– На этот счет не в курса́х.

– Ну да, но, может, ты в курсе, кто что-нибудь знает…

– Подруга, ты уже не при делах. Не стоит оглядываться. Можно увидеть там такое, что тебе ни в жисть не понравится. Да и потом, твоя сестрица уже отправляла сюда своих парней, они тут все прочесали частым гребнем. Черт, да они на прошлой неделе тут были.

– Здесь? И что они делали?

– Вопросы задавали, расследование, типа… Слышь, а круто иметь в семье начальника полиции, а? «Холодные» дела на самом деле никогда не остывают. Но точно говорю, кое-какого дерьма на нее все равно за это вылили. Не все любят главного полицая, Мейс.

– Какого дерьма?

– А мне откуда знать? Я просто мимо хожу, по улицам.

– Ее парни говорили с тобой?

Он кивнул.

– И я сказал им правду. Я ничего ни о чем не знаю. – Он снова похлопал по бензобаку мотоцикла. – Эй, а можно я возьму эту штуку покататься?

Она убрала его руку с «Дукати».

– Знаешь, Эдди, есть такая старая поговорка: иногда приходится возвращаться, чтобы идти дальше.

– Кто бы это ни сказал, он точно не отсюда.

Мейс посмотрела на его ветровку, на то, как он прижимает левый локоть к боку и как чуть заметно клонится под собственным весом содержимого кармана.

– Слышь, бро, если хочешь носить пистоль, чтобы его не заметили копы, тебе стоит потренироваться стоять ровнее и расслаблять руку.

Эдди взглянул на свой левый карман, потом посмотрел на Мейс и ухмыльнулся.

– Забочусь о своей защите.

– Если что услышишь, дашь мне знать.

– Понятно, – отвечает тот.

– Угу, – протянул Эдди, уже не сверкая коронками.

Мейс неторопливо ехала по району, привлекая внимание людей, сидящих на крылечках своих домов, стоящих кучками на улице или высовывающихся из окон. Здесь часто смотрели по сторонам, обычно чтобы увидеть, в какую сторону движутся сирены.

– Этот проклятый либерал, стоящий на антигалтоновских и антидарвиновских позициях, а именно полковник Джозая Веджвуд, начал шумную общественную кампанию против наших предложений. Часть его доводов касалась огромной стоимости управления евгеническим государством, а другая часть – большого числа людей, которые подпадут под определение неспособных и умственно отсталых. С помощью нескольких авторитетных голосов за пределами парламента ему удалось расколоть общественное мнение, отчего законопроект получился настолько разбавленным, что утратил прежний дух и почти не вносил никаких изменений в существующее положение вещей. – Леонард разминает в пепельнице окурок сигары. – Затем, как вы знаете, грянула война, потом еще несколько лет страна оправлялась от ее чудовищных последствий. Словом, время было неподходящее для новых попыток.

Она объезжала улицы не только ради празднования своего освобождения. Она хотела поставить в известность кое-каких людей, что Мейс Перри не только пережила тюрьму, но вернулась на свое старое место, пусть даже без значка, пистолета и сил столичной полиции за спиной.

Но слова Эдди встревожили ее. Бет явно продолжала расследование уже после того, как Мейс отправилась в тюрьму, расходуя на это скудные ресурсы полиции. Есть люди, которые могут воспользоваться этим, если захотят подкопаться под Бет. Сестра уже достаточно сделала для Мейс.

– Но сейчас, – перебивает его Чёрч, – мы считаем, что положение вновь изменилось в нашу пользу.

Наконец она развернулась и направилась назад, к дому. Когда подъезжала к барьерам, один из копов-охранников махнул ей. Мейс остановилась и подняла щиток шлема.

– Да? – сказала она мужчине, молодому полицейскому с короткой стрижкой; по его виду сразу было ясно, что он цыпленок, то есть новичок.

«Сидите на них, пока не вылупятся».

– А почему вы думаете, что на этот раз ваши предложения будут встречены по-иному? – спрашивает Лафлин.

Мейс вспомнила своего ПО, полицейского-инструктора. Он был ветераном, «тихоходом», который хотел отработать свою смену как можно глаже и вернуться домой целым. Как и многие копы того времени, он не любил женщин в своей патрульной машине и имел простые правила: не трогай рацию, не просись за руль и не жалуйся, если заезжаем на «стачку» (так копы называли место сбора, обычно парковку, где ставили рядом свои патрульные тачки и отдыхали, дремали, слушали музыку или занимались бумажной работой). Однако самым главным правилом ее ПО было: просто заткнись ко всем чертям собачьим.

Она пережила месяц этих поездок, потом получила от сержанта отметку «подготовлена» и право действовать самостоятельно. С этого дня позывным Мейс стало «10–99», что означало полицейского, работающего в одиночку.

– Нам и сейчас будет нелегко, – говорит Эллис, – но мы с Чёрчем всесторонне это обсуждали. Чтобы сделать наши предложения более приемлемыми, следует предложить добровольную, а не принудительную стерилизацию. Разумеется, программа стерилизации будет распространяться только на женщин. Но опять-таки, такое предложение выглядит более приемлемым.

– Я так понял, вы сестра Шефа.

