– Здравствуйте, – сказала она грудным контральто. – Я туда попала? Это лаборатория «Илэвен»?

– Э-э… лаборатория, – очнулся Валентин Сергеевич. – А вы кто?

– Специалист по кибербезопасности, – выбрался из-за стеклянной перегородки Феофанов. – Будет отвечать за охрану и защиту наших наработок. Прошу любить и жаловать. Проходите, Руна Симеоновна, я подготовил вам рабочее место рядом с моим закутком. Позже мы оборудуем отдельный кабинет.

Женщина обогнула зону перед нишей с металлической дверью, за которой прятался «мерин», заметила Тимофея, улыбнулась.

– Вы уже вышли?

– Д-да, – торопливо подтвердил Тимофей, вставая. – Рад видеть.

– Я тоже. Надеюсь, мы побеседуем скоро.

– К вашим услугам.

– Тимофей введёт вас в детальный курс наших дел, – сказал Мирон Юльевич, жестом приглашая женщину в свой полукабинет. – Но сначала обговорим общие вопросы.

Руна подарила Тимофею улыбку и проследовала вслед за начальником лаборатории.

Тимофей сел на свой стул, обуреваемый чувствами, среди которых нашлось место и лёгкому ощущению превосходства.

– Вы знакомы? – с подозрением поинтересовался Валентин Сергеевич. – Откуда ты её знаешь?

– Отдыхали вместе, – небрежно ответил Тимофей.

– Где?

– Места знать надо.

– Наш пострел везде поспел, – съязвил Петрович, сосед физика, сорокавосьмилетний толстяк с выдающимся животиком. Его звали Антоном, но все сотрудники лаборатории предпочитали короткое отчество: Петрович.

– Мы даже в кафе ужинали.

– О-о! Да ты у нас известный сердцеед!

Обе сотрудницы Тимофея прыснули.

– Очень смешно! – огрызнулся Тимофей. – Расскажите лучше, что успели сделать, пока я честно отдыхал.

– Включай машину и узнаешь, – посоветовал Валентин Сергеевич. – Без работы не сидели.

Тимофей нацепил наушники и очки вижн-системы, позволяющей общаться с компьютером лаборатории через индивидуальный порт, не мешая другим пользователям, и раскрыл общий софт. Через пару минут он уже был в курсе проблем, над которыми трудились сотрудники-илэвники, как их называли коллеги из других лабораторий института.

Во-первых, продолжалась работа по анализу результатов проведенного эксперимента с развёрткой четвёртого измерения. Стало окончательно ясно, что зона воздействия инвертора на пространство существенно больше, чем рассчитывали теоретики во главе с Феофановым и Тимофеем. Считалось, что эта зона должна заканчиваться локальным объёмом внутри защитной камеры, стенки которой представляли собой антенны бустера – отражающего экрана. Однако реакция развёртки затронула не только этот объём – восемь кубических метров, но и всю лабораторию, расположенную над ним в десяти метрах выше. То есть если принять во внимание фундамент института и его подземные этажи, объём сотрясения метрики пространства превосходил объём камеры в тысячу раз! И хотя датчики полей и аппаратура экспресс-анализа, в слои которой как конфета в фантик была завёрнута камера «мерина», не показали каких-то особых изменений в материалах оболочки и грунта под лабораторным зданием, следовало проделать ещё кучу измерений, анализов и тестов, чтобы окончательно убедиться в отсутствии негативных последствий, особенно для участников эксперимента.

Перед тем как уйти в отпуск, Тимофей вынужден был пройти медицинское обследование, и только после него, убедившись, что Бодров здоров, Феофанов дал согласие на короткий отдых, которым физик на полную катушку и воспользовался.

Так как впечатления, испытанные при включении «мерина», сходились у всех сотрудников лаборатории, их взяли за основу психоанализа, и все несколько дней, пока Тимофей отдыхал в компании Валеры и Руны в «Сфере», операторы вместе с заведующим уточняли виденное, чтобы прийти к единому мнению. Несмотря на «путешествия» по собственному кишечному тракту, желудку и голове, психика людей оказалась устойчивой к стрессу. Никто из них не изменил поведение, никто не пожаловался на сердечные боли или плохое самочувствие, никто не отказался продолжать испытания.

