«И вот, вместо интересной научной работы, – продолжает она, – начались бесконечные заседания сектора совместно с представителями дирекции и партбюро. На каждом заседании звучал один и тот же вопрос: “Чем все-таки занимается сектор?” Очевидно, боялись контактов с иностранцами, нелегальных встреч, сговоров или, что еще хуже, – подпольной организации. Несмотря на то что к 1961 году у сотрудников сектора было около пятидесяти публикаций, из которых видно, чем они занимались всё это время, лица, контролировавшие сектор, не придавали этому никакого значения и каждый раз повторяли тот же вопрос: “Чем занимаются сотрудники сектора?” Казалось, еще немного, и сектор закроют. Реформатский завел папку с надписью “Дело о ликвидации сектора”, куда складывал все кляузные бумажки».

Несмотря на то что сектор Реформатского и его сотрудники попали под подозрение, их таланты не оставались невостребованными администрацией Института языкознания. Мельчук вспоминает, как однажды его вызвали к директору: «А там ученый секретарь института Елисеев и замдиректора Юнус Дешериев официально велят мне получить… допуск! (Для зеленой молодежи: допуск – это такой документ, который в СССР давал право знакомиться с секретными документами.) У нас в институте секретного отдела не было, так что меня отправили в соседний Институт философии. Там заведующая Первым отделом, очень большая и очень красивая армянка по имени Сусанна (отчество и фамилию я забыл), перечислила мне документы, которые я должен собрать, и пояснила: “И месяца через три, если всё в порядке…” С чем я и возвратился к своему начальству. “Невозможно! – сказал Дешериев. – Нам нужно сейчас же…” – “Да в чем дело-то?” – “Вот вы должны определить, насколько важны для СССР некоторые публикации, но человеку без допуска их показывать нельзя!” – “А про что публикации?” – “Про машинный перевод”. – “А можно мне эти публикации показать хотя бы издали? Я знаю все работы по машинному переводу в мире, так что, возможно, и узна́ю что-нибудь”. – “Попробую выяснить…”

Через неделю совершенно секретный тип пришел в институт с совершенно секретной папкой и исчез в кабинете Дешериева; вызвали туда и меня. Меня поставили в полуметре от стола, и тип выложил на стол некий документ большого формата, обернутый в плотную бумагу. Взглядывая на меня (а вдруг я наброшусь на него и открою весь документ!), тип отвернул уголок, и я увидел знакомую фиолетовую картонную обложку публикаций Центра МП в Гренобле (Франция). “Секунду!” – сказал я, сбегал в общую комнату нашего сектора (структурной и прикладной лингвистики) и принес все имеющиеся у меня публикации этого центра – его руководитель, Бернар Вокуа, аккуратно присылал мне их. Секретный тип взял их у меня, повернулся к столу, загородив его от меня своим большим задом, и сравнил свои документы с моими. Обнаружив полное совпадение, он остолбенел и помрачнел. “Откуда эти издания у вас?” – “По почте пришли. Они есть во всех университетах Европы!” Меня отпустили с миром»²⁵².

Идиотизм происходящего вокруг сектора вообще и вокруг него в частности не мог не раздражать Мельчука.

«Во время командировок по стране, – пишет Суперанская, – Мельчук резко отзывался о многих сотрудниках Института языкознания, и это, естественно, возвращалось к ним. Неприязнь усиливалась. Его несколько раз вызывали на партбюро, обвиняя в непомерно широких связях с зарубежными коллегами. Он не выдержал и однажды сказал, что они – стадо баранов. <…> Неприязнь к нему перешла на Реформатского, который “не сумел воспитать Мельчука должным образом”».

Ситуация ухудшалась не только в Институте языкознания, но и во всей стране. Оттепельное ослабление идеологического контроля заканчивалось, усиливались политические преследования инакомыслящих. Но почувствовавшие вкус и запах свободы люди еще не верили, что поделать с этим ничего нельзя.

– Когда снова начали закручивать гайки, – говорит Мельчук, – мне по наивности казалось, что, если все-таки не убивают и не хватают на улицах, значит, можно договориться.

«Если говорить o совсем серьезном, даже трагичном, – вспоминал он через десять лет после ввода советских войск в Чехословакию и ареста вышедших на Красную площадь в знак протеста против этого, – я хочу напомнить, что случилось в сентябре 1968 года, вскоре после советской интервенции в Чехословакии, на собрании двух секторов Института языкознания Академии Наук СССР – нашего (Сектор структурной и прикладной лингвистики) и Сектора общего языкознания. Toгдашний директор института, Ф.П. Филин, фигура вполне зловещая (бывший офицер заградoтрядoв[72] во время войны), потребовал, чтобы кто-нибудь из нашего сектора выступил по поводу “событий в Чехословакии”. И тогда A.A. встал, по существу, заслоняя собой своих молодых сотрудников. “Друзья мои, недаром, назвав девятнадцатый век железным, Блок говорил o двадцатом: «Еще бездомней, еще страшнее жизни мгла…» – начал он. – Да, наш век видел немало страшного. И я, родившийся вместе с веком, повидал достаточно ужасов. Однако самое ужасное из того, что было в двадцатом веке, это фашизм. Фашизм имеет тысячи обличий; он может прикинуться чем угодно, прикрываться любыми словами, его не всегда легко распознать. Будьте внимательны; учитесь узнавать фашизм везде и повсюду, как бы он ни называл себя сам”. Вот что сказал наш старый мудрый Чиф на достопамятном митинге. И ни у кого не осталось ни малейшего сомнения, кого / что имел в виду A.A., говоря o фашизме».

В 1968 году на смену переброшенному на руководство Институтом русского языка Ф.П. Филину пришла Виктория Николаевна Ярцева, о которой коллеги пишут на сайте Института языкознания так: «Административная карьера В.Н. Ярцевой выглядит впечатляюще, принимая во внимание время, на которое пришлась бо́льшая часть ее жизни. Ее карьерные достижения удивляют тем более, если учесть, что Виктория Николаевна никогда не была членом КПСС. Благодаря высокому научному авторитету и блестящему таланту организатора науки ей в основном удавалось лавировать в жестком русле линии партии, но это требовало известных жертв, в том числе репутационных».

Именно при Ярцевой, как вспоминала Суперанская, «появилась идея уволить Реформатского под благовидным предлогом – возраст – в надежде на то, что с новым начальником Мельчук будет вести себя иначе. И вот, осенью 1970 года, Реформатского попросили найти себе замену.

Новый заведующий должен был удовлетворять трем принципам: быть членом партии, доктором наук и русским по национальности. Те, кто могли бы отчасти заменить Реформатского, не обладали каким-нибудь из указанных требований. Вопрос о заведующем временно оставили открытым, но Реформатского решили держать в Институте только до конца 1970 года, хотя он был аттестован до 1972-го. С января 1971 года его решили перевести на должность профессора-консультанта с половинным планом научной работы, половинной зарплатой и без права занимать руководящие должности.

На последнем в 1970 году заседании Бюро Отделения литературы и языка АН СССР присутствующие с удивлением обнаружили, что Реформатского нет в списке нового состава Ученого совета Института. Директор Института, Виктория Николаевна Ярцева, не моргнув глазом ответила, что Реформатский сам ее об этом просил. Это была откровенная ложь».

Запрет занимать руководящие должности означал, что сектор Реформатского остался без руководителя.

«Я думаю об Александре Александровиче, – пишет Ильина, – и на ум приходят слова Достоевского: “Направление! Мое направление то, за которое не дают чинов!”

Ему их и не давали.

Огорчало его это? Нет. Цену себе он знал, свой вес в науке понимал, и была у него та внутренняя свобода, которая позволяла ему спокойно обходиться без внешнего признания, этому весу соответствующего. Жил своей фонологией, любовью и преданностью сотрудников и учеников. Другое задело его: предложение выйти на пенсию, означавшее отлучение от его любимого, им созданного Сектора структурной и прикладной лингвистики. Ему исполнилось семьдесят лет, возраст пенсионный, но не для ученого, во всяком случае, не для каждого ученого. Разумеется, он не унизился до объяснений, не стал доказывать, что еще вполне в силах руководить сектором. Пенсия так пенсия, как вам будет угодно! Но был глубоко оскорблен, угнетен».

«A.A. был не только и не просто ярким и замечательным ученым, – заключает Мельчук свои воспоминания о Реформатском. – Он был типично русским ученым – с пристальным вниманием к глубинной сути явлений (“Через Schein – к Sein”[73], говаривал он), с последовательно семиотическим подходом, с верой в интуицию и с блестящей интуицией – как языковой, так и лингвистической. Мода в науке была чужда ему. Стремление к истине нераздельно переплеталось в нем со стремлением к красоте, и эта эстетичность научного подхода составляла один из важнейших компонентов научного credo Реформатского. По меткому выражению одного из его учеников и друзей (В.П. Григорьева), он порождал вокруг себя мощное силовое поле русской культуры – и воздействие этого поля на тех, кто имел счастье приблизиться к нему, переоценить невозможно».

«Внезапный (по крайней мере для нас) уход Реформатского, – замечала Фрумкина, – оставлял Сектор беззащитным перед властью начальства».

Беззащитным перед властью начальства оказался не только сектор как институция, но и люди, в нем работавшие.

«В институтах Академии наук СССР этой расправой, кончавшейся увольнением, занимался партийный аппарат и дирекция, – написано в историческом разделе сайта Института языкознания. – В нашем Институте жертв было во много раз меньше, чем в Институте русского языка, всего две (можно гордиться!). Их не заставляли каяться, чтобы потом уволить, как это делали в ИРЯ. Зато обе жертвы были сотрудниками нашего сектора – звезда “машинной” лингвистики Игорь Александрович Мельчук и его жена, лучшая его ученица – Лидия Николаевна Иорданская. В 1973 году, в день, когда Л.Н. Иорданская единогласно прошла переаттестацию в нашем Институте, она пошла в Институт русского языка, где происходила переаттестация трех “подписантов”. Благодаря усилиям секретаря партбюро их на переаттестации провалили. В наступившей тишине после сообщения результатов голосования раздался голос Лидии Николаевны: “Позор!” Затем она подошла к секретарю партбюро, своему бывшему однокурснику Л. Скворцову, и сказала: “Какая же ты сволочь!”

Как рассказывают очевидцы, на следующее утро директор нашего Института Виктория Николаевна Ярцева уже взяла ручку, чтобы подписать документ о блестящей переаттестации Иорданской, как ей сообщили о вчерашнем событии. Она реагировала довольно спокойно: мол, Иорданская и Скворцов учились вместе, пусть и выясняют сами свои отношения. Но следующая произнесенная доносчиком фраза: “Об этом уже знают в райкоме партии” – заставила ее отложить ручку. Документ о переаттестации не был подписан. Л.Н. Иорданскую уволили».

В 1974 году заведовать сектором структурной и прикладной лингвистики стал доктор технических наук Ренат Григорьевич Котов.

«В 1976 году, – пишет Суперанская, – Р.М. Фрумкина и А.П. Василевич, придя однажды в Институт, обнаружили, что в Секторе они больше не работают. Без всякого предуведомления и без их согласия они были переведены в Группу психолингвистики, к которой не имели никакого отношения.

Это был конец Сектора А.А. Реформатского, просуществовавшего с 1958 по 1976 год. <…> На всех ученых советах и партийных собраниях непрерывно повторялось, что языкознание сродни идеологии, а идеология – острейший фронт. Победила идеология».