– Верно, – ответила Мейс, не желая развивать тему.

– Вы были в тюрьме?

– Что насчет возражений по поводу категоризации?

– И снова верно. У вас есть еще личные вопросы или этих двух хватит?

Он отступил.

– Об этом, – говорит Чёрч, – лучше спросить у моего друга профессора Хэмилтона. Эдвард, не могли бы вы прояснить ситуацию?

– Слушайте, я просто интересуюсь.

Эдвард откашливается. В комнате вдруг становится слишком жарко. Он чувствует, как у него вспотели подмышки.

– Верно, просто интересуешься. А с чего такому молодому жеребчику таскать барьеры? Тебе же положено бегать, стрелять, арестовывать и ходить в суд, чтобы купить новый телик или красивые бирюльки для своей подружки.

– Конечно. На этой неделе я представил Королевской комиссии отчет о наследственной взаимосвязи между умственным развитием и склонностью к правонарушениям. – Он делает короткую паузу и продолжает: – Уверен, когда комиссия внимательно изучит все представленные доказательства, она порекомендует парламенту принять предлагаемое законодательство.

– Ну да, вроде того… Эй, замолвите за меня словечко перед Шефом.

Эдвард едва осознаёт произносимые слова. Ему кажется, что лишь одна часть его личности говорит, а другие смотрят и ждут, когда он споткнется и упадет. Ждут, когда он потерпит сокрушительное поражение и люди за столом увидят его истинную сущность обманщика.

– В таких делах моя помощь ей не нужна. Тебе нравится быть копом?

– Пока что-нибудь получше не подвернется.

В глубине его разума до сих пор звучат слова возмущенной, шокированной Элинор: «Правда – это основа, которая никогда тебя не подведет». Он отчетливо слышит ее голос, как если бы она стояла у него за спиной. Он знает, что под ее осуждающим взглядом должен признаться во всем.

У Мейс застрял комок в горле. Она отдала бы все на свете, чтобы только снова надеть форму.

Полицейский закрутил на пальце свою кепку и ухмыльнулся, наверняка думая, не назначить ли Мейс свидание.

Но как ему это сделать? Уже слишком поздно делать честные признания.

Мейс процедила сквозь зубы:

Он выбрал этот путь и теперь должен продвигаться дальше, как делал всегда; идти и надеяться, что цель, к которой он стремится, не принесет бед и разрушений.

– Дам тебе простой совет. Никогда не снимай кепку, если стоишь в охране.

Кепка замерла, парень уставился на Мейс.



– Это почему?

– По той же причине, по которой не стоит ее снимать, когда идешь за подозреваемым. Если на тебя прыгнет что-нибудь большое и волосатое, тебе будет нечем доставать пистолет. Птенец.

Время давно перевалило за полдень. Эдвард неспешно идет по берегу Темзы. Солнце согревает ему спину. В воздухе стоит шум от движения по набережной, стук и скрежет механизмов и крики перекликающихся рабочих. Звуки лондонских будней.

Она переключила скорость, подняла мотоцикл на заднее колесо и, едва не задев ногу вовремя отскочившего копа, с ревом заехала в гараж.

Из туннеля подземки выходит женщина с маленькой светловолосой девочкой. У него замирает сердце. Мейбл!

Глава 8

Разумеется, нет. Похожая на Мейбл, но не она.

Сестра ждала ее в кухне, уже переодевшись в свежую форму. На столе лежала стопка документов.

– Домашняя работа? – спросила Мейс.

С некоторых пор Мейбл начала ему мерещиться в самых неожиданных местах. Иногда во время работы он поднимает глаза – и видит дочь, стоящую рядом в цветастом платье, красивую, как картинка. Она улыбается ему и тут же тает. Или в Брук-Энде он замечает ее призрачную фигурку. Мейбл бегает среди цветочных клумб, ее кудряшки подрагивают на плечах, а ветер доносит всплески ее смеха. А теперь у любой маленькой девочки, встречаемой им на лондонских улицах, лицо Мейбл.

– Сводка за сутки, отчет об убийствах, нарезка новостей, обзор к совещанию по внутренней безопасности. Все как обычно.

– Тебе идут четыре звезды, – заметила Мейс и почесала за ухом Слепыша, который сопел рядом.

Вайолет ждет его на их обычной скамейке. Теперь, когда Элинор знает об этих встречах и с одобрением относится к тому, что он делал и продолжает делать, встречи должны бы происходить легче. Но и сейчас, пока Эдвард идет по газончику к скамейке, ему не по себе. Вайолет встает и делает что-то вроде реверанса, почтительно склоняя голову. Уж лучше бы сидела.

– Добрый день, Вайолет.

– Сэр, день сегодня прекрасный, – говорит она и снова садится.

Эдвард тоже садится, как всегда выдерживая дистанцию.

Он вспоминает их прошлую встречу. Тогда Вайолет тревожилась за своего ребенка, который на три месяца старше Джимми. Похоже, у малыша коклюш.

– Как ваш малыш? – спрашивает он.

В ответ она смеется. И вид у нее куда спокойнее, чем в прошлый раз.

– У него был круп. Вылечила несколькими чайниками с кипятком. Сейчас здоровый и шаловливый. Спасибо, что поинтересовались.