Ещё в глэмпинге Валера в присутствии Руны спросил приятеля, как именно развернулось пресловутое четвёртое измерение, и физик ответил, что это как бы дополнительный вектор зрения, перпендикулярный ко всем остальным. Валера, конечно, озадачился, пытаясь представить линию зрения, перпендикулярную остальным трём, но так и не понял нюанса. Да и сам Тимофей, стоит признаться, едва ли стопроцентно вникал в смысл явления. Теперь же, просмотрев материалы исследований последствий опыта, вдруг сообразил, что четвёртое измерение вовсе не геометрический параметр пространства и не дополнительный вектор зрения, а своеобразный портал в другие физические континуумы, свёрнутые до поры до времени. Он должен был послужить входом в то, что раньше считалось невозможным, так же как в трёхмерии человек не мог всунуть свою голову в желудок и посмотреть на него изнутри. Четвёртое измерение давало эту возможность. А значит, с его помощью можно было войти и в последующие структуры Калаби-Яу – пятое измерение, шестое и так далее.

По-видимому, он что-то произнёс, потому что и Валик, и Петрович повернули головы к нему.

– Ну, теоретик, убедился, что мы не зря хлеб с маслом едим? – хмыкнул толстяк.

– Включайся, – добавил Валентин Сергеевич. – Начинаем готовить «мерин» к походу в пятёрку.

– Подождите…

– Что?

– Есть идея…

– Не успел как следует вчитаться – и уже идея?

Тимофей встал с места и как лунатик направился к Феофанову, не обратив внимания на удивленные взгляды мужчин.

Мирон Юльевич замолчал, когда молодой человек зашёл за матовую перегородку в рост человека. Перед завлабом светился метровый экран компьютера, на который смотрела Руна, сидевшая со скучающим видом.

– Чего тебе?

– У меня озарение…

– Зайдёшь через десять минут.

Тимофей пропустил замечание мимо ушей. Взгляд женщины подстегнул его, захотелось произвести на неё впечатление, поразить воображение классным открытием.

– Мирон Юльевич, четвёртое измерение можно использовать как инструмент входа в другие! Вакуум внутри каждой Калаби неустойчив, это по сути ложный вакуум, и развёртка четвёрки позволит пересечь границы свёртки…

– Стоп! – поднял руку Феофанов. – Я тебя понял. Сядь и прикинь параметры перехода.

– Там такие перспективы – дух захватывает!

Руна перехватила взгляд заведующего, улыбнулась.

– Это что-то новое? Может, выслушаем?

– Нет-нет, это не ваша проблема. Давайте закончим. Тимофей Архипович, займитесь делом.

Тимофей разочарованно ссутулился, но взгляд Руны сказал ему, что она действительно заинтересована, и на рабочее место он вернулся в хорошем настроении.

– Получил по ушам? – осведомился Петрович.

– Ага, – весело ответил Тимофей. – Я тут устрою вам революцию!



Время до вечера пролетело незаметно.

Он даже на обед не пошёл, ограничившись бутербродом, который принесла из столовой Тамара, безответно влюбленная в физика (все это знали), и стаканчиком кофе.

Руна после разговора с Феофановым ушла куда-то и больше не появлялась, огорчив Тимофея. Он даже начал искать причину в своём поведении, подумав, что просто так отказаться от встречи с ним женщина не могла, тем более что сам завлаб дал ему поручение объяснить непосвящённому человеку суть исследований. Однако в семь часов вечера, когда он уже собирался идти домой, Руна неожиданно вошла в опустевшую лабораторию (в помещении оставались только два человека – Тимофей и Тамара), и весело предложила ему поговорить о смысле жизни. Если, конечно, Тимофей Архипович не возражает.

Он не возражал, не заметив, что ревниво наблюдавшая за ним Тамара, двадцатишестилетняя симпатичная толстушка с мальчишеской причёской, поджала губы и вышла, демонстративно хлопнув дверью.

Зато заметила Руна, кивнув на дверь:

– Ваша подруга?

– А? – не сразу врубился Тимофей, смущённо улыбнулся. – Она хорошая…

– Не сомневаюсь.

– Но не в моём вкусе, – торопливо добавил он. – Хотите кофе? У меня два стаканчика.

– Лучше сходим потом в ресторанчик, не возражаете?

– Нет! – Тимофей набрался смелости. – Руна, давайте на «ты»?

– Хорошо, Тим, – легко согласилась она.

Кровь бросилась в голову волной цунами, но, к счастью, он обуздал эмоции. Поднёс стаканчик женщине, сел напротив.

– Что вам… э-э, тебе хотелось бы узнать?

– Ваш начальник рассказал, над чем вы работаете. Но мне не помешало бы узнать, с чего всё началось.

– Началось всё пять лет назад, когда наш начальник нашёл в теории суперструн лазейку…

– Нет, я имела в виду, с чего вообще начался процесс расширения Вселенной, почему измерений было много, а осталось только три. В гимназии я училась хорошо, но об астрофизике даже не задумывалась.

– Тебе это интересно? – недоверчиво спросил Тимофей.