Походы

«Народу собиралось временами человек до ста»

– Походы – это был очаг свободы, уходили в лес от всего советского, – объясняет Лидия Иорданская. – И общение. Думаю, что Игорь [Мельчук] очень повлиял на многих молодых своими лекциями – на все темы – в лесу. В наших больших походах группа состояла из физиков, математиков и лириков, взаимное обогащение. И ощущение свободы. Все мы были «невыездными» (сколько приглашений на международные конференции Игорь получал, а выпустили его только один раз в Софию!) и мир видели в пределах СССР. Как сказал начальник наших многих походов физик Коля Плакида, Советский Союз – тюрьма, но, к счастью, это большая тюрьма. Так вот, эти походы были хороши не только в спортивном и дружеском отношении, но и в познавательном: разные территории с разным населением и разными языками. Потом Саша Кибрик и Сандро Кодзасов превратили походы в экспедиции, это было потрясающим использованием специфики Советского Союза.

– В первый раз я отправился в поход на Кавказ в 1954 году, – рассказывает Мельчук. – И страстно полюбил это дело. Все свободное время, которое у меня было, проводил где-нибудь в путешествии ногами. Каждое лето – обязательно в горы. И каждую зиму. Постоянной компании не было, потом образовалась постепенно, хотя тоже варьировалась слегка, но основное ядро было – очень хорошие, близкие мне и дорогие люди. Друг у меня был замечательный – Мика Бонгард[74]. Красавец, большого роста и все такое, но чудной. Он никогда не носил теплой одежды, всю зиму ходил в большой меховой шапке и сверкающей белой рубашке – в Москве при минус 30. Говорил, что ему так нравится. Он погиб в горах: камень на него свалился на леднике.

Я ходил в альпинистскую секцию Московского университета, и там было много физиков и математиков, с которыми мы лазили по Ленинским горам, по трамплину – вместо скалолазания. Но это, особенно зимой, несладко: железо, холодно было.

Лена Падучева была спутником очень многих моих первых походов. В 1956 году, в январе, группа москвичей – человек десять – отправилась в поход в Карелию, от Медвежьегорска на запад, к границе, пересекая Карельскую гряду. Там небольшая серия возвышенностей. Поход был совершенно замечательный. Именно там я познакомился с Лидой [Иорданской]. Я ее видел и раньше, но оценил именно там. И там была Лена Падучева. Потом я с Леной еще был на Кавказе, в альплагере. Мы поддерживали много самых разных отношений и комбинаций. Например, я был в одном подходе с Юрой Апресяном и Мариной[75] и с Колей Перцовым. Такой был поход на Кавказе с заходом на Эльбрус. Кавказ, Карпаты, приполярный Урал, Памир, Тянь-Шань… Все советские горы объездил. Мой первый зимний поход с большим переходом был так называемый Ветреный пояс – это маленький хребет на юге Архангельской области. Потом были Волчьи Тундры – это на Кольском полуострове. Это всё лыжные походы.

– Конечно, был Мельчук, – рассказывала Падучева. – А в остальном – основные мои друзья – были математики. С математиками, кроме общения дома за выпивкой, в общем-то, главная форма общения были походы. Я очень не любила Кавказ, Кавказ мокрый. Основные походы были в Средней Азии.

– С какого-то момента, – говорит Мельчук, – мы стали регулярно ездить 1 апреля на Кольский полуостров в Хибины. Это сильно за Полярным кругом, и в это время там начинался полярный день. И недалеко, у берегов Норвегии, – там 200 километров, – Гольфстрим. Поэтому там, несмотря на то что зима, было сравнительно тепло. Минус 10, минус 15 – ниже никогда не было. И мы ездили туда каждый год. Много народу было. Регулярно туда с нами ездили Сталий Брагинский, Лида [Иорданская]. В какой-то момент была Анна Вежбицкая. Были Падучева, Таня Коровина из института математики, Костя Бабицкий, Юра Апресян. А один раз – Кибрик. Я познакомился с Кибриком в 1959 году, устроив лыжный поход по Ярославской области, севернее Углича. Мы прошли километров 150–200 от Углича, и там был молодой Кибрик, которому исполнилось только восемнадцать лет, но он уже страшно интересовался лингвистикой. Но костяк, с которым я всегда отправлялся, это физики и математики.

– Зимние походы на Хибины, на лыжах, на Кавказ и в разные другие места, – вспоминает Апресян, – на Алтай, в Чуйские Белки. Кольский полуостров, Хибины – это очень интересное место. Хибины считаются горами, но на самом деле это не горы, а осыпи, оставшиеся после схода ледников. И там самые большие высоты 1400 метров. Но места исключительно интересные, там интересно всё: и сами горы, и растительность, и то, как она меняется по мере подъема на гору, как большие ели сменяются всё более низкорослыми, и все это, наконец, кончается карликовыми елями. Однажды мы там увидели на снегу следы лап крупного, видимо белого, медведя, с которым, слава богу, не встретились. Поход состоял из преодоления четырех-пяти перевалов, причем последний перевал, который назывался Кукисвум, был потрясающим: после того как он преодолевался, начиналось огромное пологое, километра полтора, если не больше, поле. Абсолютно ни с чем не сравнимое по легкости скольжения и чувств, которые ты при этом испытываешь. Это какой-то восторг! В походы ходили физики и математики: Коля Плакида, Лёня Блохинцев – и лингвисты: Лена Падучева и однажды – контрабандой – Анна Вежбицкая. Она очень смелая женщина, потому что, если бы обнаружилось, что гражданин Польши поехал на Кольский полуостров…Там же всякие стратегические объекты расположены, это нешуточное дело.

– Походы создавали дружеские связи, – замечает Иорданская. – Вообще в наше время был культ дружбы. В советское время дружество спасало и морально, и физически.

– Лида [Иорданская] для меня была человеком не очень близким, – говорит Барулин, – я с ней общался редко, но понял, что она не только изумительно умный, проницательный и упорядоченный в смысле головы человек, но и еще абсолютно железная женщина. Я помню, мы были в многодневном походе по Ярославской области. Там было такое место, где не было лыжни. Мельчук вел всех по азимуту, и надо было прокладывать лыжню в глубоком снегу. Это было очень тяжело, поэтому все вытянулись в цепочку. Тот, кто шел впереди, через некоторое время сменялся и шел в хвост отдыхать, потому что тому, кто впереди, тяжелее всех. Коля Перцов, например, постоянно ныл на этом месте. Как он попадал туда, так начиналось: «Зачем это нужно было – идти по глубокому снегу, а не искать нормальную лыжню», – и так далее. И вот Лида в какой-то момент рассвирепела, выгнала Колю с его первого места и пошла сама. И продержалась не столько, сколько обычно полагается, а показала всем, что такое сила воли и выдержка.

В этом походе была вся лингвистическая элита: Апресян, Мельчук, Костя Бабицкий, Лена Падучева. А по Ярославской губернии – потому что там Костя Бабицкий жил в ссылке, его посадили в 1968 году. Он там работал столяром и, в принципе, мог выехать оттуда на некоторое количество километров. И Костя меня поразил тем, что он умел абсолютно всё. Если лыжа дробилась на несколько частей, он из этого собирал опять целую лыжу, причем так, что она ехала, как целая.

В большие сложные походы ходили небольшими компаниями, а в коротких подмосковных, одно– и двухдневных, участвовало очень много народа.

– Начались походы: походы, работа, походы, – вспоминает Нина Леонтьева. – Мельчук объявляет: в следующую субботу. Я говорю: Игорь, а если будет дождь, снег? – Несмотря ни на какую погоду, поход состоится. А куда, я никогда не спрашивала. В походы все ходили.

На вопрос, каким же образом люди узнавали о походе, о времени и месте сбора, при том что в то время не было не только мобильных телефонов, а поначалу и стационарные были редкостью, Мельчук отвечает: казахский телеграф; на тюркских языках это называется «узун кулак» – «длинное ухо». Сарафанное радио. Все друг друга приглашали.

– Информация доводилась криком Мельчука, – рассказывает Леонид Крысин. – Он в одном институте кричал, в другом кричал – и собирал толпы. В Институте языкознания, в Институте славяноведения, в нашем Институте русского языка, в ВИНИТИ…

– В первый подмосковный поход нас позвал Шиханович, – говорит Елена Саввина. – Наверное, это был 1969 год. Он сказал: пойдем в поход, его организует Мельчук. Кто такой Мельчук, мы тогда еще толком и не знали, но он нам сказал, что это как Зализняк. А кто такой Зализняк, мы знали, поэтому нас уговаривать два раза не пришлось. Тогда еще было не очень много народу: была компания мельчуковских друзей: физики, математики, – ну а лингвистами и студентами это стало постепенно обрастать. Когда студенты подпали под обаяние, народу собиралось временами человек до ста. В теплый сезон это было на два дня, но мог кто-то присоединиться и на следующий день, кто считал, что на голой земле ночевать невозможно. А зимой на лыжах ходили. Мы ходили, в общем-то, в любую погоду – с палатками, с ночевкой. По весне дни длинные, можно было долго идти. А зимой темнеет рано, в ноябре уже особо не походишь. Ну, километров 15–20 в день вполне себе проходили, это считалось нормальным.

Сплошное удовольствие: идем все вместе – по дороге, без дороги. Падучева любила ходить, Лида Иорданская, Апресян, Алик Жолковский, ну и всякие знакомые падучевские – Никита Введенская, Таня Коровина. И была компания мельчуковских друзей, физиков-математиков. Кибрик часто ходил, Сандро Кодзасов тоже иногда. Обсуждали всё на свете. Удовольствие от гуляния на природе, от некоторой свободы – свободы говорить о чем хочешь, петь песни какие хочешь: Галича, Окуджаву, все прочее. Даже без гитары – гитары у нас как-то и не было тогда. Но Мельчук же был заводной, он же студентом руководил испанским хором. И он пел эти свои испанские песни. Падучева тоже и без гитары прекрасно могла.

«Когда “мельчуки” шли в поход (“Надо пройти!”), Игорь мог несколько раз в течение одного уикенда встретить в лесу знакомых – отдельных лиц или целое туристское кодло, – пишет Жолковский. – С ним все хотели быть, говорить, быть им замечены, взяты с собой».

– Походы были перманентной радостью распыленного общения с Мельчуком, – рассказывает Поливанова. – На оргкомитетах олимпиады была такая же перманентная радость общения с Зализняком и Вентцелем. Такое сильное сияние человеческого шарма, чистой, радостной, веселой души, что просто где Мельчук, там хорошо, потому что он умный и готов всех любить. Ну, анекдоты – тоже хорошо, потому что Мельчук их так здорово рассказывает. Песни, которые он поет, – ну конечно, хорошо, потому что Мельчук их так поет. И редкое, редкое свойство: всем казалось, что Мельчук абсолютно им доступен. Мельчук был для нас как береза или ласточка. Ну как, она же не может быть чья-то? Если здесь, на полянке, растет береза, то она всем. Если Мельчук среди нас в походе, то он – всем. Я, по правде говоря, других таких людей не встречала, хотя у меня опыт большой.

– Мельчук! – вторит Саввина. – Господи, он же фонтанирует! Он с любого места в любой момент мог начать пересказывать какую-то свою работу, обсуждать, вопросы задавать. Потом вдруг вспоминал какой-нибудь анекдот, отзывал всех мужчин в сторону, чтобы не перед дамами… Они дружно смеялись, а потом возвращались к обсуждению лингвистических тем.

– Мельчук ужасно любит всякие скабрезные анекдоты, – добавляет Поливанова, – но при этом он очень целомудренный человек.