– Рад слышать.

– А как ваши детки, сэр? Как они? В прошлый раз я была вся расстроенная и даже не спросила. Вы уж простите задним числом.

– Не надо извиняться. Вам тогда было не до расспросов. – Он тяжело сглатывает. – Джимми растет день ото дня.

Эдвард смотрит на оживленное движение по реке: на ползущие угольные баржи, на большие пассажирские пароходы, посылающие в воздух облачка дыма, на весельные лодки. Все соперничают из-за водного пространства.

– Как Мейбл? – продолжает Вайолет. Он знает, она старается быть учтивой и проявлять интерес к жизни Эдварда, чтобы их встречи не носили чисто финансовый характер. – Вашей дочке, если не ошибаюсь, уже пять?

У Эдварда пересыхает во рту. Он чувствует, что Вайолет ждет ответа.

– Раньше я об этом не говорил, – осторожно начинает он, тщательно проверяя ощущение от каждого произносимого слова. Говорить о дочери он не может ни с кем. И меньше всего с Элинор, где каждое упоминание о Мейбл неизменно кончается ссорой. – Но Мейбл… заболела. – Он набирает побольше воздуха. – Серьезно заболела.

– Ой! – восклицает Вайолет и поворачивается к нему. Он продолжает смотреть на реку, щурясь от солнечных бликов на воде. – Беда-то какая!

– Оказалось, – продолжает Эдвард, и слова начинают течь сами собой, – что у нее эпилепсия.

Это слово застревает у него в горле, оставляя кислый привкус на языке. Он не столько видит, сколько чувствует, как Вайолет напряглась, услышав про эпилепсию.

– Состояние Мейбл очень тяжелое. Мы приняли нелегкое решение: для ее же блага отправить ее туда, где она будет получать самое качественное лечение. И теперь она находится там, вдали от людских глаз.

Как он может рассказывать об этом? Как, когда сам же недвусмысленно распорядился: никому ни слова? Людям свойственно сплетничать; для них нет ничего лучше сплетен, способных погубить известного человека.

Однако сейчас ему уже не остановить поток слов. Они неумолимо льются из него, и их не удержать, как не удержать течение Темзы. Неожиданно для себя он рассказывает Вайолет обо всем: об огненной женщине, которую видела Мейбл, о няне, которая ушла от них, наговорив кучу разной чепухи об одержимости и злых духах. Он рассказывает, как дочь безуспешно возили к разным врачам, а те лишь качали головой и болезненно морщились. Потом говорит о самой Мейбл; о том, как припадки становились все беспощаднее, как закатывались ее глаза и капала слюна изо рта. О страшной силе припадков, способных отшвырнуть ее в другой конец комнаты; о частых падениях, приводивших к ссадинам и ушибам. Не таясь, он рассказывает Вайолет о стремительно беднеющей речи дочери и скованности движений. О том, что прежняя Мейбл исчезает у них на глазах. Вся эта постыдная история изливается из него, как нечистоты из канализационной трубы, выведенной в реку.

Вайолет сидит прямая как стрела и молча слушает, приоткрыв рот. Выговорившись, Эдвард устало приваливается к жесткой спинке скамейки. Рассказ его утомил, но в то же время принес облегчение, дав выплеснуть наружу бурлящие эмоции, которые, словно яд, столько времени копились внутри его.

– Господи, благослови ее душу! Мне вас так жаль, сэр! Кто бы мог подумать, что у вас случится страшная беда.

– Между прочим, Мейбл поместили в колонию Хит в Сассексе, – сообщает Эдвард, зная, куда их неминуемо заведет этот разговор.

– Там ведь и Реджи находится! – восклицает Вайолет.

– Вот именно.

– Получается, ваша малышка в одном месте с моим братом? – Она иронически смеется и качает головой. – Правда, в этом что-то есть?

Да, в этом что-то есть. Голова Эдварда клонится на грудь. Ему кажется, что он впервые позволил разуму серьезно обдумать все, чем сейчас поделился с Вайолет. Он никогда не верил в судьбу и, похоже, напрасно. Оба его мира сталкиваются, словно это столкновение было предопределено заранее, и он не в силах их остановить.

Когда-то он совершил отвратительный поступок, за что судьба его и наказала.



Граммофон негромко воспроизводит «Serenade for Strings» Элгара. Столовая залита приятным мягким светом. В центре обеденного стола колышутся огоньки свечей. Как давно они не устраивали званых обедов. Эдвард смотрит на Элинор. Никогда еще она не была такой красивой и такой недосягаемой, как в этот вечер.

Сегодня суббота. Их дом полон гостей. Этот званый обед Элинор запланировала еще до их ссоры в минувшие выходные. Эдвард не знает, будет ли у него возможность поговорить с женой наедине. Он должен извиниться, попросить у нее прощения. Для него невыносимы ее недовольство и презрение. Речь не только об адаптации данных исследований, о чем больше не было сказано ни слова, но и о Мейбл. Жена до сих пор сердится на него, но молчит, что еще хуже. Ее злость передается через глаза, сковывает движения ее рук, сочится через кожу и колет его, как статическое электричество. Такое ощущение, будто Элинор винит его в болезни Мейбл. Получается, он виноват во всем, что случилось с их дочерью. Но какой на самом деле у них был выбор? Они сделали то, что сделала бы любая здравомыслящая состоятельная семья. Они выбрали наилучшее лечение для их дочери и поместили ее в лучшее место. Однако сколько ни объясняй, это все равно не изменит отношение Элинор к нему.

