– Идём, чаем напою.
– Поздно уже! – напомнил я, хоть так и подмывало согласиться.
– Пустяки, через чёрный ход зайдём. Его и не запирают никогда, чужие у нас не ходят, – заявила Валя. – Идём-идём! Ещё не хватало в таком виде в казарму вернуться! Взыскание точно схлопочешь!
– Да я нормально!
– Перестань, пожалуйста! Я тогда точно не усну!
Жила медсестра в двухэтажном доме в глубине квартала, примыкавшего к территории авточасти, нам и в самом деле оказалось почти по пути. При поддержке спутницы я поднялся по скрипучей лестнице чёрного хода – и стоило бы впасть в уныние из-за столь непотребного состояния, а вместо этого порадовался возможности обхватить девичью талию. Пожалел немного даже, когда не пришлось идти в обнимку по коридору, поскольку нужная дверь оказалась ближней.
Я навалился на стену, а Валя отперла… Нет, не квартиру даже, а блок из двух комнат и крохотной прихожей. Из-под левой двери выбивалась полоска света, и медсестра шепнула:
– Только тише. Оля с дежурства вернулась.
Разуться получилось не без труда – очень уж закружилась голова, стоило только нагнуться, ну а потом меня завели в комнату, зажгли свет и усадили за круглый столик у окна.
– Сейчас чай пить будем, – сказала Валя, ставя чайник на одноконфорочную электрическую плиту.
– Да я сам! – вызвался я нагреть воду и – нагрел, но лучше бы, наверное, лишний раз не напрягался.
Как пили чай, уже толком и не помнил. Дальше – провал.
Очнуться заставила пощёчина – хлёсткая, болезненная, не первая. А ещё – резкий запах нашатыря.
Да что такое?!
Сознание прояснилось в один миг, будто и не пил. Я сразу вспомнил, где нахожусь и как сюда попал, а раз мне отвесили пощёчину…
От одной только мысли об этом бросило в жар, но нет – пусть и лежал на кровати, но на кровати заправленной, да и сам оказался одет. Ну и главное: пощёчину мне влепила не Валя, а Ольга Мороз, и поводом для неё точно стали не любовные поползновения.
– Очнулся! – с облегчением протянула брюнетка и кинула смоченную нашатырём ватку на стол к двум чашкам и заварочнику. – Петя, ты совсем дурак? Ты что творишь?!
Стоило бы выяснить, о чём речь, но спросил я о другом:
– А Валя где?
– На дежурство ушла, утро уже.
И точно – за окном начинало светать. Действительно, утро.
– Ты хоть помнишь, что ей наговорил? – потребовала объяснений Ольга.
Я неимоверным усилием воли заставил себя усесться на кровати, зажал гудевшую, словно колокол, голову в ладонях и охнул.
– Да вроде ничего такого и не говорил… – прохрипел я пересохшей глоткой и протянул руку в сторону стола. – Дай попить!
– Вставай! – потребовала Ольга и ухватила меня под руку. – Да вставай ты!
– Чего тебе?
– Шевелись, Петя! Не раскисай!
Пришлось подниматься на ноги. Голова немедленно закружилась, и я едва не упал, ладно хоть ещё успел опереться о стену.
– Пошли!
Мы перебрались в далеко не столь просторную соседнюю комнату; там Ольга позволила мне плюхнуться на кровать, а сама отошла к окну. Домашний халатик ей чертовски шёл, и вид сзади показался привлекательней некуда, но сейчас мне было не до созерцания девичьих прелестей – чем дальше, тем сильнее мутило, а к горлу то и дело подкатывала тошнота.
И что я такого мог наговорить Вале? Неужто признался в любви?
В голове мелькали лишь какие-то обрывистые воспоминания, но нет – думаю, до такого всё же не дошло. Да и не стала бы психовать по этому поводу подручная Альберта Павловича. Ей-то какое дело до моей личной жизни? Тут определённо что-то другое. Как пить дать – несравненно более серьёзное.
Но что?
Ольга тем временем подняла доску подоконника и открыла небольшую нишу, в которой лежали сделанные мной ключи, миниатюрный никелированный пистолет и пачка патронов двадцать второго калибра, фотокамера, замаскированная под пачку папирос, потайной фонарик, а ещё – несколько пузырьков и картонных коробочек с таблетками.
Брюнетка выщелкнула две пилюли, вложила их мне в руку и протянула стакан с водой.
– Пей!
Было так паршиво, что не стал задавать никаких вопросов, закинул таблетки в рот, хлебнул воды, судорожным движением проглотил. Не ощутил никакого моментального эффекта, но не вырвало – и то хлеб.
Стоп! Вот о еде точно не стоит вспоминать…
Какое-то время я молчал и размеренно дышал, перебарывая дурноту, затем спросил:
– Что такого я наговорил Вале?
– Не помнишь?
– Не-а…
– Ты ей в убийстве сослуживца сознался, идиот!
Садани Ольга меня вместо ответа молотком по темечку, и то меньше поразился бы. А так только рот от изумления разинул.
– Как так?
– А вот так! Пьянь!
Возникло ощущение, будто очутился в дурном сне, заподозрил даже девчонку во вранье и потребовал объяснений:
– Тебе откуда знать?!
– Подслушала, – без малейшего смущения призналась Ольга. – Жаль, вмешаться не успела. Из тебя просто пёрло, никак заткнуться не мог!