«Для Игоря Мельчука, – пишет Р.М. Фрумкина, – поход был прежде всего формой общения со всеми теми славными людьми, которые не сподобились сидеть с ним в одной комнате и работать над общими задачами. Поэтому набиралась группа, которая на проселочной дороге растягивалась, как рота солдат на марше. Счастливые замурзанные дети всех возрастов забегали то в голову, то ближе к хвосту колонны».

На ходу обсуждались и рождались новые лингвистические идеи, на ходу просвещались непросвещенные, на ходу завязывались новые знакомства и дружбы, на ходу решались судьбы.

– В походе от Игоря, – вспоминает Леонтьева, – я услышала первый раз, что такое Соссюр, и поняла всю его бесконечную громадность – этого имени и вообще человека, когда мы шлепали по грязи в резиновых сапогах. Вот так я, собственно, научилась и вошла в машинный перевод – из похода, из грязи.

– В 1969 году, – рассказывает Апресян, – в походе мельчуковском подходит ко мне незнакомый человек, впоследствии оказавшийся Игорем Богуславским²⁵⁴²⁵⁵, и говорит: «Юрий Дереникович, можно задать вам вопрос, вот одна ваша статья…» И задает вопрос, на который я сходу ответить не могу. Богуславский был человеком, который умел задавать вопросы, на которые даже Мельчук не мог ответить. Так я с ним познакомился. И когда он кончил университет и получил распределение в какой-то заштатный информационный институт, где должен был перебирать и расставлять какие-то карточки, – а он знал, что я уже набираю сектор в отделе больших информационных систем в Информэлектро, – он позвонил, и я взял его в сектор.

Подмосковные походы стали регулярной составляющей лингвистической жизни.

– Мне это нравилось все, – рассказывает Саввина, – и я обрастала разными книжками, картами – тогда были не карты, а очень плохие схемы, но все-таки по ним можно было ходить. В какое-то место идем, а я говорю: «Можно пойти еще туда, а можно еще и туда», – и мне как-то сказали: «Ну, раз ты знаешь, куда пойти, ты и придумывай, куда мы пойдем». И постепенно вышло так, что я стала и народ тоже собирать – ту часть, которая была с ОСиПЛа. Мы исходили из того, что ходим регулярно, два раза в месяц, и как-то это скорее отменялось по тем или иным причинам – либо Мельчук уезжает в командировку, либо еще что-то, – чем организовывалось.

– Походы для студентов, – говорит Елена Микаэлян, – это великое слияние, потому что Мельчука ведь на пушечный выстрел не подпускали к университету. А в походах происходило не формальное, а настоящее знакомство со взрослыми лингвистами. Там был Апресян, там был даже Зализняк – правда, он редко ходил в эти походы, – Падучева была и Алик Жолковский. Вел всех, впереди на лихом коне, естественно, Мельчук. И эти походы стали регулярной, обязательной частью нашей жизни, они были очень важны, потому что сочетались с активными, тесными обсуждениями. То есть это были и походы, и такие семинары практические. Для молодых, для студентов это было очень полезно. Прямо такая школа.

Мельчук, конечно, уникальный человек, потому что его темперамента хватало на то, чтобы держать сто человек в напряжении. Когда на полянке он что-то рассказывал, то слышно было за километр, и все слушали. Семинарская часть была не на весь лес. Семинарская – это кто-то задавал какой-то вопрос, начиналось обсуждение, а потом еще кто-то присоединялся и слушал просто.

Мельчук был энтузиаст этих походов. А потом, когда он уехал, все это продолжалось без него, но уже, конечно, не с такой интенсивностью. Ленка Саввина какое-то время держалась, и походы были. Но такого уже не было.

Конец эпохи

Подписантство

«Хорошо известная машина стала на глазах набирать обороты»

В сентябре 1965 года были арестованы писатели Юлий Даниэль и Андрей Синявский. Им инкриминировалась передача собственных рукописей за границу для публикации. Суд, состоявшийся в феврале 1966 года, приговорил за «антисоветскую агитацию и пропаганду» Даниэля – к 5, а Синявского – к 7 годам лагерей[76].

«События зимы 1966 года изменили всю конфигурацию человеческих отношений в среде, к которой мы принадлежали, – пишет Р.М. Фрумкина. – Во-первых, все, кто был знаком с подследственными (Синявского и Даниэля арестовали осенью 1965-го), автоматически попали в категорию лиц, подозреваемых в сообщничестве или просто подозрительных. Хорошо известная машина стала на глазах набирать обороты. У кого-то были обыски. Кого-то вызывали для дачи показаний. Во-вторых, как всегда, нашлись блюдолизы, пожелавшие тут же публично заклеймить и т. п. Начиналась кампания».

Несправедливость ареста и приговора вызывала возмущение. Стали появляться протестные письма – коллективные и индивидуальные. Те, кто их подписывал, назывались подписантами, а само явление – создание и подписывание этих писем – подписантством. Как писал Борис Слуцкий,

Ценности шестьдесят пятого года: дело не сделается само

Дайте мне подписать письмо

Подписанты рисковали работой, карьерой, статусом, а особо активные – и свободой.

– Лариса Богораз уволилась из сектора и уехала в Новосибирск в 1965-м, – рассказывает Апресян, – а в 1966-м был суд, и, я помню, мне Лариса позвонила. Она дошла до какой-то критической точки в своем рассказе, где еще ничего такого крамольного не было сообщено. «Продолжать?» – спросила она. Я сказал: «Продолжим», – и выслушал все до конца. Она спросила, как я к этому отношусь и соглашусь ли собирать подписи. И я согласился. Игорь [Мельчук] у себя в институте провел эту кампанию, а я у себя в институте. Ну, началось расследование: сколько подписей, кто именно подписался. Естественно, было заседание партбюро, еще там что-то такое.

Одним из свидетелей со стороны защиты на суде над Даниэлем и Синявским выступил филолог, литературовед Виктор Дмитриевич Дувакин. Реакция последовала быстро: в мае 1966 года его отстранили от преподавания и уволили с филологического факультета МГУ как «не соответствующего занимаемой должности». Письмо в защиту Дувакина на имя ректора МГУ И.Г. Петровского подписали почти пятьсот преподавателей и ученых из учебных и академических институтов. Его подписал даже Зализняк, который вообще-то избегал писем протеста.

– Андрей любил говорить, что он подписывает те письма, которые имеют положительный исход, – вспоминала Падучева. – Вот он подписал письмо Дувакину, и Дувакину устроили прекрасную фонетическую лабораторию при университете. И он там записывал самых разных замечательных людей. Так что это письмо возымело действие.

«Кажется, это было единственное письмо, достигшее своей непосредственной цели, – пишет Фрумкина. – Иван Георгиевич Петровский был интеллигентным человеком и крупным ученым. Говорили, что, узнав о решении Ученого совета филфака, он поморщился и сказал нечто вроде “Что это они так поторопились?” Достоверно же известно следующее: Петровский отменил решение Ученого совета филфака, но отстранил Дувакина от преподавания и направил его в должности старшего научного сотрудника в Научную библиотеку МГУ, более известную как “Горьковка”. Там Дувакин без помех проработал много лет, создав уникальную фонотеку».

В январе 1968 года приговорили к 7 годам строгого режима журналиста Александра (Алика) Гинзбурга, составившего «Белую книгу» по материалам суда над Даниэлем и Синявским, и помогавшего ему в этом Юрия Галанскова.

В августе 1968 года Советский Союз ввел войска в Чехословакию для подавления так называемой «Пражской весны» – периода либеральных реформ в стране. Протестуя против этого, 25 августа 1968 года на Красную площадь вышли восемь человек: Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов и Виктор Файнберг – с плакатами «Позор оккупантам!», «За вашу и нашу свободу!», «Мы теряем лучших друзей». Через несколько минут они были избиты и арестованы. Двое из них – Лариса Богораз и Константин Бабицкий – были лингвистами.

– Накануне, – рассказывает Апресян, – в двенадцать часов Косте Бабицкому звонит Лариса, – я в это время был в походе с Мельчуком на Алтае, но потом я всю эту историю от Кости узнал, – и говорит: пьянка отменяется. Точная фраза. Костя говорит: как хотите, я пойду один. Ну, вышли все. Что там случилось, известно.

– Про «пьянка отменяется» я ничего не знаю, – замечает Александр Даниэль. – Никогда от матери не слышал, что она пыталась уговорить Костю не ходить. Накануне она сама твердо знала, что пойдет, это точно. Значит, если Апресян прав и такой звонок был, то объяснение этому может быть только одно: она хотела Костю уберечь. Она его очень уважала как ученого.

– Тут мне опять повезло, – рассказывает Мельчук, – как много раз в жизни невероятно везло, потому что этим летом я был в походе на Саянах и в предгорьях Алтая и там очень сильно повредил себе ногу – разрыв связок, разрыв хрящей. Мы вернулись в Москву на воскресенье позже, чем была эта демонстрация на Красной площади. Поэтому я на нее не попал. Но вообще я оказался бы при всех вариантах в тяжелом положении: может быть, побоялся бы пойти, тогда страдал бы от своей трусости, или пошел бы – и оказался бы в тюрьме, как все они.

Я очень дружил с Костей Бабицким, я ездил к нему в ссылку дважды. Так что это все было совершенно ужасно. Меня вот бог миловал – я вернулся и попал в больницу, таким образом это меня миновало. Но, конечно, промолчать я не мог – я начал повсюду писать.

«В нашем институте, – пишет Фрумкина про Институт языкознания, – происходило много отвратительного, но последствия этих чисток и разбирательств были не столь разрушительны, как в Институте русского языка. Там с некоторого момента Ученый совет стал собираться как будто специально для того, чтобы изгонять одного за другим людей, воплощавших лучшее, что было тогда в русистике, и не только в ней.

Кто-то посмел воздержаться, когда на голосование было вынесено требование одобрить вторжение. От кого-то другого потребовали осудить тех, кто воздержался, а в результате – выгнали всех. Ю.Д Апресяна, Л.Н. Булатову, Э.И. Хан-Пира и Н.А. Еськову – за подписи под тем самым письмом, которое Игорь Мельчук отправил без меня[77]. Л.Л. Касаткина – за выступление против вторжения. Лену Сморгунову и Володю Санникова, организовавших с помощью самого Тарковского просмотр еще не вышедшего на экран фильма “Андрей Рублев”, выгнали именно за это. Наконец, несколько крупных ученых, членов КПСС, решили не связываться с тем, что в просторечии называлось “коллективка”, поскольку совместные действия вменялись в вину уже как таковые. Они послали письма – кто прямо в ЦК КПСС, кто – в райком или горком, но каждый только от своего имени. В этих письмах в достаточно обтекаемых и юридически безупречных выражениях отстаивалось право граждан обращаться в высшие инстанции с письмами, в том числе – с прошениями в чью-то защиту. Их вынудили уйти, не помню уже, с какими формулировками.

Поистине гордиться могла тишайшая и незаметная Татьяна Сергеевна Ходорович. Неожиданно для всех она послала обращение в ООН! Ее тоже выгнали, хотя была она вдовой с тремя детьми. <…> Исключили из партии и вынудили уйти Виктора Давыдовича Левина, замечательного специалиста по истории русского литературного языка, одного из авторов “Словаря языка Пушкина”. Примерно так же поступили с крупнейшим русистом и специалистом по фонетике Михаилом Викторовичем Пановым. Выгнали даже Виталия Шеворошкина, нашего ровесника, уникально талантливого индоевропеиста с мировым именем, расшифровавшего древние письменности – лидийскую и карийскую. Прежний Институт русского языка Академии наук, вместе с его атмосферой, ушел в небытие, как Атлантида».