В числе гостей Бартон и Лиззи, а также Софи и Генри, который на время оставил свою нынешнюю пассию, чтобы провести выходные с женой. Разумеется, Роуз тоже приехала. Они с Элинор сблизились еще больше. От потери доверия жены Эдварду становится не по себе. Она перестала откровенно говорить с ним. Вместо этого она теперь сидит рядышком с Роуз. Им хорошо. Эта непринужденность намекает на какие-то общие тайны. Может, Элинор рассказала сестре о фальсифицированных данных? Он делает глоток вина и отворачивается.

На завтра запланирована игра в теннис, а затем пикник на лугу и, быть может, купание в реке, если погода не испортится. Совсем как в прежние счастливые времена. Но это лишь копия тех времен. Происходящее утратило реальность. Все они не более чем актеры в ложно веселой пьеске.

Когда подают консоме, Бартон стучит по своему бокалу, затем поднимает его:

– Провозглашаю тост за добрых друзей и скорое наступление лучших времен!

Он печально улыбается Эдварду, и Эдвард ощущает тепло слов, оставшихся непроизнесенными. Этот старый бездельник более чуток и наблюдателен, чем ему казалось. Бартон – один из немногих, кто понимает жгучую боль, испытываемую семьей Хэмилтон после отправки Мейбл в колонию.

– Присоединяюсь, – говорит Генри, поднимая бокал и совершенно не понимая подтекста слов Бартона. – За чертовски прекрасный вечер! – добавляет он, залпом опрокидывая в себя содержимое бокала.

Софи делает большие глаза.

– Кстати, дружище Эдвард, я вчера продал участок земли, – сообщает Бартон. – Получил неплохие денежки. У Лиззи имеются планы преобразить наше логово, а остаток, я думаю, стоит перевести в акции, ценные бумаги, или как это у них называется. Хочу спросить совета. Может, обратиться в ваш банк?

– Вы про «Коулрой и Мак»? Я их давнишний вкладчик. Солидный и надежный банк. Если хотите, могу познакомить вас с владельцами.

– Нет-нет, – вмешивается Генри. – Вам нужно что-нибудь подинамичнее этих старомодных банков. Если хотите получать настоящие проценты, вкладывайте деньги в Америке. Вот где делается солидная прибыль.

– Да? – простодушно удивляется Бартон. – А вы что думаете, Эдвард?

– Я не любитель рисковать. Но меня не стоит и спрашивать об этом. Как вы знаете, я…

– Человек науки, – перебивает его Бартон. – Это я знаю. Но вы же знакомы с целой кучей американцев. Причем с богатыми, вроде Рокфеллера. Уж они-то должны соображать в подобных делах.

Эдвард смеется. Рокфеллеру или Карнеги деньги Бартона показались бы жалкой мелочью.

– На вашем месте я бы прислушался к Генри. Он об этом знает гораздо больше моего. А мои банкиры уверяют меня, что мои сбережения размещены в стабильных и надежных акциях и облигациях. Состояния на этом я не сделаю, однако меня вполне устраивает такое положение вещей.

– Ха-ха! – восклицает Генри. – Риск – дело благородное! А что касается Рокфеллера, он действительно соображает. Во всяком случае, Рокфеллер-старший. Очень ушлый парень. Скупает целые отрасли промышленности. Создал монополию. Я легко познакомлю вас с моими американскими банкирами. Они сделают вас очень состоятельным человеком, – хвастливо заявляет он.

– Правда? – оживляется Лиззи, погружая ложку в суп. – Каким образом?

– За счет недоплат рабочим, – встревает Роуз, чьи щеки вспыхивают.

Боже, не хватало только этой социалистической болтовни! Слово в слово то, что проповедуют Сидней и Беатрис Уэбб и, конечно же, не без влияния ее жуткого француза. Ее работа в «Нью стейтсмен» была отвратительной затеей.

– Богатые делают деньги благодаря тому, что бесчисленные рабочие, которые по-настоящему и создают им доход, получают зарплату, еле-еле позволяющую сводить концы с концами, – заявляет Роуз. – И эти люди еще довольны, что у них есть хоть какая-то работа! Но разве не каждый человек заслуживает того, чтобы иметь деньги для достойной жизни?

– Ха-ха! – изумленно восклицает Генри, вертясь на стуле. – Так говорит наша маленькая социалистка. Если бы все было столь просто!

За столом возникает тягостное молчание. Роуз и Генри сердито смотрят друг на друга.

– В чем именно это не столь просто? – спрашивает Роуз.

– Во всем, – растягивая слова, отвечает Генри. – Впрочем, я и не жду, что женщина способна понимать подобные вещи. Сама жизнь не столь проста. Безработица, моя дорогая, возникает вследствие технического прогресса, отсутствия спроса, раздутых экспортных пошлин и еще множества причин. Многие промышленники просто не могут платить своим рабочим больше. В конце концов, рынок сам все отрегулирует, хотя этот процесс может оказаться болезненным.