– Мои привычки не изменились, но я привыкла разбирать проблему с нуля. Для хак… айтишника это имеет большое значение.

– Но ведь теория рождения Вселенной всего лишь теория.

– Подтверждённая наблюдениями, так ведь? Прежде чем защищать софт от попыток взлома, надо знать, что я защищаю.

– Хорошо, но придётся делать отступления…

– Я вся внимание. – Руна положила перед собой смарт нового поколения – создающий виртуальную клавиатуру и воспроизводящий голографический облик абонента. В приложении с вижн-очками мобильник мог вести фейс-контроль на расстоянии до двадцати метров.

– Не включай, – попросил Тимофей виноватым тоном. – Шеф запретил нам здесь пользоваться мобильными.

– Секретная информация? – прищурилась женщина.

– У нас полно конкурентов. Шеф предупредил, что мы впереди планеты всей, а реализация проекта грозит Нобелевкой и… – Тимофей издал смешок, – тюрьмой.

– Почему?

– Любое научное открытие можно использовать в военных целях. А «кесарь» тем более можно будет применить для военных операций.

– Кесарь? – не поняла Руна, закинув ногу на ногу с такой грациозной непосредственностью, что у Тимофея прыгнуло сердце.

– Это наш термин – «кесарево сечение», применительно к развёртке суперструны измерения, коротко – «кесарь».

– Остроумно.

– Петрович придумал, он отец трех детей.

– Лысоватый такой, толстый?

– Хороший инженер, обслуживает камеру с «мерином». Петрович закончил МФТИ и работал в институтской лаборатории, пока не перешёл к нам. Там, кстати, тоже решают задачу «кесаря», но мы пошли дальше. И военка работает, в Люблине лаборатория Минобороны.

– И чекисты не прочь завладеть вашими наработками.

– В общем, интерес к «кесарю» большой.

Руна ушла мыслями в себя, вспомнив, что её возили именно в Люблино. Странное совпадение, подумала она, интересно, это действительно были сотрудники ФСБ или оборонщики?

Тимофей заметил паузу, но решил, что слушательница просто переваривает сказанное.

– Продолжай, – очнулась она спустя несколько секунд.

– Начнём, пожалуй, вот с чего. Примерно четырнадцать миллиардов лет назад[3] произошёл Большой Взрыв, породивший пузырёк нашей Вселенной. Надеюсь, ты слышала об этом.

Руна кивнула.

– В течение невообразимо короткого времени – планковские десять в минус сорок третьей степени секунды – в результате инфляции, то есть сверхбыстрого расширения, объём вырос в триллион триллионов триллионов раз. Температура того континуума достигала десяти в тридцать второй степени градусов, при которой объединяются все известные нам фундаментальные силы: слабая, сильная, электромагнитная и гравитационная. Как недавно стало известно, существует ещё одна сила – пятая, но это отдельная тема. Так вот гигантская температура поддерживала симметрию десятимерных суперструн. Они были объединены в единую десятимерную конструкцию.

– Почему десятимерную, а не больше?

– Хороший вопрос! – похвалил собеседницу Тимофей. – Десять измерений – число не случайное, взятое не с потолка. Именно оно теоретически даёт набор фундаментальных свойств, позволяющих объяснить разнообразие структур Вселенной.

– Теоретически?

Тимофей улыбнулся.

– Всё начинается с теории, которая и должна уравнять шансы и создать правильную концепцию реальности. Но идём дальше. После того как Вселенная разрослась до гигантских масштабов, она начала остывать. При возрасте в десять в минус сорок третьей степени секунды десятимерная Вселенная распалась на четырёхмерную и шестимерную.

– Подожди, – остановила лектора Руна. – Голова кружится, ничего не соображаю. Почему четырёхмерную и шестимерную? Ты же говорил о трёх.

Тимофей подал ей стаканчик остывшего кофе.

– Хлебни, всё объяснимо.

Руна послушно сделала несколько глотков.

Он сделал то же самое.

– Пакеты четырёх и шести струн вели себя по-разному. Шестимерный остался на какое-то время постоянным, а четырёхмерная часть Вселенной продолжала стремительно расширяться. Когда ее возраст достиг десяти в минус тридцать пятой степени секунды, разрушилось взаимодействие Великого объединения: сильное отсоединилось от слабого и электромагнитного. Крошечный в начале расширения пузырёк Вселенной увеличился в десять в пятидесятой степени раз и стал, по сути, нашей видимой трёхмерной Вселенной.

– А остальные шесть сил? Э-э… измерений?