Избавляться от обладавших чрезмерным с точки зрения власти гражданским самосознанием людей стали повсюду, но в разных местах это происходило по-разному, и иногда расправа оказывалась немного отсроченной.

Мягче всего обошлись с подписантами в Институте славяноведения.

– Когда началось все это подписантство, – рассказывает Светлана Михайловна Толстая, – в институте никаких специальных репрессий не было. Но администрация должна была что-то сделать, как-то отреагировать на это. И они вызывали на заседание партбюро вместе с дирекцией этих подписантов, и тем нужно было сделать вид, что они покаялись. Как они каялись, я не знаю, я слышала только рассказ про Топорова. Владимир Николаевич выслушал их и потом произнес речь, наверное, на полчаса, не меньше. Вообще он очень молчаливый был. Очень редко позволял себе говорить. А там он все назвал своими именами. Все сказал очень точно: как он относится вообще к советской власти, ко всему, что делается у нас. Они сидели открыв рты, они никогда ничего подобного не слышали, потому что таких слов не говорили. Никто вообще себе не мог этого позволить. И вот они его выслушали, а потом сказали ему: «Ну что же, спасибо вам за откровенность!» И он ушел.

– Ужасна судьба людей, которые потом вынуждены были отказываться от своей подписи, – говорила Падучева. – Николаева, например, должна была каяться в дирекции [Института славяноведения] за то, что она подписывала письмо, кажется, в защиту Синявского и Даниэля. Унижение там какое-то было. Ну, Николаева – крепкий человек.

– Николаева каялась, да, – рассказывает Анна Дыбо. – Это обсуждалось дома. Насколько я помню, там надо было какую-то ритуальную фразу произнести. Нет, отец тогда не думал, что Таня сделала что-то постыдное, говоря, что понятно, что женщине тяжело, и так далее. Но она, да, произнесла какую-то фразу ритуального характера типа «Беру свои слова обратно».

– А еще подписантам нельзя было защищать диссертацию, – продолжает Толстая. – То есть не было такого запрета – защищать диссертации, но нужны были характеристики. А характеристику, конечно, не подписывали таким людям, потому что она где-то в райкоме утверждалась, партбюро, то-сё. Поэтому Вячеслав Всеволодович [Иванов] защищал в конце концов в Вильнюсе. Дима Сегал уехал просто.

– За подписание письма в защиту Гинзбурга в 1968 году меня стали увольнять, – рассказывает Жолковский, работавший в это время в Лаборатории машинного перевода при Инязе. – В 1968 году была Пражская весна, и я услышал по радио, по «Голосу Америки», выступление Павла Литвинова. Подумал: люди вон что делают, а я что же? И побежал подписывать письмо – к Наташе Светловой (будущей Солженицыной), нашей хорошей знакомой. Говорю: «У тебя, наверное, есть что-нибудь подписать». Она отвечает: «Понимаешь, считается, что, если человек не кандидат наук, это и веса никакого не имеет, и риск у него слишком большой, так что тебе не надо». Я говорю: «Давай-давай, подпишу».

Но уволили Жолковского не в 1968 году (хотя тогда и отозвали характеристику для защиты диссертации), а лишь в феврале 1974-го, когда арестовали и выслали Солженицына.

В том же 1968 году был отправлен в психиатрическую больницу математик Александр Есенин-Вольпин – за участие в организации «митинга гласности» 5 декабря 1965 года, приуроченного ко Дню конституции и призывавшего к открытости суда над Даниэлем и Синявским. Участники митинга держали плакаты «Уважайте советскую конституцию!».

«В начале весеннего семестра 1968 года, – пишет А.Д. Вентцель, – математика Александра Сергеевича Есенина-Вольпина насильно забрали и поместили в психиатрическую больницу (за что? – может быть, за то, что, будучи специалистом по логике, он показывал, как, пользуясь советскими законами, можно отстаивать права личности). Математики были недовольны. Кто-то составил письмо, требующее его освобождения; ходили, собирали подписи. Подписало очень много народу, считается, что девяносто девять. Подписал и я – в основном чтобы заявить свое несогласие с действиями властей. Разумеется, я не задумывался о том, дает ли это козыри в руки темным партийным силам на механико-математическом факультете. Подписал его и Шиханович»²⁵⁶²⁵⁷.

От многих из тех, кто подписал это письмо, – как и любые другие письма, – позднее под угрозой увольнения требовали публично отказаться от подписи. Кое-кто отказался. Преподававший на ОСиПЛе математику Шиханович отказываться не стал, и в 1968 году его уволили из МГУ.

– Я был в штате филологического факультета, на кафедре структурной и прикладной лингвистики, – рассказывал Шиханович. – Я там был, уж не помню, ассистентом, кажется. В 1968 году меня оттуда выгнали, формально в трудовой книжке записали «по профнепригодности», была такая статья в Кодексе законов о труде. По существу это было, конечно, не за профнепригодность, а потому, что я плохо сработался с руководством факультета. Вот я, скажем, ставил отметки неудовлетворительные, не учитывая пожеланий деканата, и они меня давно хотели выгнать, а тут еще подвернулся такой повод. Как раз в 1968 году математика Александра Сергеевича Есенина-Вольпина насильственно госпитализировали в психиатрическую больницу, и коллеги-математики стали собирать подписи под довольно забавным, довольно беззубым письмом, в котором всего-навсего просили, чтобы там, в условиях психиатрической больницы, Александру Сергеевичу все-таки дали возможность профессионально заниматься математикой. Всего-навсего об этом просили. Под этим письмом собирались подписи. Первые подписи там стояли – академик Петр Сергеевич Новиков, членкоры были впереди, ну а потом подписи научным рангом пониже. И я подписался под этим письмом в 1968 году, среди всех прочих. В какой-то момент надо было перестать собирать подписи и посылать это письмо. Кажется, в тот момент там оказалось случайно девяносто девять подписей, и это письмо порой называют «письмом девяносто девяти».

Готовя мое увольнение, тогдашний декан Алексей Георгиевич Соколов предложил мне сделать отчет об учебно-воспитательной работе. На этот отчет народу собралось много – была заполнена огромная аудитория, и не только преподавателями, но и студентами, все явились послушать, посмотреть на это зрелище. Это было не очень, конечно, осмысленно – для такого разнородного, большого коллектива – всерьез отчитываться о моей учебно-воспитательной работе. Я придумал некую форму, что я скажу. А после того, как я сказал то, что приготовил, меня спросил кто-то, не помню кто, про подпись, про мое участие в «письме девяносто девяти» – как я отношусь к своей подписи. Я сказал, что я горжусь, что моя подпись в таком большом, почетном коллективе математиков. Алексею Георгиевичу это было очень на́ руку – то, что я это сказал. Он это использовал в полной мере, и Ученый совет филологического факультета проголосовал за мое увольнение. Я не стал бороться-спорить-возражать. Последний мой учебный год, который я там провел, на филфаке МГУ, был 1967–1968-й. Летом 1968-го меня уволили²⁵⁸.

Просто увольнять «неблагонадежных» казалось мало – надо было, чтобы в наказании участвовало как можно больше народу, чтобы никому из окружающих и в голову бы не пришло в будущем повести себя, как они.

Учившаяся в это время на 3-м курсе ОСиПЛа Татьяна Кобзарева вспоминает, как ее вызвали в комитет комсомола факультета: «В комнате стоял гул голосов, было ужасно накурено. Кто-то предложил мне сигарету, кто-то спросил: “А как ты относишься к тому, что Шиханович не отказался от подписи в этом письме про Есенина-Вольпина?” И стали объяснять мне, что письмо-де было написано специально, чтобы очернить и т. д.

Очевидно было, что отказ от подписи – простая трусость. Взбудораженная только что сданным экзаменом, не врубаясь в историческую канву момента, я произнесла коротенькую апологию неотказавшимся, что-то вроде: если человек подписывает и делает это не для того, чтобы навредить своей стране, а только чтобы защитить обиженного человека, то он, оставляя подпись, подтверждает для всего мира, что не имел в виду порочить страну, а отказавшись, он как бы подтверждает, что знал и понимал, что подписывается под вредным письмом. В комнате все замолчали. Кто-то спросил, не было ли у меня с Шихановичем проблем как с преподавателем, я ответила, что не было. После этого, что-то где-то записав, меня отпустили. И я, удовлетворенная логикой своего ответа, убежала.

Прошло сколько-то времени, и мы узнали, что вызывали очень многих, кажется – всех с ОСиПЛа, но всего четыре человека из вызванных сказали не то, чего от нас добивались: Володя Кейдан, Лена Икова, Лейла Лахути и я»²⁵⁹.

– У меня был хвост по математике, – рассказывает Барулин. – Я должен был сдать его Шихановичу, а Шихановича в это время выгоняли из университета. Была создана специальная университетская комиссия по делу Шихановича, которой дали указание сверху, чтобы его из университета выгнали. А студентов опрашивали для того, чтобы как-то опереться на мнение общественности, что Шиханович – плохой преподаватель.

Я был абсолютно аполитичным, кроме всего прочего, у меня отец был правоверным коммунистом. Я совершенно не помню, опрашивали меня или нет, но я бы ничего хорошего про Шихановича не сказал. Я еще был таким правдорубом – что думаю, то и говорю. И я бы сказал, что, например, у меня с Шихановичем никакого контакта нет.

«Мы с Лейлой [Лахути] и Олей Столбовой, – продолжает Кобзарева, – узнав, что очень многие его студенты подтвердили, что он их обижает на занятиях и экзаменах, написали письмо в его защиту, где говорилось, что он замечательный преподаватель и именно для лингвистов его преподавание очень важно и полезно. Подписались и с этим письмом отправились к ректору Петровскому. Мы ждали в коридоре перед его кабинетом и неожиданно увидели Володю Кейдана и Лену Икову, которые, записавшись на прием, тоже собирались просить за Шихановича. Петровский принял нас всех в своем кабинете и, узнав, по какому мы делу, тут же попросил секретаршу выйти из кабинета. Когда мы остались одни, он прочитал письмо и сказал, что никакого смысла в этом нет, так как это вообще дело не университетское и он, Петровский, ничем помочь не может, все уже решено выше. Наше же письмо лишь докажет, что Шиханович успел идеологически разложить своих учеников, и ему будет только хуже. После чего он нам письмо отдал. Мы поняли, что всё так и есть, и ушли».

– Видимо, у Петровского в кабинете были прослушивающие устройства, – говорит Барулин, – об этом походе к Петровскому стало известно. Их вызвали на университетскую комиссию. Для Кейдана это кончилось тем, что его решили исключить из комсомола. Собрали общефакультетское комсомольское собрание, Володя с кем-то консультировался, ему посоветовали напиться побольше кофеина – не знаю, что за методика такая, – и говорить на какие-то посторонние темы, изображая не вполне вменяемого человека. И Володя действительно на комсомольском собрании говорил в основном о стихах Ахматовой. А комсомольцы первоначально сидели как воды в рот набрав, а потом какая-то девушка встала и сказала, что она вообще не понимает, в чем вопрос: человек нарушил нормы поведения советского человека, такому человеку в комсомоле не место. В конечном итоге Володю поместили в психушку, и он считал, что для него это самый хороший выход. Потом как-то сама поместилась в психушку Таня Кобзарева – ее не выгнали из университета, а дали академический отпуск. А Лейла Лахути проехала незамеченной. Таким образом, пострадал не только Шиханович, но и эти два человека. Володю потом просто выкинули с факультета совершенно без всякого восстановления.