– Только не для вас! – вырывается у Роуз.

– Роуз! – предостерегает сестру Элинор.

– А я думаю, что Роуз высказывает здравое мнение, – громко вступает в разговор Софи. – Чем тебе не нравится ее предложение? Платить людям достойную зарплату лучше, чем выплачивать им пособие.

– Никогда не обсуждайте с женщиной вопросы политики – вот что я на это отвечу, – говорит Генри и громко смеется собственной шутке.

– Напомню на всякий случай, что женщины уже заседают в парламенте, – парирует Софи.

– Да, и производят изрядное количество шума. Жаль, что среди них нет более молодых и привлекательных. Это, несомненно, оживило бы парламентские будни.

– Заткнись, Генри! – Софи снова широко раскрывает глаза и поворачивается к Элинор. – Элинор, ты когда-нибудь скучаешь по годам войны? Когда мы обе были молодыми, свободными и что-то значили?

Остальные гости молчат. Эдвард видит в их глазах отражение собственного недовольства внезапным поворотом разговора. Элинор в ответ бормочет что-то нечленораздельное.

– Снова одно и то же… – цедит Генри.

Он намерен сказать еще что-то, но Роуз быстро перебивает его.

– В самом деле, Генри, – говорит она, шумно бросая ложку на тарелку, подается вперед и застывает. – Неужели вас так задевают мнения, отличные от вашего собственного? В деловой сфере, прежде чем принимать решение, стоило бы учесть все точки зрения, все факты, а не опираться на устоявшееся мнение. А что в парламенте, что за его пределами господствует стойкий предрассудок: мнение женщин о государственных делах не имеет никакой ценности!

Софи прыскает со смеху.

– Роуз! – шипит Элинор, впервые за вечер встретившись глазами с Эдвардом. – Пожалуйста, не за обеденным столом.

– Ничего, пусть продолжает! – Генри оглядывает собравшихся. Судя по лицу, слова Роуз скорее позабавили его, нежели оскорбили. – Я привык к вспыльчивым женщинам. За свою жизнь я приобрел достаточно опыта в общении с ними.

Софи хмыкает. Собравшиеся молчат. Тишину нарушает лишь стук ложек и музыка, льющаяся из граммофона.

– Великолепный суп! – через несколько минут восклицает Бартон. – Передайте это миссис Беллами. Сегодня она превзошла себя. Что скажешь, Лиззи?

– Да! – подхватывает Лиззи. – Кстати, Эдвард, давно хотела спросить: как ваши успехи в дрессировке Байрона? Бартон ничего не может поделать с нашим псом. Видели бы, в какого зверюгу превратился этот милый щеночек! Зовешь его – не откликается. Крадет еду со стола и жует всю обувь, какая ему попадается!

Краешком глаза Эдвард видит, как Роуз коснулась руки сестры и подмигнула Софи. Женский заговор в его доме? На ум приходят три ведьмы из «Макбета». Нет, так нечестно! Он звонит в колокольчик, чтобы подавали второе.

Он всегда гордился своим браком и считал, что ему повезло больше, чем Генри. Однако сейчас, чувствуя волны неприязни, исходящие от жены, он мрачно думает, так ли это на самом деле.

VIII

И как там моя девочка?

Она по-прежнему жива. Влачит свое существование, невзирая на ваше отвратительное обращение с ней. Она все еще в этом мире вопреки царапинам на коже и распухшим участкам тела. Она глядит на мир безучастными остекленевшими глазами, уйдя глубоко внутрь своего разума, искалеченного и одурманенного вашими отвратительными лекарствами.

Моя драгоценная девочка с ее видениями женщин с огненными волосами и собак с пылающей рыжей шерстью. Я решила противостоять вашим ненавистным препаратам. Я удваиваю свои усилия, дабы осыпать ее моими величайшими дарами. Они будут дождем изливаться на нее. В отличие от вас, вгоняющих ее в рамки, которые умаляют и унижают ее человеческое достоинство, мне не стыдно делать ей подарки. Там, где вы превращаете ее мир в бесцветную и бесплодную пустыню, я делаю наоборот: я еще глубже погружаюсь в ее разум и наполняю его нескончаемыми видениями.

Когда этих видений становится слишком много, я нахожусь рядом с ней. Я рядом, когда ей от боли сводит живот, когда ей жжет горло от солей бромида, которые вы вталкиваете в нее; когда фенобарбитал еще сильнее отупляет ее мозг. Я рядом, когда она плачет по матери или тянет руку, чтобы схватить видение. Не вы, а я нахожусь с ней, когда она трясется и дергается в конвульсиях, когда ее руки молотят воздух, а голова запрокидывается. И когда она ударяется о стены и сползает на пол, я тоже нахожусь рядом.

Не вы, а я смотрю, как она, изможденная до предела, сворачивается калачиком и засыпает.

Впрочем, есть еще некто, проявляющий к ней внимание.

Речь о молодом амбициозном враче. Вы зовете его доктором Эверсли. Доктор Эверсли, чье пристальное внимание к девочке сильно меня нервирует.