– Остались вмороженными в ткань расширяющегося, хотя и не такими темпами, пространства, не изменяясь. По сути, нас пронизывает неисчислимое количество структур Калаби-Яу – свёрнутых измерений, но мы их не чувствуем, подчиняясь законам трёхмерного континуума, по причине малости структур.

Руна залпом допила кофе, не ощущая его температуры. По её глазам было видно, что женщина потрясена.

– Значит, вы пытаетесь развернуть… сделать «кесаря»… измерениям внутри нас?

– Вроде того.

– А это не опасно? Что, если мы сгорим при развёртке?

Тимофей снисходительно улыбнулся.

– Эти измерения заполняют всю Вселенную. Мы же «кесарим» локальные частички вне наших тел.

– Вот я и подумала, что, если начнётся цепная реакция и мы все, – Руна фыркнула, – развернёмся?

Тимофей открыл рот, собираясь возразить, и закрыл.

Эти опасения существовали у него в начале пути, когда он только начинал расчёты процессов фазового перехода при развертке, но Феофанов убедил его, что цепной реакции не будет, для этого нужны совсем другие энергии, чем те, какими располагает лаборатория. И всё же сомнения остались, тем более последний эксперимент с кесарем четвёрки распространился не на объём камеры, а гораздо дальше.

«Чёрт!» – произнёс он внутрь себя с расстроенными чувствами. И ведь не поспоришь без дополнительных расчётов!

– С момента развёртки трёх измерений прошло тринадцать с лишним миллиардов лет, но никаких цепных реакций «кесаря» мы не наблюдаем даже при взрывах квазаров. Поэтому я уверен, что опасности нет.

– Дай бог! – усмехнулась Руна, глянув на часы. – Хотя вряд ли вы… ты уверен в этом стопроцентно. Кстати, именно этот процесс цепного распада и можно было бы применить при создании оружия. Нет?

Тимофей озадаченно глянул на поднявшуюся с места женщину. Мелькнула мысль: она не только чертовски красива, но и дьявольски умна!

– Вы знаете…

– Ты.

– Ты знаешь, – поправился Тимофей, – я сейчас же попробую посчитать.

Руна засмеялась. Её грудной смех был неподражаем.

– Только не сейчас, едем ужинать.

На душе стало легко.

Забыв о страхах, он поспешил выключить аппаратуру лаборатории и поставить помещение на охрану.

Глава 5

Москва. 27 июня

Работа начала потихоньку доставать.

Первое время, то есть год назад, Грубин ещё относился к ней спокойно, считая необходимой частью исполнения законов России, особенно касающихся долгов граждан, накопленных незаконным путём. Удовлетворения, однако, он не получал и тогда, заявляясь к должникам в качестве судебного исполнителя и требуя возврата порой немалых сумм. Но в последние месяцы всё чаще приходилось сталкиваться с нищетой должников, пытавшихся как-то выжить в «самой справедливой стране», по мнению ведущей правительственной партии, и выдерживать тоскливые взгляды людей, которым просто не на что было жить, стало невмоготу.

Обычно он отправлялся с визитами к должникам вместе с напарником Витей Кислицыным, тихим сорокапятилетним инспектором, редко высказывающим своё отношение к творящимся в стране чудесам в образовании, медицине или цифровизации. Однако в это утро двадцать пятого июня Кислицын заболел и Валере пришлось отправляться на работу вместе с Борисом Шмагой, прозванным в учреждении Быком. Он и выглядел как бык: крупнотелый, с глыбистой головой, с мясистым набрякшим лицом, усики на котором «а-ля Гитлер» казались неуместными, толстопузый и широкозадый. Не хватало лишь рогов на плешивой голове. Насколько знал Грубин, Быка никто из комиссии приставов не любил, но у того были высокие покровители в украинской диаспоре российского правительства, и руководство судебных исполнителей предпочитало не замечать его грубости.

По первому адресу – улица Братьев Карамазовых пара выехала ещё утром и провела в квартире должника, точнее, должницы – женщины, взявшей кредит тридцать тысяч рублей и не вернувшей деньги банку вовремя, всего десять минут. Владелица двухкомнатной квартиры и мать троих детей, жившая без мужа, пообещала заплатить долг в течение недели, и Грубин ей поверил. Люди с такими лицами: чистое, светлое, горькая складка губ, виноватая полуулыбка, – не лгали. Просто эта сорокалетняя вдова, работающая на двух работах сразу (она сама рассказала обо всём), не рассчитала свои силы, а кредит взяла не на яхту или автомобиль, а на замену старой стиральной машины.

Грубин выслушал её историю, проникся сочувствием и пообещал увеличить срок оплаты, хотя и не обязан был это делать. Как правило, судебные приставы выслушивали подобные истории десятками в месяц.