– После того как Шихановичу не позволили больше преподавать на ОСиПЛе, – рассказывает Елена Саввина, – мы с ним довольно долго продолжали заниматься. Он сам предложил и бесплатно с нами занимался. Я сейчас всех не помню уже, человек пять с ОСиПЛа: Богуславские, Игорь и Оля, точно были, был такой Лёва Глозман, наш однокурсник, Лена Гецелевич [Микаэлян] была. Сначала это происходило на мехмате, ему там разрешали с нами заниматься на верхних этажах. И происходило это в такие сильно не учебные часы – мы оттуда возвращались просто за полночь уже. Но оттуда погнали тоже. Тогда нам предоставили место в какой-то школе, а потом мы занимались вообще у Лены Гецелевич дома. Мы же у Шихановича отучились 1-й курс только, а он к тому времени готовился с нашим курсом вести программу математики все пять лет: и анализ, и логика, и теория групп.

– Сначала эти занятия были на Ленинских горах, на мехмате, – вспоминает Елена Микаэлян. – У издательства «Квант» было тогда место на мехмате, и мы туда ездили по вечерам. Первый курс начинался, может быть, в шесть вечера, а кончался в восемь, а второй вообще с восьми до десяти – поздний очень. Это была небольшая аудитория, и туда приходили самые разные люди разного возраста. Был курс «теория множеств», «топология» – в общем, Шиханович продолжал, он шел по курсам.

Длилось это не очень долго, потому что то ли администрация испугалась, то ли еще что – тогда уже шло наступление по всем фронтам. И эти занятия – тоже вечером – были перенесены в школу, где мама Оли Богуславской была завучем. Это было чуть легче, потому что школа была где-то в центре, но не обошлось и без приключений. Например, один раз мы поздно сидели, и школьный сторож запер школу. Он не знал, что там кто-то еще есть. И мы оттуда выходили со второго этажа из окна, по каким-то крышам.

Вот так проучились год, а потом случился несанкционированный концерт Высоцкого в какой-то соседней школе. Об этом узнали, и там полетела верхушка: директор, завуч, – и Олина школа испугалась. Занятия стало негде проводить. И тогда это все переместилось ко мне домой.

Почему ко мне домой, я не знаю. Ну, я спросила у родителей, они согласились. Квартира у нас была не то чтобы огромная – обычная двухкомнатная, в которой жили я, мама с папой и бабушка. Мама и папа работали каждый день. Занятия были вечерние. Я только много лет спустя поняла, какие святые люди были мои родители, потому что, приходя после работы, они сидели четыре часа (два курса) на кухне. А мы в их комнате занимались математикой – толпа людей. Два раза в неделю. Было нас в разные времена по-разному, но человек двенадцать, наверное, приходило. И длилось это до ареста Шихановича. Он специально позвонил и сказал, что пришли с обыском, предупредил тех, кто ходил, меня в первую очередь. Всё, на этом кончились занятия.

В академических институтах продолжалось выживание несогласных.

– Виноградова сняли с заведования Институтом русского языка, – рассказывает Апресян, – пригласили Филина, чтобы он навел порядок. И он стал наводить порядок. Первым делом он переформировал Ученый совет. В старом Совете при переаттестации, несмотря на то что все члены партии голосовали против меня, я все-таки набрал нужный балл, а после переформирования нужного балла я не набрал. Филин созывает – я не помню, как это называлось, но там присутствовали члены месткома, партбюро, Ученого совета – такое большое сборище в дирекции Института русского языка. В присутствии всех этих людей нужно снять свои подписи, покаяться – и всё, мол, будет в порядке. Председателем месткома тогда был Лопатин²⁶⁰, который очень горячо выступал в мою защиту, сказал, что, если Апресян будет уволен, в коллективе этого не поймут. Но я не каялся – и не был отчислен, потому что у Филина были планы в Академии наук. Он был членом-корреспондентом, а хотел стать академиком и опасался, что мое изгнание из Института этому повредит. И он вызвал меня для разговора по душам. Я сидел справа от него, правое его ухо, заросшее черными волосами, повернуто в мою сторону, и он убеждал меня снять свою подпись – и он гарантирует переизбрание. И тут он ухмыльнулся.

У меня есть некое представление об абсолютном зле и о том, как оно себя ведет, когда совершает зло. Оно улыбается краем рта. И вот у него появилась эта кривая улыбочка. Я считаю Филина воплощением абсолютного зла.

Я ему отвечаю: «Федот Петрович, ну чего стоит признание, полученное под давлением? Кто этому поверит? Нет, давайте лучше расстанемся как есть, я готов подать заявление об уходе по личному желанию». Он решил, что для реализации его планов в Академии наук лучше расстаться по-хорошему, – и подписал мне заявление об уходе по собственному желанию.

– Осенью 1973 года, – вспоминает Иорданская, – я должна была пройти в своем Институте языкознания Академии наук переаттестацию. Сотрудники академических институтов каждые три года должны были отчитываться перед Ученым советом института о своей работе, после чего Ученый совет обычно продлевал рабочий статус на следующие три года. И на этот же день была назначена переаттестация трех сотрудников соседнего академического института – Института русского языка, с которым у нас были тесные дружеские и профессиональные связи. Эта переаттестация вызывала тревогу и опасения. Дело в том, что эти люди: Наталья Еськова, Галина Пожарицкая и Лидия Николаевна Булатова, – хотя и были сильными профессионалами, политически запятнали себя тем, что подписывали письма протеста против преследования диссидентов – Синявского, Даниэля, Алика Гинзбурга и др. В конце 1960-х и в начале 1970-х годов советская интеллигенция выражала свое несогласие таким мирным образом: составлялись письма, обращенные к центральному комитету партии, в которых говорилось о нецелесообразности преследований диссидентов; еще была иллюзия, что и на советскую власть можно воздействовать убедительными доводами. Среди так называемых подписантов было довольно много сотрудников Института русского языка. К этому моменту дирекция и партбюро Института уже избавилось – с помощью процедуры переаттестации – от нескольких замечательных лингвистов-«подписантов» (Апресяна, Крысина, Санникова, Левина): Ученый совет объявил их профессионально непригодными. Но относительно названных трех лиц ситуация была неясная: ведь их вызывали на партбюро и подвергли унизительной процедуре – заставили произнести какие-то слова раскаяния. Казалось, что этим дирекция удовлетворится.

В этот день моя переаттестация в Институте языкознания происходила утром, и я прошла единогласно. А переаттестация наших коллег в Институте русского языка была назначена на два часа дня. И вот я после моей благополучной переаттестации иду в Институт русского языка на заседание Ученого совета. Конференц-зал полон, пришли все сотрудники института, все с волнением ждут результатов голосования. Выходит, наконец, ученый секретарь института и объявляет результаты: Еськова Наталья – «переаттестацию не прошла», Пожарицкая Галина – «не прошла», Булатова Лидия Николаевна – «не прошла». В огромном зале, где находилось в этот момент около двухсот человек, гробовая тишина. Все – в шоке. И тут из меня вырывается крик «Позор, позор!»

На следующий день мне в моем институте заявили, что моя переаттестация отменена по приказу директора института Ярцевой, и поэтому я, как не прошедшая переаттестацию, уволена. Было очевидно, что вчера же после моего «выступления» в Институте русского языка дирекция нашего Института получила соответствующий сигнал.

– Когда Лиду [Иорданскую] выгнали, – говорит Мельчук, – я написал большую жалобу, уж не помню, куда и как. Началась серия скандалов, пока в конце концов я не написал письмо в New York Times. После этого выгнали с работы меня, а потом начали таскать в милицию как социального паразита. Это означало высылку без суда даже. Тогда я подал заявление на выезд.

На Ученом совете был такой изумительный разговор глухих. Я им говорю: «Меня не переаттестовывают якобы за то, что я не соответствую занимаемой должности. А список трудов?» – «Нет, мы говорим не о вашем списке трудов, а о том, что вы не соответствуете».

Сигналом конца серебряного века структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР назвал В.А. Успенский увольнение Мельчука из Института языкознания в марте 1976-го. «Какие бы то ни было ссылки на его работы сделались запрещенными, – писал он, – особенно после его эмиграции в Канаду в мае 1977 года. Запрет на упоминание имени Мельчука в печати делал невозможным использование его идей в научных публикациях. Тем самым, по существу, было закрыто (или, по крайней мере, серьезно подорвано) перспективное научное направление, связанное с соотношением языка и действительности».

Эпилог

В 1968 году были арестованы К.И. Бабицкий и Л.И. Богораз, арестован и принудительно помещен в психиатрическую больницу А.С. Есенин-Вольпин, уволен из МГУ (и в 1972 году арестован) Ю.А. Шиханович.

Из Института русского языка в 1971 году выгнали М.В. Панова; в 1972-м – Ю.Д. Апресяна и В.З. Санникова; в 1973-м – Н.А. Еськову, Л.П. Крысина, Г.(С.)К. Пожарицкую, В.В. Шеворошкина, Э.И. Хан-Пира; в 1974-м – Л.Л. Касаткина; в 1975-м – В.Д. Левина (которого еще раньше, в 1971-м, уволили из МГУ). В эти же годы также были уволены С.С. Белокриницкая, Л.Н. Булатова, Е.М. Сморгунова, Т.С. Ходорович.

Из Института языкознания уволили Л.Н. Иорданскую (1973) и И.А. Мельчука (1976), выставили на пенсию А.А. Реформатского.

Из Иняза в 1974 году уволили А.К. Жолковского, а в 1976-м приказом ректора М.К. Бородулиной была разогнана и вся лаборатория машинного перевода²⁶¹.

Эмигрировали А.М. Пятигорский (1973), В.В. Раскин (1973), Д.М. Сегал (1973), В.В. Шеворошкин (1974), С.К. Шаумян (1975), А.Б. Долгопольский (1976), В.Д. Левин (1976), Т.С. Ходорович (1977), И.А. Мельчук и Л.Н. Иорданская (1977), А.К. Жолковский и Т.Д. Корельская (1979) и др.

Несмотря на погром, почти все остались в лингвистике. Нашли новые места работы, в том числе в престижных университетах США, Израиля и Канады, организовали новые научные центры и семинары, написали прекрасные книги и сделали важные доклады, некоторые даже стали академиками и получили престижные премии. В лингвистике были и спады, и подъемы, но такого времени больше не было никогда.

Такого, когда можно было скрестить математику и языкознание и назвать это лингвистикой. Когда, еще не видя компьютеров, можно было объявить эру машинного перевода. Когда одни занимались математической лингвистикой, другие машинным переводом, третьи семиотикой, но в каком-то смысле все были вместе, хотя каждый был индивидуальностью. Когда в статьях и книгах благодарили десятки коллег, которые предварительно их прочитали и сделали ценнейшие замечания. Когда работали не только на работе, а и в походе, в экспедиции, на овощебазе, в автобусе, за обедом – то есть везде и всегда. Когда «на войне и на дуэли» первый приз доставался структуральнейшему лингвисту, бывшему к тому же символом счастья и веселья (да простят меня Стругацкие за эту перифразу). Когда по земле ходили великие герои и легко и беззаботно создавали новые теории, новые науки, новые миры.

Примечания

¹ Клод Элвуд Шеннон (англ. Claude Elwood Shannon; 30.04.1916–24.02.2001) – американский инженер, криптоаналитик и математик. Основатель теории информации.

2 Уоррен Уивер (англ. Warren Weaver ;17.07.1894–24.11.1978) – американский математик, организатор науки, один из пионеров машинного перевода.

