Ямпольский Борис

— Фонтанка! — выдохнул Юрка и положил винтовку обратно на землю. — Ты чего тут, Клаш?

Троицкое

— Вот, поесть тебе принесла.

Борис Ямпольский

— Зря ты, не нужно было. У меня хлеб есть.

Троицкое

— Одним хлебом сыт не будешь. Тем более тебе тут еще всю ночь комаров кормить.

В первый теплый день я поехал от химкинского речного вокзала по каналу на \"ракете\". я один сошел на маленькой голубой пристани села троицкое, и, когда ушла \"ракета\", я оказался в милом мире детства,

— Да уж, попили кровушки. После зимней спячки изголодавшись. Что там в отряде делается? Я, когда на пост заступал, видел, что связной от \"лужан\" прибыл.

Так же голосили петухи, каркали вороны, медленно разворачивая темные крылья над голыми осинами, на школьном дворе кричали мальчишки, и весенняя земля пахла пасхой.

— Как прибыл, так и убыл. А вместе с ним десять человек наших ушли. На усиление. Говорят, \"лужане\" приказ получили — сразу на несколько диверсий подряд.

— Ух ты! А старшим с ними кто пошел?

Я проголодался и зашел в сельмаг, купил колбасы и сухарей и пошел к роще на берегу канала. На опушке под березами стоял в выжидающей позе серо-коричневый кудрявый барбос. Он уже знал, что у меня колбаса, будто ему позвонили из магазина и сказали, и теперь он дрожал всеми кудрями, или мне это только показалось, а он просто стоял, скучая, среди вечной природы и ждал, твердо зная, что кого-то дождется.

— Битюг, — одновременно и с отвращением, и с облегчением сказала Клава.

Увидев меня, кудряш сошел с тропинки в сторону и пошел следом за мной на кривых терпеливых ногах. Я оглянулся, и он остановился и сконфуженно помигал: \"Ничего, что я за тобой увязался?\" Я пошел дальше, и он за мной. Я снова оглянулся, и он снова остановился, и тут мы глянули друг другу в глаза и поняли, что знакомы друг с другом вечно.

— К стенке этого гада надо было ставить, а не старшим.

-- Тришка, -- сказал я, -- Тришка, так тебя зовут? Он махнул ушами: \"А не все ли равно, зови как хочешь\".

— Хромов вот точно так же, слово в слово, сказал. Но командир распорядился откомандировать. Дескать, дадим ему последний шанс. Ладно, бог с ним. Ушел, и — хорошо. Надеюсь, более не свидимся.

Углядев подходящий камень, Клавдия развязала узелок и споро накрыла импровизированный стол:

И теперь мы двинулись рядом, как старые-старые приятели.

— Давай, Васёк, подсаживайся.

Он забегал вперед, шуршал в кустах, нюхал какие-то следы и, взвизгивая радостно-деловито, возвращался назад: \"Можно, все в порядке\".

Юрка опустился на землю, и… лицо его перекосилось от гримасы боли — при каждом неловком движении отбитые Битюгом ребра по-прежнему болели нещадно.

Я сел на скамейку у воды, развернул пакет, а он уселся в вежливом отдалении и так неназойливо, как бы наедине со своими собственными воспоминаниями, облизывался, вне всякой связи с моей колбасой.

Я глянул ему в глаза, он отвел их, он не хотел быть нахалом.

— Ой, совсем забыла! — всплеснула руками Клавдия. — Погоди кушать. Я тебе сначала новую перевязку сделаю.

Я кинул ему кусок колбасы, он тут же ее проглотил, и сел, и, облизываясь, умильно глядел на меня. Я подмигнул ему, и вдруг он вскочил: \"Что ты, ты неправильно меня понял\", и зашел мне за спину и сел там тихонько.

— Да не нужно, Клаш, — смутился Юрка. — И так нормально. Все, отпустило уже.

Я все время чувствовал его за спиной, и кидал ему туда кусочки колбасы, и слышал, как он, шурша в прошлогодних листьях,\'находит их и жует. Неконец я кинул ему целлофановую шкурку, он и ее проглотил, потом полетел пакет, он попридержал его лапой, и основательно вылизал, и бросил ветру, а потом взглянул на меня и улыбнулся.

— Вижу, как оно нормально. Давай снимай бушлат, гимнастерку. Живенько, ребра — это тебе не шутка!

Я встал и пошел, и он за мной. Теперь у меня уже не было колбасы, и не пахло колбасой, он это видел, чувствовал и знал лучше всех на свете, он шел рядом, и мы поглядывали друг на друга, и оба были довольны.

Юрка покорно разделся, являя торс, накрепко стиснутый грязными бинтами наподобие корсета. Клавдия присела на корточки у него за спиной и, обжигающе дыша в затылок, принялась осторожно разматывать бинты.

Вдали зашумела идущая обратным рейсом \"Ракета\". Я пошел через мостик к маленькой пристани, а он, оставаясь по ту сторону мостика, стоял на крепких кривых своих лапах и сквозь курчавую, свисавшую на глаза шерсть долго глядел мне вслед -- друг мой, брат мой

В какой-то момент от жаркого дыхания, от нежных девичьих прикосновений у парня закружилась голова. Юрку охватило нестерпимое, невесть откуда взявшееся желание отблагодарить, поцеловать эти заботливые руки, и он, зажмурившись, неумело ткнулся губами в тыльную сторону правой Клавдиной ладони.

Он был внутренне готов к любой, вплоть до пощечины, реакции. Однако же ничего страшного не произошло — Клавдия даже не отдернула руку, а просто остановилась, застыла, словно ожидая, что будет дальше. И тогда Юрка снова поцеловал ее руку, на этот раз много увереннее и сильнее. И на этот раз Клавдия отозвалась — просунув свои руки у него под руками, она крепко сжала его плечи, одновременно прижимаясь к голой Юркиной спине всем своим налитым, горячим телом.

— Васенька, Василёк, хороший мой, — зашептала она и порывисто, словно боясь не успеть и торопясь получить все, начало целовать его сперва в затылок, потом в шею, потом…

* * *

— …Юра, Юрочка, хороший мой…

Барон осторожно, словно в полусне, высвободился из кольца обвивающих его рук, поднялся, с грохотом опрокинув стул, склонился к лицу Ирины и, не отрывая взгляда от ее глаз, провел пальцами по задней стороне шеи, затем скользнул вверх, зарывая пальцы в копну волос на затылке, и коснулся губами ее губ, как бы ставя точку в финале прелюдии.

После чего легко, словно пушинку, подхватил Ирину на руки и понес за ширму…



И столько было в этом его порыве нежной страсти и страстной нежности, что присутствовавшая при этой сцене Влюбленность досадливо, до крови прикусила нижнюю губищу. А Любовь, плохо скрывая торжество, целомудренно покинула квартиру, неслышно прикрыв за собою дверь…

* * *

— …Бельдю-ууга! Ты о чем думаешь?! Что я тут надрываюсь-то, ради тебя?!

— Так я сам в полном недоумении, начальник.

— Короче…

— В том-то и дело, что к ночи.