Бык поначалу упёрся, бодаясь как аналогичное животное и брызжа слюной, но Валера уговорил напарника отнестись к должнице с пониманием.

Но визит к следующему должнику отнял у него гораздо больше времени и нервов.

Это был восьмидесятипятилетний старик – в прошлом учитель физики, а теперь инвалид, передвигающийся с помощью локтевых костылей. Звали его Иван Поликарпович. Сутуловатый, седой, запавшие щёки, голубые и чистые, как у младенца, глаза. Оказалось, что он бывший спортсмен, прыгун в длину, добивался в семидесятые годы прошлого века неплохих результатов (в гостиной хозяина старой двушки стоял шкаф с медалями и кубками), но после трёх операций на коленных суставах ноги Ивана Поликарповича стали искривляться, он получил болезнь – коксартроз, вызывающий жуткие боли, и уже двадцать лет ходил с трудом.

Жена учителя умерла, дети разъехались по разным городам страны, и, судя по всему, отцу практически не помогали. Ему пришлось взять кредит на ремонт полов (совершенно стандартная история), но в людях он разбирался слабо, и якобы ремонтная бригада из Украины просто кинула старика, получив оплату заранее и скрывшись в неизвестном направлении.

– Зачем же вы отдали им деньги до ремонта? – озадаченно спросил Грубин, когда хозяин пригласил приставов в квартиру, где Валеру встретила ужасающая бедность.

Нет, грязи и беспорядка не было. Комнатки блистали чистотой и давились пустотой, потому что в спальне стояла одноместная кровать на пружинной сетке (ей исполнилось, наверно, чуть ли не сто лет), а в гостиной – только столик, стул и шкаф с наградами. И ничего больше! Во всяком случае, компьютера Валера не заметил. Зато заметил вспучившийся паркетный пол без единого ковра.

– Так получилось. – Иван Поликарпович поднял на гостя прозрачные глаза, и на пристава глянула святая простота.

Он проглотил комок в горле.

– Расскажите, с кем вы общались, нанимая ремонтников.

– Нечего тут рассусоливать, – буркнул Бык, косясь на медали и кубки. – Пусть продаст эти железяки и отдаст кредит.

Хозяин перевёл взгляд на детину, улыбнулся.

– Это не железяки.

– Не хрен было брать кредит, ежели не рассчитывали отдавать.

– Так ведь я думал отдать, а банк, где у меня денежки на смерть отложены, лопнул. Вот и сижу, кукую.

– Раньше надо было думать. Подписывайте бумагу, будем вызывать оценщиков. Может, того, что у вас осталось, и хватит на оплату.

– Подождите, – сказал Валера старику, взяв под локоть напарника. – Выйдем на минутку.

– Да с какого бодуна… – Бык попытался вырвать руку, но ойкнул от боли: пальцы Валеры стали как железные клещи. Он вынужден был подчиниться.

В прихожей детина снова дёрнулся, взмахнув второй ручищей как кувалдой:

– Отпусти, с-сука!

Грубин без размаха сделал тычок сжатыми пальцами в шею напарника, усадил обмякшего на стульчик у двери, на который, наверно, садился инвалид, чтобы надеть обувь.

– Посиди покуда!

Вернувшись в гостиную, Валера успокаивающе кивнул:

– Устал мой приятель, вот и звереет. Вы говорили, что у вас есть дети. Почему же не обратились за помощью к ним?

Иван Поликарпович улыбнулся.

– Не хотел напрягать, думал, выкручусь. У них самих проблем хватает, работа, дети.

– То есть их дети – ваши внуки. Сколько же их?

– Шестеро. Трое внучат, трое внучек.

– О-о! Полный набор! А они звонят, приезжают? Ведь вы для них авторитет? Вон сколько наград заработали.

Иван Поликарпович с горечью махнул рукой.

– У них нынче другие авторитеты и кумиры. Какой-то там Моргер… Морденш…

– Моргенштерн?

– Во-во, не выговоришь, плюс некто Крид, плюс какая-то Ивлева, знаете таких?

– Крид – якобы певец, а та – блогер. В Сети их сотни, блогеров, облайканных поэтов, певцов, футболистов и прочей швали.

– Да я к ним ничего не имею, зарабатывают как могут, но противно. Чтобы в нашем поколении кумиром у молодёжи стал Морхерштер – бред! Нашими кумирами были Гагарин, Майя Плисецкая, Шукшин, Лановой, настоящие цельные люди, а кто у внуков? Пустота! Но самое противное не это, а что этих ублюдков с удовольствием раскручивает телевидение и Интернет! Я учитель с шестидесятилетним стажем и вижу, в кого превращают наших молодых людей. Вот это – по-настоящему страшно! Иногда жалею, что дожил до такого омерзительного состояния, в какое нас погрузил бизнес, проникший во все сферы жизни и в том числе в самое святое – в души людей!