3 Норберт Винер (англ. Norbert Wiener ; 26.11.1894–18.03.1964) – американский математик, философ, основоположник кибернетики.

4 Йегошуа Бар-Хиллел (ивр. ללה-רב עשוהי; 8.09.1915–25.09. 1975) – израильский философ, математик, лингвист. Первопроходец в области машинного перевода и формальной лингвистики.

5 Митренина О. Назад, в 47-й: К 70-летию машинного перевода как научного направления // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2017.

6 Джон фон Нейман (англ. John von Neumann; 28.12.1903–8.02.1957) – венгеро-американский математик и физик. С его именем связывают архитектуру большинства современных компьютеров.

7 Дмитрий Юрьевич Панов (5.09.1904–26.01.1975) – математик, доктор технических наук, профессор.

8 Алексей Андреевич Ляпунов (25.09[8.10].1911–23.06. 1973) – математик, доктор физико-математических наук, член-корреспондент АН СССР. Специалист в области теории функций вещественного переменного и математических вопросов кибернетики. Автор работ по теории множеств, теоретическим вопросам программирования, математической лингвистике, математической биологии. Один из основоположников кибернетики.

9 Успенский В. Колмогоров и кибернетика // Труды по нематематике / Успенский В. 2-е изд., испр. и доп. В 5 книгах. М.: ОГИ – Фонд «Математические этюды», 2012.

10 Блехман М., Певзнер Б. Краткая историческая справка о зарождении и успешном развитии Computational Linguistics в СССР // Шестидесятники – информатики-романтики. Под ред. Леонова В.П. и Певзнера Б.Р.

11 Завьялов А. Документальная хроника Политехнического музея (1872–2012). Проза. Ру. М., 2017.

12 Мельчук И. Виктор Юльевич Розенцвейг // Вестник РГГУ. Серия: Филологические науки. Языкознание. Московский лингвистический журнал. Т. 14. 2012. № 8 (88).

13 Ляпунов А., Кулагина О. Использование вычислительных машин для перевода с одного языка на другой // Природа. 1955. № 8.

14 Себастиан Константинович Шаумян (27.02.1916–21.01. 2007) – лингвист, доктор филологических наук. Выпускник Тбилисского государственного университета, знавший армянский, грузинский, английский и немецкий языки. Организовал сектор структурной лингвистики в Институте русского языка АН СССР в Москве, которым руководил до 1975 г. В 1975 г. эмигрировал в США, став профессором Йельского университета.

15 Шаумян С. О сущности структурной лингвистикии // Вопросы языкознания. 1956. № 5.

16 Фрумкина Р. О нас наискосок. М.: Русские словари, 1997. (Далее везде, где не указано иначе, цитаты Фрумкиной взяты отсюда же.)

17 Жолковский А. О Мельчуке // Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей Publishers, 2003.

18 Жолковский А. Она его любит // Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей Publishers, 2003.

19 Аркадий и Борис Стругацкие. Попытка к бегству. М.: Молодая гвардия, 1962.

20 Михаил Викторович Панов (21.09.1920–3.11.2001) – лингвист, литературовед, популяризатор науки. Доктор филологических наук, профессор. Один из ведущих представителей Московской фонологической школы. В 1962–1964 гг. заместитель председателя Орфографической комиссии АН СССР.

21 Существует версия, что нетривиальный выбор занятия этого персонажа обусловлен сложным отношением Говорухина к младшему коллеге – режиссеру Павлу Лунгину, выпускнику отделения структурной и прикладной лингвистики МГУ. Однако никаких прямых доказательств тому нет.

22 Роман Михайлович Самарин (26.10.1911–28.01.1974) – литературовед, доктор филологических наук, профессор МГУ; в 1956–1961 гг. декан филологического факультета МГУ.

23 Варвара Алексеевна Пивоварова – в 1949–1960 гг. директор МГПИИЯ (Московского государственного педагогического института иностранных языков), как тогда назывался Иняз.

24 Дело Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой, оно же «процесс четырех». В январе 1968 г. Мосгорсуд приговорил Александра Гинзбурга к 5 годам лишения свободы за составление и публикацию за границей сборника под названием «Белая книга».

25 Леонид Илларионович Базилевич (1893–1975) – филолог, профессор, специалист по общему языкознанию.

26 Юрий Владимирович Рождественский (10.12.1926–24.10. 1999) – филолог, востоковед и культуролог, организатор науки. Заслуженный профессор МГУ. В описываемый период – заведующий кафедрой общего языкознания МГПИИЯ, в 1975–1997 гг. заведовал кафедрой общего и сравнительно-исторического языкознания МГУ, а в 1982–1988 гг., насильственно присоединив к ней кафедру структурной и прикладной лингвистики, руководил уже объединенной кафедрой общего, сравнительно-исторического и прикладного языкознания. В эти годы фактически отстранил от преподавания А.А. Зализняка, не продлив с ним контракт.

27 Анатолий Янович Шайкевич (род. 15.06.1933) – лингвист, доктор филологических наук, профессор. Член Научного совета по лексикологии и лексикографии РАН. В то время, о котором идет речь, работал на кафедре общего языкознания МГПИИЯ им. М. Тореза.

28 Арон Борисович Долгопольский (18.11.1930–20.07.2012) – лингвист. Один из основателей Московской школы компаративистики. Занимался гипотезой родства шести крупных языковых семей Евразии. В 1976 г. эмигрировал в Израиль, где стал профессором кафедры иврита в Хайфском университете.

29 Жолковский А. Синтаксис сомали: глубинные и поверхностные структуры. М.: Наука, 1971. Книга написана на основе диссертации.

30 Беседа А.А. Зализняка с В.А. Успенским (28.06.2010). Съемка В.В. Файера. https://www.youtube.com/watch?v=7OsDZ7EdQAc&list=PLICGgevkewpLM-qVVuD6CCs6kFJPztdYe.

31 Перцов Н. О Юрии Шихановиче (и не только о нем) – «все лучшие воспоминанья» полвека спустя // Вестник РГГУ. 2012. № 8.

32 Владимир Николаевич Топоров (5.07.1928–5.12.2005) – филолог, лингвист, доктор филологических наук, действительный член АН СССР. Занимался исследованиями в области славистики, индологии и индоевропеистики. Один из основателей московско-тартуской семиотической школы.

33 Успенский В. Предисловие к книге: Зализняк А. Лингвистические задачи. М.: МЦНМО, 2013.

34 Сичинава Д. Казалось, он будет всегда. Памяти Андрея Анатольевича Зализняка. Горький, 25.12.2017. https://gorky.media/context/kazalos-on-budet-vsegda/.

35 Роланд Львович Добрушин (20.07.1929–12.11.1995) – математик, доктор физико-математических наук, специалист в области математической физики, теории вероятностей и теории информации.

36 Андрей Николаевич Колмогоров (12(25).04.1903–20.10. 1987) – один из крупнейших математиков XX в. Доктор физико-математических наук, академик. Один из основоположников современной теории вероятностей. Им получены фундаментальные результаты в топологии, геометрии, математической логике, классической механике, теории информации и мн. др.

37 Борьба за лингвистику. Беседа с математиком Владимиром Успенским (Любовь Борусяк). Полит. Ру, 9.07. 2009. https://polit.ru/article/2009/07/09/linguist/.

38 Дыбо В., Крылов С. Вячеслав Всеволодович Иванов (1929–2017). Балто-славянские исследования – XX: Сб. науч. трудов. М., 2019.

39 Александр Жолковский. Я очень невоспитанный человек. (Запись Ольги Виноградовой.) https://arzamas.academy/mag/794-zholkovsky.

40 Если они испугаются, то начнут делать необратимые вещи. Интервью с Вяч. Вс. Ивановым Евгении Альбац // The New Times. 14.05.2012. № 16 (244).

41 80 лет Коме Иванову. Интервью с Вяч. Вс. Ивановым Анны Саед-Шах // Новая газета. 29.08.2005 (цит. по: https://nashenasledie.livejournal.com/229684.html).

42 Если они испугаются, то начнут делать необратимые вещи. Интервью Евгении Альбац с Вяч. Вс. Ивановым // The New Times. 14.05.2012. № 16 (244).

43 Юрий Константинович Щеглов (26.01.1937–6.04.2009) – литературовед, лингвист. Друг и нередкий соавтор А.К. Жолковского. В 1979 г. эмигрировал в Канаду, затем в США. Преподавал на отделении славистики Висконсинского университета (Мэдисон, США).

44 Александр Александрович Реформатский (4[16].10.1900–3.05.1978) – лингвист, доктор филологических наук, профессор, один из представителей Московской фонологической школы. Специалист по фонологии, транскрипции, графике, орфографии и морфологии. Автор классического учебника «Введение в языковедение».

45 Разведчик загадочного. Беседа Вяч. Вс. Иванова с М.А. Черняк в августе 2008 г. https://lib.herzen.spb.ru/text/cherniak_10_08_68_72.pdf.

46 Роман Осипович Якобсон (28.09[10.10]1896–18.07.1982) – лингвист, педагог и литературовед. Организатор гуманитарной науки. Один из основателей Пражского лингвистического кружка. Профессор Гарварда и Массачусетского технологического института. Был первым – избранным – председателем Московского лингвистического кружка (МЛК), существовавшего с 1915 по 1924 гг. Этот пост он занимал вплоть до своего отъезда в Эстонию, а затем в Чехословакию в 1920 г.

47 Вячеслав Вс. Иванов «О Романе Якобсоне. (Главы из воспоминаний)». Звезда. 1999. № 7.

48 Успенский В. Труды по нематематике. Кн. 4: Филология (с приложением «Семиотических посланий» А.Н. Колмогорова). 2012.

49 Жолковский А. О Мельчуке // Wiener Slawistischer Almanach. 1983. № 11.

50 Этот разговор частично опубликован в: Игорь Мельчук: «Я же не могу спокойно сидеть» (записала Мария Бурас). https://arzamas.academy/mag/739-melchuk.

51 Мельчук И. Фиговинки и фигулюшки / Обрывки и ошметки (или: Я в Институте языкознания АН СССР). https://iling-ran.ru/web/ru/history/memoria/melcuk.

52 Ностратика, ностратическая теория – теория, согласно которой существует макросемья языков, объединяющая несколько языковых семей и языков Европы, Азии и Африки, и все входящие в нее языки возводятся к единому праностратическому языку.

53 Жолковский А. О Мельчуке. Фестшрифт к 50-летию Мельчука // Wiener Slawistischer Almanach. 1983. № 11.

54 Умерла Елена Падучева. https://www.colta.ru/news/21904-umerla-elena-paducheva.

55 Рассказ Е.В. Падучевой – компиляция записей двух разговоров: один с Дмитрием Сичинавой (февраль – март 2018 г.), который благородно поделился со мной расшифровкой, а второй – со мной (декабрь 2018 г.).

56 Ольга Сергеевна Ахманова (2.06.1908–8.11.1991) – лингвист-англист, доктор филологических наук, профессор филологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. Автор-составитель Словаря лингвистических терминов, Словаря омонимов русского языка, Англо-русского и Русско-английского (кратких) словарей, а также Фундаментального русско-английского словаря, созданного под руководством ее мужа, профессора А.И. Смирницкого.

57 Александр Иванович Смирницкий (24.03.1903–22.04.1954) – лингвист, переводчик. Профессор (без диссертации, которую не удалось защитить из-за несоответствия учению Марра). Специалист по германским языкам, теории грамматики, общей морфологии. В 1942–1951 гг. заведующий кафедрой сначала английского языка, а потом германской филологии на филфаке МГУ.