Этот доктор Эверсли нависает над ней, вглядываясь в ее лицо, в ссадины и синяки на теле. Он похож на голодного льва, обнюхивающего добычу.

«Она как нельзя лучше подходит для моих экспериментов, – бормочет он себе. – Просто идеально. Главное, чтобы сэр Чарльз позволил мне заняться ею».

Глава 25

Элинор

Это письмо приходит с утренней почтой. Адрес на конверте написан от руки незнакомым Элинор почерком. Заметив сассекскую марку, она испытывает прилив страха. В Сассексе находится колония Хит. Но оттуда не приходит писем на ее имя. Раз в месяц сэр Чарльз присылает Эдварду отчет о состоянии Мейбл. Элинор противно читать эти отчеты, вызывающие чувство безнадежности. В них отстраненно и сухо описывается состояние Мейбл, число припадков и ухудшающееся состояние ее ума.

Элинор отодвигает конверт и быстро просматривает остальную почту. Ничего интересного. Оставив письма на столике в холле, она быстро надевает плащ и шляпу, натягивает перчатки и опускает странное письмо в сумочку. Затем торопится к выходу, где уже стоит машина, поданная Уилсоном. Ей никак нельзя опоздать на ближайший поезд в Лондон.

Заняв место в купе первого класса, Элинор достает из сумочки конверт. Напротив нее сидит пожилая супружеская пара. Сложив руки на коленях, оба молча смотрят в окно, за которым все быстрее проносятся окрестные пейзажи.

Строго конфиденциально. Разглашению не подлежит
27 августа 1929 г.
Уважаемая миссис Хэмилтон!
Я искренне надеюсь, что Вы не упрекнете меня за непосредственное обращение к Вам. Я делаю это, поскольку встревожена состоянием Мейбл. Вам стоило бы как можно быстрее приехать в колонию, поскольку я считаю, что Ваша дочь находится в критическом положении.
Я пишу это письмо, так как серьезно обеспокоена состоянием здоровья Мейбл. Пожалуйста, не упоминайте моего имени в качестве причины, побудившей Вас приехать в колонию. Если руководство узнает об этом, скорее всего, я лишусь своей работы.
Искренне Ваша,
мисс А. Мэннерс, старшая медсестра Младенческого замка, колония Хит

Элинор стремительно входит в кабинет сэра Чарльза Лоусона. Он встает, здороваясь с ней, чуть сутулый; его морщинистое лицо серьезно и непроницаемо.

Оба садятся и некоторое время смотрят друг на друга, разделенные пространством письменного стола.

Врач откашливается:

– Что привело вас ко мне, миссис Хэмилтон?

– Естественно, состояние Мейбл.

– Понимаю. Вы сегодня без профессора Хэмилтона? – сопя носом, спрашивает он.

По спине Элинор ползет раздражение. Оно топорщится, словно щетинки на шкуре свиньи.

– Как видите. Эдвард занят.

– Да, конечно. Он ведь всегда очень занят.

– Как покаталась?

– Так оно и есть.

– Не так интересно, как надеялась.

Сэр Чарльз складывает руки на столе и, насколько она может судить, смотрит на нее с явным недовольством.

– Я надеялась, что ты разочаруешь меня и не поедешь в Шесть-Р.

– Прости, что не стала тебя разочаровывать, – бросила Мейс, налила себе чашку кофе и уселась за стол. – Я видела Эдди Минора.

– Я хотела бы узнать об изменениях в состоянии Мейбл, – сделав глубокий вдох, начинает Элинор. – Эдвард сообщил мне, что сейчас ей дают фенобарбитал. Скажите, есть какие-либо улучшения? – Подражая матери, она немного понижает голос и твердым тоном добавляет: – Насколько понимаю, я вправе задавать вам подобные вопросы. – И улыбается.

– Кого?

– Одного мелкого подонка, – пояснила Мейс. – Он сказал, твои парни были там на прошлой неделе и задавали вопросы по поводу моего дела.

В ответ сэр Чарльз тоже улыбается, но как-то кисло:

Бет отложила папку, которую держала в руке.

– Так, и что?

– Я вас очень понимаю, миссис Хэмилтон. Представляю, как тяжело вам находиться в разлуке с вашей дочерью. Но со временем вы привыкнете.

– Ты все еще работаешь над этим делом?

– Я работаю над всеми делами, где не удалось добиться правосудия.

– Я приехала к вам не для обсуждения своих чувств! – резко отвечает Элинор. – Я хочу узнать о состоянии здоровья моей дочери!

– Эдди сказал, что ты можешь здорово разозлить этим кое-кого наверху.

– Да ладно. Ты прислушиваешься к рассуждениям какого-то уличного бандита о политике округа Колумбия?

– Так речь идет о политике?

Сейчас перед именитым доктором сидит уже не та женщина. В прошлый раз она цепенела от потрясения и отчаянно цеплялась за Эдварда и его здравый смысл. Во всяком случае, так ей тогда думалось. Элинор кусает губы. Прогоняет негативные мысли: они сейчас не помогут Мейбл. Сюда она приехала, вооружившись сделанными ею заметками и выписками ключевых моментов статей. Но это вряд ли понадобится; она столько раз читала эти материалы, что может цитировать их слово в слово.