– Что есть, то есть.

Иван Поликарпович улыбнулся.

– Вы повторяете Парменида.

– Кого?

– Древнегреческого философа, жил в Афинах в пятом веке до нашей эры. Он установил, что то, что есть, – есть, а того, чего нет, – нет.

Валера невольно рассмеялся.

– Лучше не скажешь. Жаль, что видят это только такие люди, как вы, прошедшие огонь, воду и медные трубы. Чиновникам наверху это недоступно.

– Чиновники тоже зависимые люди.

– Наверно, и прежде всего от верхов.

– И те зависимы – от выбранного неверно и не ими вектора развития страны. Не видят этого только слепые, идиоты и провокаторы.

Иван Поликарпович заметил выражение лица Грубина.

– Думаете, это всего лишь брюзжание старика? В какой-то мере да. Но мир и в самом деле смертельно болен и падает в пропасть вырождения и антикультуры, что усугубляет процесс. Я уже не говорю о Европе, где произведением искусства становится какашка, упакованная в стеклянный сосуд. Но и наша Россия идёт туда же, особенно поощряя поголовную цифровизацию и тотальный контроль. Я сравниваю советскую молодёжь и нынешнюю и вижу колоссальную разницу! Нынешнее поколение, мечтающее стать блогерами и миллионерами и загребать деньги лопатой, в десятки раз хуже того, что воспитало нас. Знаете, какая главная беда современной России?

– Н-ну… их много… дураки и дороги…

– Главная беда в том, что в ней понятия ум, честь и совесть стали взаимоисключающими. Это ещё Жванецкий сказал лет двадцать назад.

– Давно… – Валера почувствовал себя неуютно, будто именно он и был виноват в выводе старого учителя.

Иван Поликарпович посмотрел на него проницательным рентгеновским взглядом.

– Хотя во всех бедах виноваты взрослые, породившие наших детей и внуков. В том числе и я.

Грубин усмехнулся, встал.

– Думаю, не ошибусь, если промолчу, как говорил тот же одессит. Я вас услышал, Иван Поликарпович, и помогу увеличить срок уплаты долга. Вряд ли начальство согласится оттянуть его на год, но на месяц точно. Справитесь?

– Спасибо, мил-человек. – Старик с трудом поднялся, опираясь на костыли. – Век не забуду. Я уже позвонил сестре, обещала помочь, так что справлюсь.

Вышли в прихожую.

Напарника на стуле уже не было.

– Вы с ним дружите? – внезапно спросил Иван Поликарпович.

– Что вы, это просто сопровождающий, нам велено ходить парами.

– Остерегайтесь его. Мелкие люди с мстительным характером очень опасны.

– Ну, мелким его не назовёшь.

– Я имел в виду не габариты.

– Понял, спасибо, и до свидания. Позвоню вам к вечеру.

Дверь отрезала фигуру учителя, но светлый взгляд его остался в памяти Валеры надолго.

Бык встретил инспектора на стоянке авто: ездили судейские на служебной «Ладе Шторм». Вид у него был как после ночной попойки.

– Подписал? – спросил он угрюмо.

– Что? – Валера занял место водителя.

– Официалку. Когда оценщиков вызывать?

– Не будем никого вызывать.

Бык выкатил глаза.

– Ты охренел, баклан?! Нас же уволят на хрен!

– Не уволят, я поговорю с начальством.

– Да пошёл ты! Совсем башка поехала! Я всё доложу комиссии!

– Докладывай, – равнодушно сказал Грубин, трогая «Ладу» с места.

До здания судебной Коллегии они больше не разговаривали.

Но бывший учитель физики оказался прав.

Бык, затаивший злобу на напарника после случившегося в квартире Ивана Поликарповича, заявился к руководству комиссии первым и накатал жалобу на Грубина, в которой правды было всего на десять процентов, но которая была воспринята главным администратором судебной комиссии Ребеккой Умкиной не как простое нарушение этики, а как преступный сговор с должниками «с целью получения взятки за оттяжку срока выплаты кредитов».

Строгая шестидесятилетняя «дама с убойным взглядом» вызвала Валеру и, не выслушав инспектора как следует, заявила, что, если он не хочет тяжёлых последствий «сговора», пусть увольняется и не ищет правды. Именно так это и прозвучало:

– И не ищите справедливости, Грубин. – Умкина криво усмехнулась. – Нам не нужны сотрудники, имеющие своё мнение по поводу выполняемой работы.