58 Розина Р. Елена Викторовна Падучева (26.09.1935–16.07. 2019). Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2019. № 7.

59 Лев Израилевич Гутенмахер (25.08.1908–1981) – советский математик и кибернетик. Доктор технических наук. Специалист в области электрического моделирования, один из пионеров развития электронно-вычислительной (компьютерной) технологии в СССР.

60 Аза Леонидовна Шумилина (14.09.1926–30.01.2011) – лингвист.

61 Виктор Витальевич Раскин (род. 17.04.1944) – лингвист, кандидат филологических наук, почетный профессор Университета Пердью (Purdue University), США. Выпускник 2-го набора ОТиПЛа/ОСиПЛа (1966). Специалист по семантике и семантическим механизмам юмора. Основатель и редактор журнала «Юмор» при Международном обществе исследования юмора.

62 Михаил Георгиевич Селезнев (род. 26.03.1960) – лингвист, библеист. Кандидат филологических наук. Выпускник ОСиПЛа (1982). Один из авторов перевода на современный русский язык книг Ветхого Завета.

63 Сандро Васильевич Кодзасов (14.07.1938–25.10.2014) – лингвист. Доктор филологических наук. Специалист по фонетике.

64 Александр Сергеевич Есенин-Вольпин (12.05.1924–16.03. 2016) – математик, философ, поэт. Один из лидеров диссидентского и правозащитного движения в СССР. Сын поэта Сергея Есенина. Был неоднократно арестован и провел много лет в тюрьмах и психиатрических больницах. В 1972 г. эмигрировал в США.

65 Аврам Ноам (Наум) Хомский (англ. Avram Noam Chomsky; род. 7.12.1928) – американский лингвист, публицист, философ. Профессор Массачусетского технологического института. Создатель теории порождающей грамматики (генеративизма).

66 Тестелец Я. Некролог, опубликованный 17.07.2019 на странице Института лингвистики РГГУ в «Фейсбуке».

67 Мельчук И. Виктор Юльевич Розенцвейг // Вестник РГГУ. Серия: Филологические науки. Языкознание. Московский лингвистический журнал. Т. 14. 2012. № 8 (88).

68 Жолковский А. Завтхха в шьесть! // Эросипед и другие виньетки. М.: Водолей Publishers, 2003.

69 Мельчук И. Виктор Юльевич Розенцвейг // Вестник РГГУ. Серия: Филологические науки. Языкознание. Московский лингвистический журнал. Т. 14. 2012. № 8 (88).

70 Митренина О. Назад, в 47-й: к 70-летию машинного перевода как научного направления // Вестник НГУ. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2017.

71 Лев Зиновьевич (Залманович) Копелев (27.03.[9.04].1912–18.06.1997) – критик, литературовед, правозащитник и диссидент.

72 Успенский В. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В.Ю. Розенцвейг // Wiener Slavistischer Almanach, Sonderband 33, Festschrift für Viktor Jul’evich Rozencvejg zum 80. Geburstag. Wien, 1992.

73 Пиперски А. Понтифик. Памяти Владимира Андреевича Успенского. Горький. 27.06.2018. https://gorky.media/context/pontifik/ (здесь и далее все цитаты Пиперски отсюда же).

74 Адян С., Андреев Н. и др. Владимир Андреевич Успенский // Успехи математических наук. Т. 74. 2019. Вып. 4 (448). Июль – август.

75 Видеоинтервью В.А. Успенского В.В. Файеру (11.07.2009). https://www.youtube.com/watch?v=npiGEYST1fI&feature=youtu.be.

76 См. сноску 74.

77 Заседание кафедры математической логики мехмата МГУ, посвященное памяти Владимира Андреевича Успенского (19.12.2018). https://www.youtube.com/watch?v=0fMEXowR0kU.

78 Петр Саввич Кузнецов (20.01[1.02].1899–21.03.1968) – лингвист. Доктор филологических наук, профессор. Один из основателей Московской фонологической школы. Специалист в области фонологии, морфологии, типологии, истории русского языка, диалектологии, африканистики. Поддерживал исследования в области математической лингвистики. Друг детства математика А.Н. Колмогорова.

79 Михаил Константинович Поливанов (19.09.1930–23.01. 1992) – физик-теоретик, доктор физико-математических наук. Специалист в области квантовой теории поля и теории дисперсионных соотношений, заведующий отделом квантовой теории поля Математического института им. В.А. Стеклова. Также автор работ по истории русской литературы и философии.

80 Видеоинтервью В.А. Успенского В.В. Файеру (14.07.2009). https://www.youtube.com/watch?v=7XCeiSwKkls.

81 Евгений Семенович Левитин (1930–1998) – историк искусства широкого профиля и энциклопедических знаний. Работал в Государственном музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина в Москве. В завещании Н.Я. Мандельштам Левитин назван в числе будущих хранителей архива О.Э. Мандельштама.

82 Исаак Иосифович Ревзин (24.04.1923–28.03.1974) – лингвист. Специалист в области моделирования языка, семиотики и германистики. Один из первых ученых, применявших математические методы в лингвистике.

83 Зоя Михайловна Волоцкая (по мужу – Калужнина; 4.12. 1930–25.01.2008) – лингвист, специалист по русскому языку.

84 Наталья Леонидовна Трауберг (5.07.1928–1.04.2009) – переводчик художественной литературы с английского, испанского, португальского, французского и итальянского языков; эссеист, мемуарист. Кандидат филологических наук.

85 Никита Ильич Толстой (15.04.1923–27.06.1996) – филолог, славист. Доктор филологических наук, академик АН СССР. Специалист по фольклору, истории славянских литературных языков, диалектологии, этнолингвистике.

86 Здесь и далее Ревзин цитируется по: Ревзин И. Воспоминания // Сборник: Из работ московского семиотического круга. М.: Языки русской культуры, 1997.

87 Татьяна Михайловна Николаева (19.09.1933–21.10.2015) – лингвист, доктор филологических наук, член-корреспондент РАН. Автор работ по акцентологии и теории интонации, русскому языку, славистике, общим проблемам лингвистики и семиотики.

88 Маргарита Ивановна Лекомцева (в дев. Бурлакова; 10.12. 1935–29.01.2018) – лингвист, семиотик. Работала в секторе структурной типологии Института славяноведения.

89 Юрий Константинович Лекомцев (13.09.1929–21.09.1984) – лингвист, доктор филологических наук. Специалист по теории метаязыка и семиотики (вербальные и визуальные системы), индологии (языки мунда) и языков Юго-Восточной Азии. Работал в Институте востоковедения АН СССР. Писал картины и стихи. Всю жизнь тяжело болел. «Ю.К. Лекомцев был одним из немногих крупных лингвистов, сохранивших напряженное стремление к использованию математически ясного языка при формулировании любой лингвистической проблемы», – вспоминал о нем Вяч. Вс. Иванов.

90 Луи Тролле Ельмслев (датск. Louis Trolle Hjelmslev ; 3.10.1899–30.05.1965) – датский лингвист, автор глоссематики – оригинальной структуралистской теории языка, имеющей значительную математическую составляющую.

91 Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. Пер. Ю.К. Лекомцева. Впервые перевод опубликован в: Новое в лингвистике. Вып. 1. М.: Изд-во Иностранная литература, 1960.

92 Успенский В. К определению падежа по Колмогорову // Бюллетень Объединения по проблемам машинного перевода. М., [I МГПИИЯ], 1957. № 5.

93 Успенский В. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В.Ю. Розенцвейг // Wiener Slavistischer Almanach, Sonderband 33, Festschrift für Viktor Jul’evich Rozencvejg zum 80. Geburstag. Wien, 1992.

94 Падучева Е. Мой Добрушин. http://iitp.ru/ru/about/425.htm.

95 Видеоинтервью В.А. Успенского В.В. Файеру (14.07.2009), https://www.youtube.com/watch?v=7XCeiSwKkls.

96 Бирман Н. Краткая история лаборатории электромоделирования (ЛЭМ) АН СССР. Шестидесятники – информатики-романтики. Под ред. Леонова В.П. и Певзнера Б.Р. Петербургская библиотечная школа. 2012. № 2 (39).

97 Виктор Михайлович Глушков (24.08.1923–30.01.1982) – математик, кибернетик. Доктор физико-математических наук, академик АН СССР. Автор трудов по алгебре, кибернетике и вычислительной технике. Под его руководством в 1966 г. была разработана первая в СССР персональная электронно-вычислительная машина «МИР-1».

98 Успенский В. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В.Ю. Розенцвейг // Wiener Slavistischer Almanach, Sonderband 33, Festschrift für Viktor Jul’evich Rozencvejg zum 80. Geburstag. Wien, 1992.

99 Chemical Abstracts Service (CAS) – Химическая реферативная служба, подразделение Американского химического общества. CAS с 1907 г. издает реферативный журнал Chemical Abstracts, публикующий рефераты научной литературы по химии и смежным областям, а также поддерживает реестр CAS – базу данных по химическим соединениям.

100 Борщев В. ВИНИТИ и ЛЭМ, 1958–1959. Петербургская библиотечная школа. 2012. № 2 (39). (Все дальнейшие цитаты Борщева в этой главе взяты оттуда же.)

101 Успенский В. В.К. Финн на фоне зарождения семиотики в ВИНИТИ // НТИ. Сер. 2. 2013. № 7.

102 Юрий Александрович Шиханович (9.04.1933–1.09.2011) – математик, правозащитник. Кандидат педагогических наук. В 1955–1957 гг. работал в Лаборатории электромоделирования АН СССР. В 1960 г. окончил аспирантуру при кафедре математической логики мехмата МГУ и с 1960 по 1968 гг. преподавал математику на ОТиПЛе/ОСиПЛе. В 1968 г. уволен из МГУ с запретом на преподавание за подписание коллективного письма в защиту А.С. Есенина-Вольпина. Был редактором информационного правозащитного бюллетеня «Хроники текущих событий». Дважды (в 1972 и 1983 гг.) был арестован за правозащитную деятельность.

103 Изабелла Кузьминична Бельская (1928–1964) – лингвист, разрабатывала англо-русский машинный перевод в Институте научной информации вместе с Д.Ю. Пановым.

104 Константин Иосифович Бабицкий (15.05.1929–14.09.1993) – лингвист, правозащитник. Один из первых разработчиков трансформационной грамматики в СССР. С середины 1960-х гг. участвовал в правозащитном движении. В августе в 1968 г. принял участие в так называемой демонстрации семерых – выходе восьми человек на Красную площадь в Москве в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию, за что был арестован и отправлен в ссылку. После освобождения был лишен возможности работать по специальности.

105 Феликс Абрамович Дрейзин (1935–1989) – лингвист, кандидат филологических наук. И.А. Мельчук говорит о нем: «Он работал в Ереване, Новосибирске, Иерусалиме, Лондоне (на BBC) и в Корнельском университете и умер ночью от остановки сердца – а утром его ждала операция по пересадке сердца (новое сердце уже было в клинике). Он был необычайнейший и совершенно невозможный человек: со всеми всегда ссорился. При этом немыслимо талантлив во многих областях. Невероятный выдумщик. Еще более невероятный бабник. Мы были друзьями, ибо я не обижался (= не обращал внимания) на его вспышки. Да будет земля ему пухом! При его жизни она была ему кипящей лавой».

106 Сильвия Семеновна Белокриницкая (15.03.1928–29.12.2013) – филолог, переводчица с английского, немецкого, шведского, датского и голландского языков.