– Я уже позабыла, что у тебя склонность воспринимать все слова буквально.

– Поэтому у тебя усиленная охрана?

– К тому же, – чуть помешкав, добавляет она, – я получила письмо, которое меня сильно встревожило.

– В каком смысле?

– На тебя начали охотиться, потому что ты не хочешь закрывать это дело?

– Да?

– Если кто-нибудь из городских шишек решит, что я слишком усердствую над твоим делом, он точно не прикажет пристрелить меня. У них хватает других возможностей.

– Тогда к чему дополнительная охрана?

– Это даже не письмо, а записка. Короткая. Человек, написавший ее, пожелал остаться неизвестным. Этот человек бьет тревогу относительно состояния Мейбл.

– Угроз стало немного больше обычного. И некоторые из них звучат убедительно, поэтому было принято решение ввести лишние меры предосторожности. Мне это не нравится, но пришлось смириться.

– И откуда исходят эти убедительные угрозы?

– Что? – Услышанное явно шокировало сэра Чарльза. – Позвольте мне взглянуть на эту записку.

– Не напрягайся. Хотела бы я все эти годы получать по доллару за каждую угрозу убить меня…

– Бет, достаточно всего одной.

– За мной приглядывает толпа народу.

– Я не захватила ее с собой, – лжет Элинор.

– Ну ты только что добавила к команде еще одного человека.

– Нет! Ты должна сосредоточиться на себе.

Жаль, что она не может показать ему письмо мисс Мэннерс, но она не вправе подвести эту женщину, искренне обеспокоенную судьбой Мейбл. Раскрытие секрета обернулось бы увольнением медсестры.

– Бет…

– Сосредоточься на себе.

– Вот оно что… – Сэр Чарльз вновь усаживается в кресло и смотрит на Элинор с подозрением, словно не до конца верит ее словам. – Миссис Хэмилтон… Скажу вам честно: кто-то написал полнейшую чушь. Уверяю вас, Мейбл находится в полной безопасности и получает превосходный уход. Не сомневаюсь, что записку написал какой-нибудь смутьян. Ваш муж занимает высокое положение, а такие люди всегда привлекают к себе нежелательное внимание.

– Ладно, и какие у меня есть варианты? – резко спросила Мейс.

– У тебя их не много.

– Но я думала, никто не знает, что Мейбл – наша дочь.

– Я спрашивала не об этом.

Бет откинулась на спинку стула и потыкала пальцем в свой «Блэкберри».

– Насколько мне известно, так оно и есть. Я даже гадать не буду, откуда берутся подобные сведения.

– Ты признана виновной в преступлении при отягчающих обстоятельствах – использовании огнестрельного оружия. Сейчас ты на пробации. Разумеется, с таким грузом ты больше не можешь быть копом.

– Кто-то похитил меня, накачал метамфетаминовым коктейлем хрен знает с чем еще и заставил участвовать в вооруженном ограблении, пока я ни черта не соображала.

Элинор беспокойно ерзает в кресле.

– Я это знаю, ты знаешь, но суд пришел к другому заключению.

– Присяжные и судья попали под каток слишком усердного прокурора, который нацелился на меня и на тебя.

– Каково нынешнее состояние Мейбл?

– Этот чересчур усердный прокурор сейчас возглавляет прокуратуру.

Мейс побледнела.

– Ваша дочь вполне привыкла к жизни в колонии, – отвечает сэр Чарльз; его лицо несколько изменилось. Сейчас от него исходит меньше враждебности, но он по-прежнему закрыт и не настроен на откровенный разговор. – Я регулярно посылаю вашему мужу отчеты о ее состоянии, – добавляет он.

– Что?

– Месяц назад генеральный прокурор назначил Мону Данфорт исполняющей обязанности окружного прокурора округа Колумбия.

– Окружным прокурором? Это же была папина должность.

– Да. Я знаю о них. Но мне захотелось услышать обо всем из первых уст. – Она снова улыбается. – Сэр Чарльз, скажу вам честно: я считаю, что прошло уже достаточно времени и я теперь могла бы регулярно навещать Мейбл. Это не нарушило бы конфиденциальности. Эдварду туда незачем ездить, и потому тайна личности Мейбл сохранится. После этой записки я просто должна знать, как на самом деле живется моей дочери в колонии.

– Она самая, – с отвращением подтвердила Бет.

– Ее назначил генпрокурор? Я думала, такие назначения предлагает президент, а потом утверждает Сенат.

– Понимаю, – произносит сэр Чарльз, изгибая седую бровь и разводя руки. – И что именно вы хотели бы знать?

– Генпрокурор назначил Мону на сто двадцать дней. Если за это время президент не предложит постоянную кандидатуру, а Сенат утвердит ее, право назначения перейдет к окружному суду. Проблема в том, что генпрокурор, президент и люди из окружного суда обожают Мону. И получается, она идеально подходит для этой должности, как ни крути. Я думаю, президент со дня на день официально предложит Мону. А после этого утверждение Сенатом – чистая формальность.

– Все до мельчайших подробностей. Есть ли у нее друзья? Счастлива ли она? Как ее учеба в школе?