Валера сдержался с трудом.

– Хорошо, я напишу заявление. Но неужели у вас нет сердца, Ребекка Леонтьевна? Я ведь ничего плохого не совершил, только хотел помочь человеку, трудившемуся на благо страны шестьдесят лет. Очень прошу, помогите Ивану Поликарповичу Снегину выжить в этой ситуации. Подождите хотя бы месяц, и он расплатится с банком.

– Вы свободны, защитник обездоленных! – отчеканила Умкина, отворачиваясь. – И больше чтобы я вас не видела!

Валера побагровел, силясь не выругаться. Так грубо с ним ещё никто не разговаривал из чиновного люда. Он хотел было ответить не менее грубо: идите туда сами! – но вспомнил слухи о том, что Быка не раз видели с главой комиссии, и остыл.

– Счастливо оставаться, Ребекка Леонтьевна.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Написав в приёмной заявление на увольнение, он вышел из здания Коллегии и нос к носу столкнулся с бывшим напарником. Бык на ходу ел гамбургер, роняя крошки на ворот рубашки, и поперхнулся, узрев перед собой обидчика.

– Приятного аппетита, – вежливо сказал Валера.

– Ди… пре… дер… – промычал здоровяк. – Чё надо?

– Ничё, просто хотел выразить тебе признательность за то, что меня уволили из этой гадской конторы. Тут место только таким, как ты. Я не ксенофоб и отношусь к другим нациям нормально, но братьев-хохлов во власти в России гнал бы из страны с…й метлой!

– Я… русский… – выдавил Бык.

– Как говорил один уважаемый мной еврей: любить водку, халяву, революции и быть мудаком – этого ещё недостаточно, чтобы называться русским.

Инспектор потемнел, сжимая кулак.

– Я тебе за это…

Валера сделал движение рукой, и Бык отшатнулся, роняя бутерброд на асфальт.

– Живи, – засмеялся Грубин, обходя инспектора.

Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и уже заложены, и уж солнце скрылось до половины, и вечерний мороз покрывал звездами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, еще стояли на пароме и говорили.

— Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там во всем (он указал на небо). Князь Андрей стоял, облокотившись на перила парома и, слушая Пьера, не спуская глаз, смотрел на красный отблеск солнца по синеющему разливу. Пьер замолк. Было совершенно тихо. Паром давно пристал, и только волны теченья с слабым звуком ударялись о дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: «правда, верь этому».

Князь Андрей вздохнул, и лучистым, детским, нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся восторженное, но всё робкое перед первенствующим другом, лицо Пьера.

— Да, коли бы это так было! — сказал он. — Однако пойдем садиться, — прибавил князь Андрей, и выходя с парома, он поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз, после Аустерлица, он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее что́ было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь.

XIII.

Уже смеркалось, когда князь Андрей и Пьер подъехали к главному подъезду Лысогорского дома. В то время как они подъезжали, князь Андрей с улыбкой обратил внимание Пьера на суматоху, происшедшую у заднего крыльца. Согнутая старушка с котомкой на спине, и невысокий мужчина в черном одеянии и с длинными волосами, увидав въезжавшую коляску, бросились бежать назад в ворота. Две женщины выбежали за ними, и все четверо, оглядываясь на коляску, испуганно вбежали на заднее крыльцо.

— Это Машины божьи люди, — сказал князь Андрей. — Они приняли нас за отца. А это единственно, в чем она не повинуется ему: он велит гонять этих странников, а она принимает их.

— Да что́ такое божьи люди? — спросил Пьер.

Князь Андрей не успел отвечать ему. Слуги вышли навстречу, и он расспрашивал о том, где был старый князь и скоро ли ждут его.

Старый князь был еще в городе, и его ждали каждую минуту.

Князь Андрей провел Пьера на свою половину, всегда в полной исправности ожидавшую его в доме его отца, и сам пошел в детскую.

— Пойдем к сестре, — сказал князь Андрей, возвратившись к Пьеру; — я еще не видал ее, она теперь прячется и сидит с своими божьими людьми. Поделом ей, она сконфузится, а ты увидишь божьих людей. C’est curieux, ma parole.[58]

— Qu’est ce que c’est que[59] божьи люди? — спросил Пьер.

— А вот увидишь.

Княжна Марья действительно сконфузилась и покраснела пятнами, когда вошли к ней. В ее уютной комнате с лампадами перед киотами, на диване, за самоваром сидел рядом с ней молодой мальчик с длинным носом и длинными волосами и в монашеской рясе.

На кресле, подле, сидела сморщенная, худая старушка с кротким выражением детского лица.