107 Юрий Семенович Мартемьянов (12.08.1930–28.11.2003) – лингвист и переводчик, специалист в области синтаксиса, семантики и машинного перевода. Занимался проблемами автоматического синтаксического анализа и создал теорию синтаксических признаков слова.

108 Илья Хананович Шмаин (20.05.1930–13.01.2005) – математик, священник. В 1949 г. арестован за участие в подпольном молодежном кружке, в 1954 г. реабилитирован. В 1975 г. эмигрировал в Израиль. В 1980 г. рукоположен в священники. В 1983-м переехал во Францию, в 1993-м вернулся в Россию. С 1997 г. служил в храме Петра и Павла у Яузских ворот в Москве.

109 Клини С. Введение в метаматематику [Kleene S.C. Introduction to Metamathematics. 1952]. Пер. с англ. А.С. Есенина-Вольпина; под ред. В.А. Успенского. М.: ИЛ, 1957. «Сам Клини произносил свою фамилию как “Клейни”, ошибочная транслитерация “Клини” утвердилась в Советском Союзе в связи с изданием перевода “Введения в метаматематику” именно под такой фамилией. Вина за это целиком и полностью ложится на титульного редактора перевода, т. е. на меня», – писал В.А. Успенский в 5-й книге своих «Трудов по нематематике».

110 Успенский В. В.К. Финн на фоне зарождения семиотики в ВИНИТИ // НТИ. Сер. 2. 2013. № 7.

111 Аксель Иванович Берг (29.10[10.11].1893–9.07.1979) – советский ученый-радиотехник и кибернетик, основоположник отечественной школы биологической кибернетики и биотехнических систем и технологий. Доктор технических наук, профессор, академик АН СССР. Адмирал-инженер, заместитель министра обороны СССР (1953–1957). При его поддержке в мае 1954 г. в Министерстве обороны СССР был создан первый в стране вычислительный центр. В 1950–1960 гг. А.И. Берг возглавлял Всесоюзный научный совет по радиофизике и радиотехнике АН СССР. С 1959 г. – председатель научного совета по комплексной проблеме «Кибернетика» при Президиуме АН СССР.

112 Андрей Петрович Ершов (19.04.1931–8.12.1988) – математик, один из пионеров теоретического и системного программирования. В 1957 г. возглавил отдел теоретического программирования Вычислительного центра Академии наук. Ученик А.А. Ляпунова, академик АН СССР. По инициативе Ершова началось создание Машинного фонда русского языка при Институте русского языка АН СССР.

113 Михаил Львович Цетлин (22.09.1924–30.05.1966) – математик, инженер. Доктор физико-математических наук, профессор. Специалист в области теории игр, теории автоматов, информатики, физиологии, математических методов биологии и медицинской кибернетики.

114 Игорь Андреевич Полетаев (2.02.1915–20.06.1983) – инженер-полковник, кандидат технических наук, активный пропагандист кибернетики. Автор первой в СССР отечественной монографии по кибернетике («Сигнал», 1958). Переводчик и научный редактор ряда зарубежных книг по кибернетике, появившихся в СССР после снятия в 1955 г. партийных запретов на кибернетику.

115 Успенский В. В.К. Финн на фоне зарождения семиотики в ВИНИТИ // НТИ. Сер. 2. № 7, 2013. (Все дальнейшие цитаты В.А. Успенского в этой главе взяты отсюда же.)

116 Певзнер Б. Лаборатория электромоделирования как часть ВИНИТИ. Шестидесятники – информатики-романтики. Под ред. Леонова В.П. и Певзнера Б.Р. Петербургская библиотечная школа. 2012. № 2 (39).

117 Юлий Анатольевич Шрейдер (28.10.1927–24.08.1998) – математик, кибернетик, философ. Специалист по информатике, методологии науки и философии религии. Кандидат физико-математических наук, доктор философских наук.

118 Ричард Меретт Монтегю (англ. Richard Merett Montague; 20.09. 1930–7.03.1971) – американский математик, философ. Занимался семантикой и прагматикой естественного языка, математической логикой и теорией множеств. Основатель модельно-теоретического подхода к семантике естественного языка, часто называемого грамматикой Монтегю.

119 Рахилина Е. Истории науки // Московский лингвистический журнал. Т. 18. Вестник РГГУ. 2016. № 9 (18). (Все дальнейшие цитаты Рахилиной в этой главе взяты отсюда же.)

120 Падучева Е. О семантике синтаксиса. Материалы к трансформационной грамматике русского языка. М.: Наука, 1974.

121 Юрий Михайлович Лотман (28.02.1922–28.10.1993) – литературовед, культуролог, семиотик. Доктор филологических наук, академик АН Эстонской ССР, Шведской королевской и Норвежской академий наук, член-корреспондент Британской академии. Один из первых разработчиков структурно-семиотического метода изучения литературы и культуры в советской науке, основоположник Тартуско-московской семиотической школы.

122 Михаил Леонович Гаспаров (13.04.1935–7.11.2005) – литературовед, филолог-классик, историк античной литературы и русской поэзии, переводчик, теоретик литературы. Доктор филологических наук, академик РАН.

123 Андрей Донатович Синявский (8.10.1925–25.02.1997) – писатель, литературовед и критик. Кандидат филологических наук. Публиковал за рубежом прозу и литературоведческие статьи под псевдонимом Абрам Терц. В 1965 г. арестован и в 1966 г. приговорен за эти публикации к 7 годам колонии (вместе со своим другом Юлием Даниэлем: «процесс Синявского – Даниэля») по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде.

124 Юлий Маркович Даниэль (15.11.1925–30.12.1988) – прозаик, поэт, переводчик. С 1958 г. публиковал за рубежом повести и рассказы (под псевдонимом Николай Аржак). В 1965 г. арестован и в 1966 г. приговорен за эти публикации к 5 годам заключения (вместе со своим другом Андреем Синявским: «процесс Синявского – Даниэля») по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде.

125 Мельчук И. Виктор Юльевич Розенцвейг // Вестник РГГУ. Серия: Филологические науки. Языкознание. Московский лингвистический журнал. Т. 14. 2012. № 8 (88).

126 Успенский В. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В.Ю. Розенцвейг // Wiener Slavistischer Almanach, Sonderband 33, Festschrift für Viktor Jul’evich Rozencvejg zum 80. Geburstag. Wien, 1992.

127 Юрий Валентинович Кнорозов (19.11.1922–30.03.1999) – историк, этнограф, лингвист и эпиграфист, переводчик. Доктор исторических наук. Дешифровал письменность индейцев майя. Активно продвигал математические методы исследования недешифрованных письменностей. Почетный член Мадридского общества по изучению майя и Национального географического общества США.

128 Значительная часть рассказанного здесь и далее Н.Н. Леонтьевой встречается в ее неопубликованных воспоминаниях «Тетрадь 2. Под знаком “Машинного перевода”».

129 Успенский В. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В.Ю. Розенцвейг // Wiener Slavistischer Almanach, Sonderband 33, Festschrift für Viktor Jul’evich Rozencvejg zum 80. Geburstag. Wien, 1992.

130 Мельчук И. Русский язык в модели «Смысл ↔ Текст». М.: Языки русской культуры, 1995.

131 Дмитрий Михайлович Сегал (род. 7.02.1938) – литературовед, лингвист. В 1960–1973 гг. работал в секторе структурной типологии Института славяноведения АН СССР. В 1973 г. эмигрировал в Израиль, где основал и возглавил отделение славянских исследований Еврейского университета в Иерусалиме.

132 Полностью программа конференции опубликована в сборнике «Машинный перевод и прикладная лингвистика», вып. 1, 1959 г. (он же «Бюллетень Объединения по машинному переводу № 8»).

133 Леонтьева Н. Как я оказалась в машинном переводе (Воспоминания о раннем периоде ЛМП) // Московский лингвистический журнал. Т. 11. Вестник РГГУ. 2009. № 6. (Все дальнейшие закавыченные цитаты Леонтьевой отсюда же.)

134 Григорий Самуилович Цейтин (род. 15.11.1936) – математик, доктор физико-математических наук. Специалист в области информатики, конструктивной математики, логики высказываний, теории групп и математической лингвистики. В 1970–2000 гг. заведовал лабораторией математической лингвистики в НИИММ ЛГУ. Эсперантист. Живет в США, работает в Стэнфордском университете.

135 Николай Дмитриевич Андреев (16.02.1920–15.11.1997) – лингвист, востоковед. Доктор филологических наук, профессор. Специалист в области общего и индоевропейского языкознания, сторонник разработки языка-посредника для машинного перевода. В 1958 г. основал экспериментальную лабораторию машинного перевода на матмехе ЛГУ, выросшую затем в кафедру математической лингвистики СПбГУ.

136 Міщенко Н. СПОГАДИ. Частина 2. Інститут кібернетики ім. В.М. Глушкова Національної академії наук України: Лисогірський період (1959–1965). Зібрала й упорядкувала Надія Міщенко, кандидат фізико-математичних наук, старший науковий співробітник). Київ, 2012. (Пер. с укр. М. Бурас.)

137 Успенский В. Итоги работы секции алгоритмов машинного перевода. Доклад на Всесоюзной конференции по машинному переводу. Москва, 15–21 мая 1958 г. Отдельный оттиск «Машинный перевод и прикладная лингвистика», № 1 (8), 1959 г. Дарственная надпись, сделанная В.А. Успенским на экземпляре оттиска, подаренного им Вяч. Вс. Иванову 26 октября 1959 г., гласит: «Дорогому ли Коме или достопочтенному Вячеславу Всеволодовичу – но всегда глубоко уважаемому – с разнообразными чувствами, часто противоречивыми, но всегда сильными».

138 Мельчук И. Работы по машинному переводу в СССР // Вестник Академии наук СССР. 1959. № 2.

139 Виктор Владимирович Виноградов (31.12.1894–4.10.1969) – лингвист-русист и литературовед. Доктор филологических наук, академик АН СССР. В 1950–1954 гг. – директор Института языкознания АН СССР, в 1958–1968 гг. – директор Института русского языка АН СССР, который c 1995 г. носит его имя.

140 Иванов Вяч.О Романе Якобсоне. (Главы из воспоминаний) // Звезда. 1999. № 7.

141 Трубачев О. Через лексику – к этническому прошлому народов // Труды по этимологии. Слово. История. Культура: в 2 т. / О. Н. Трубачев. Т. 2. М., 2004.

142 Виноградов В. Крупное событие в международной научной жизни. Архив РАН.

143 IV Международный съезд славистов. Доклады / 1-й Московский государственный педагогический институт иностранных языков. Объединение по машинному переводу. МГПИИЯ. М., 1958.

144 Иван Леков (4.03.1904–4.08.1978) – болгарский лингвист, славист.

145 Хенрик Баран (англ. Henryk Baran; род. 19.10.1947) – американский славист, литературовед.

146 Мария Рената Майенова (польск. Maria Renata Mayenowa; 1.12.1908–7.05.1988) – польский теоретик литературы, полонистка, структуралистка, специалист по семиотике. В 1954–1968 гг. была профессором Варшавского университета. Основатель и руководитель студии теоретической поэтики и литературного языка Института литературных исследований Польской академии наук.

147 Чарльз Сандерс Пирс (англ. Charles Sanders Peirce; 10.09.1839–19.04.1914) – американский философ, логик, математик, основоположник прагматизма и семиотики.

148 Успенский В. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В.Ю. Розенцвейг // Wiener Slavistischer Almanach, Sonderband 33, Festschrift für Viktor Jul’evich Rozencvejg zum 80. Geburstag. Wien, 1992.