– Поверить не могу, что эта женщина получит самую большую окружную прокуратуру в стране… Из всех прокуроров, которых я встречала, у нее хуже всего с моралью.

– Она все еще вопит, что ты получила слишком легкий приговор благодаря своим связям. Имеет в виду меня, разумеется. И если б нам не удалось обжаловать приговор, она бы сейчас не вопила, а злорадствовала.

Возникает пауза.

– Ей самое место в тюрьме. Сколько раз она не замечала фальсифицированных доказательств или исчезнувших улик, если они не соответствовали ее линии обвинения? Сколько раз она сидела и выслушивала лжесвидетельства под присягой, лишь бы они подходили ее взглядам на дело?

Бет засунула «Блэкберри» в карман.

– У нее установились хорошие отношения с дежурными медсестрами, – бесцветным голосом отвечает сэр Чарльз, не глядя на Элинор. – Полагаю, ей нравится рисовать карандашами и красками, наблюдать за животными на ферме и играть с другими детьми. – Чувствуется, что все это не более чем общие фразы. Откашлявшись, сэр Чарльз продолжает: – Миссис Хэмилтон, раз вы читаете мои отчеты, то вам известно, что умственные способности Мейбл оставляют желать лучшего. Занятия в школе ей противопоказаны. Наша программа нацелена на то, чтобы больные дети не испытывали никаких потрясений. Для эпилептиков важно находиться в спокойной, упорядоченной обстановке. Чрезмерное возбуждение провоцирует припадки. По этой причине мы не поощряем посещение детей. Представьте: девочка видит мать и у нее может возникнуть ожидание, что ее заберут домой. Когда ее ожидание не оправдывается… сами понимаете, к чему это приводит. Еще один немаловажный момент. К большинству детей никто не приезжает. Если они увидят, что к кому-то регулярно приезжает мать, это вызовет у них обиду и беспокойство. Я уж не говорю о вашем подавленном состоянии при виде печального состояния, в котором находится ваш ребенок. Честное слово, для всех сторон будет лучше обойтись без психологических травм.

– Где доказательства, сестричка? Слухи тут не годятся. Она держит в кулаке всех, кто может помешать ей вскарабкаться по лестнице.

Мейс, уронив голову на руки, застонала:

Элинор открывает рот, собираясь сказать то, что ей действительно хочется сказать, но вовремя одумывается. Это лучше держать при себе.

– Должно быть, это параллельный мир, где Супермен – зло… И как мне от этого избавиться?

– От этого не избавишься. Ты просто учишься идти другим путем.

– А что вы можете сказать о ее припадках и действии лекарств? Вы как-то упоминали новое удивительное лекарство. Оказывает ли оно какое-нибудь воздействие на Мейбл?

Мейс посмотрела на сестру в щель между пальцев:

– Значит, на тебя давят Мона и ее прикормленные тяжеловесы?

Элинор подается вперед. У нее гулко бьется сердце. Вдруг состояние Мейбл начнет чудесным образом улучшаться?

– Мона никогда не была моим поклонником.

– Ответ однозначно положительный, я так понимаю.

Сэр Чарльз качает головой. Его лицо снова принимает грустное выражение.

– Я с этим справлюсь.

– Но лучше бы отложить попытки выяснить, кто меня подставил.

– Состояние Мейбл относится к числу самых тяжелых. Я боялся, что ее организм уже не отреагирует на прием бромидов и фенобарбитала. К великому сожалению, мои предположения оправдываются.

– Для кого лучше? Для бандитов? Для Моны? Мне плевать на все это дерьмо. Никто не запретит полиции расследовать преступления. И если нам повезет и удастся прихватить мерзавцев, твою судимость вычеркнут, ты получишь официальные извинения и сможешь вернуться в полицию.

Сэр Чарльз достает регистрационный журнал, где содержатся имена и цифры. Ведя пальцем, он находит строчку Мейбл.

– Извинения? От кого, от Моны?

– Не надейся.

– Данные за нынешний период неутешительны, – говорит он. – Четыреста семьдесят пять больших припадков и триста сорок восемь малых. Это очень много. По сравнению с прошлым периодом их число стало больше. Пока она не получает максимальной дозы фенобарбитала. Мы можем сочетать дозы с дозами солей бромида, если…

– Ладно, так мы обсуждали мои возможности…

– Тебе запрещена любая деятельность, требующая доступа к закрытой информации, что отрубает тебе большинство возможностей в этом городе, а обычные рынки труда сейчас в глубокой заднице.

– Сэр Чарльз, потому я сегодня и приехала к вам. – Элинор снова подается вперед; ее сердце опять учащенно бьется. – Ясно одно: лечение, предписанное вами, не работает. Я собираюсь кое о чем с вами поговорить. Я слышала об альтернативном методе лечения и хочу, чтобы вы попробовали его на Мейбл.

– Если ты пытаешься поднять мне настроение, прекращай, пока я не воткнула себе в сердце вилку, раз уж мне больше нельзя носить пистолет.

Сэр Чарльз откидывается на спинку кресла и сурово смотрит на Элинор.

– Ты спрашивала о вариантах. Я их перечисляю.

– Пока я не услышала ни одного. Ты рассказываешь, чего я не могу.