— André, pourquoi ne pas m’avoir prévenu?[60] — сказала она с кротким упреком, становясь перед своими странниками, как наседка перед цыплятами.

— Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir,[61] — сказала она Пьеру, в то время, как он целовал ее руку. Она знала его ребенком, и теперь дружба его с Андреем, его с женою, а главное, его доброе, простое лицо расположили ее к нему. Она смотрела на него своими прекрасными, лучистыми глазами и, казалось, говорила: «я вас очень люблю, но пожалуйста не смейтесь над моими». Обменявшись первыми фразами приветствия, они сели.

— А, и Иванушка тут, — сказал князь Андрей, указывая улыбкой на молодого странника.

— André! — умоляюще сказала княжна Марья.

— Il faut que vous sachiez que c’est une femme,[62] — сказал Андрей Пьеру.

— André, au nom de Dieu![63] — повторила княжна Марья.

Видно было, что насмешливое отношение князя Андрея к странникам и бесполезное заступничество за них княжны Марьи были привычные, установившиеся между ними отношения. —

— Mais, ma bonne amie, — сказал князь Андрей, — vous devriez au contraire m’être reconaissante de ce que j’explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme. [64]

— Vraiment?[65] — сказал Пьер любопытно и серьезно (за что́ особенно ему благодарна была княжна Марья) вглядываясь через очки в лицо Иванушки, который, поняв, что речь шла о нем, хитрыми глазами оглядывал всех.

Княжна Марья совершенно напрасно смутилась за своих. Они нисколько не робели. Старушка, опустив глаза, но искоса поглядывая на вошедших, опрокинув чашку вверх дном на блюдечко и положив подле обкусанный кусочек сахара, спокойно и неподвижно сидела на своем кресле, ожидая, чтоб ей предложили еще чаю. Иванушка, попивая из блюдечка, исподлобья лукавыми, женскими глазами смотрел на молодых людей.

— Где, в Киеве была? — спросил старуху князь Андрей.

— Была, отец, — отвечала словоохотливо старуха, — на самое Рожество удостоилась у угодников сообщиться святых, небесных таин. А теперь из Колязина, отец, благодать великая открылась...

— Что́ ж, Иванушка с тобой?

— Я сам по себе иду, кормилец, — стараясь говорить басом, сказал Иванушка. — Только в Юхнове с Пелагеюшкой сошлись...

Пелагеюшка перебила своего товарища; ей видно хотелось рассказать то, что́ она видела.

— В Колязине, отец, великая благодать открылась.

— Что́ ж, мощи новые? — спросил князь Андрей.

— Полно, Андрей, — сказала княжна Марья. — Не рассказывай, Пелагеюшка.

— Ни... что ты, мать, отчего не рассказывать? Я его люблю. Он добрый. Богом взысканный, он мне, благодетель, 10 рублей дал, я помню. Как была я в Киеве и говорит мне Кирюша, юродивый — истинно божий человек, зиму и лето босо́й ходит. Что ходить, говорит, не по своему месту, в Колязин иди, там икона чудотворная, матушка пресвятая Богородица открылась. Я с тех слов простилась с угодниками и пошла...

Все молчали, одна странница говорила мерным голосом, втягивая в себя воздух.

— Пришла, отец мой, мне народ и говорит: благодать великая открылась, у матушки пресвятой Богородицы миро из щечки каплет...

— Ну, хорошо, хорошо, после расскажешь, — краснея сказала княжна Марья.

— Позвольте у нее спросить, — сказал Пьер. — Ты сама видела? — спросил он.

— Как же, отец, сама удостоилась. Сияние такое на лике-то, как свет небесный, и из щечки у матушки так и каплет, так и каплет...

— Да ведь это обман, — наивно сказал Пьер, внимательно слушавший странницу.

— Ах, отец, что́ говоришь! — с ужасом сказала Пелагеюшка, за защитой обращаясь к княжне Марье.

— Это обманывают народ, — повторил он.

— Господи Иисусе Христе, — крестясь сказала странница. Ох, не говори, отец. Так-то один анарал не верил, сказал: «монахи обманывают», да как сказал, так и ослеп. И приснилось ему, что приходит к нему матушка Печерская и говорит: «уверуй мне, я тебя исцелю». Вот и стал проситься: повези да повези меня к ней. Это я тебе истинную правду говорю, сама видела. Привезли его слепого прямо к ней, подошел, упал, говорит: «исцели! отдам тебе, говорит, в чем царь жаловал». Сама видела, отец, звезда в ней так и вделана. Что́ ж, — прозрел! Грех говорить так. Бог накажет, — поучительно обратилась она к Пьеру.

— Как же звезда то в образе очутилась? — спросил Пьер.