И точно – понемногу в голове прояснялось, возвращались какие-то кусочки воспоминаний. Что-то такое Вале я и в самом деле говорил…
Вот дерьмо!
Я заставил себя погрузиться в лёгкий транс, потянулся к сверхсиле и принялся разгонять её по организму упругими тёплыми волнами. Потом сказал:
– Она упомянула нашу встречу у дознавателя…
– И ты вывалил на неё все подробности убийства! – подтвердила Ольга. – Всё рассказал! Всё!
– Просто разговор об этом зашёл, – вздохнул я.
Пусть пробелы в памяти никуда не делись, но кое-что удалось припомнить, и стал ясен примерный ход беседы. На спине выступил холодный липкий пот, зазнобило, вновь вернулась дурнота.
Влип! Вот это я влип!
Оля переставила табуретку к кровати и села напротив меня.
– Одно радует, – заявила она после этого, – хоть о наших делах не растрепал.
– Точно? – поинтересовался я без всякой надежды.
– Когда Валька спросила, зачем же тебя в таком случае сюда отправили, ты уже лыка не вязал. Начал лепетать, что вас с Казимиром хотели развести, а тут у нас кадровый голод, вот и откомандировали ещё до убийства. Ну а потом отрубился. Валька тебя в чувство привести так и не смогла. Ей с утра на дежурство, ну и попросила приглядеть, даже таблеток каких-то оставила на случай, если совсем плохо станет.
– Да я вроде ничего…
– Ничего? Петя, ты совсем дурак? Ты же в убийстве признался! Что теперь делать собираешься?
Накатило раздражение, и я зло выдал:
– Тебе-то какая печаль?
Оля замахнулась, намереваясь ответить очередную пощёчину, но лишь горестно вздохнула и махнула рукой.
– Как есть дурак. Петя, у меня на тебя планы вообще-то были. Альберт Павлович уверил, что с тобой можно работать, а теперь все задумки прямиком псу под хвост отправятся. Ты понимаешь, что Валя подумает-подумает, да и расскажет о твоём признании кому следует? Необязательно, конечно, но может ведь и рассказать!
Я зажал голову в ладонях и простонал:
– Да и пусть! Это лишь слова! Я просто пытался произвести впечатление на девушку! Лизавета Хорь сказала, будто молоденьким барышням нравятся негодяи, вот и решил себе убийство приписать!
– Когда это она такое тебе сказала? – прищурилась Ольга.
Соображал я не лучшим образом, пришлось даже напрячься, но припомнил-таки.
– В понедельник дело было! Вчера! – Я кинул взгляд на окно и поправился: – Уже позавчера. А подробности убийства за время допросов узнал, тут тоже не подкопаются. Да ведь?
– Сгодится. На этом и стой. Не вздумай только Вальке ничего доказывать, сам эту тему не поднимай. Сделай вид, будто ничего не помнишь, – посоветовала брюнетка и указала на дверь. – А теперь беги, а то на построение опоздаешь.
Я чуть ли не вывалился в крохотную прихожую, там уселся на пуфик и обулся, потом спустился по лестнице чёрного хода и поспешил к общежитию. Не опоздал, успел и зубы почистить и побриться. Ну и в полевую форму переоделся, поэтому на фоне сослуживцев ничем не выделялся, сержант Козодой никаких признаков вчерашней попойки не заметил, обошлось без нотаций и взысканий.
Но то – на построении. А вот на тренировке я впервые за долгое время не выполнил норматив даже близко. Ещё и вывернуло от натуги, ладно хоть от площадки в кусты отбежать успел. Боря с Федей презрительно заржали. На них даже не глянул, не до того было.
– Съел чего-то, Николай Тарасович, – пояснил я, перехватив раздражённый взгляд прапорщика.
– Ещё раз так накушаешься, – заявил тот в ответ, понизив голос, – марш-бросок в противогазе тебе будет обеспечен. Уяснил?
– Так точно!
Ладно хоть ещё в учебной части меня, как и вчера, особо не нагружали, успел даже в перерыве несладкого чаю напиться, тогда худо-бедно полегчало. Ну а дальше – втянулся. На второй тренировке уже как-то легче было, да и очередной выезд к Эпицентру никаких неприятных неожиданностей не преподнёс.
Фома даже попенял в конце смены:
– Как тебя за руль посадили, так только сюда и мотаемся. То ли дело раньше – через день в свободном патруле!
– Съездил я раз с тобой в свободный патруль, – отшутился я. – Спасибо, больше не хочется.
Пулемётчик заржал.
На вечерней тренировке десантники так и сверлили меня любопытными взглядами, потом Карп не выдержал и спросил:
– Ну и как Валю проводил, успешно?
Ответ был у меня заготовлен заранее, выдал его безо всякого смущения:
– Нормально проводил. Чая попил.
Полина и Глаша переглянулись и захихикали.
– Да ну вас! – отмахнулся я. – Не было ничего! У неё соседка с дежурства вернулась, чаем всё и ограничилось.
На том все и отстали – все, кроме Николая Тарасовича. Прапорщик, памятуя о моём непотребном состоянии утром, задал такой темп, что под конец тренировки я даже «му» сказать не мог, до того вымотался. Но слабину давать не стал, посидел, помедитировал и поплёлся на полигон. Не дело развитие сверхспособностей забрасывать – и без того куда-то не туда развиваюсь, всё больше мышцу качаю да с оружием упражняюсь. А я ведь – оператор, без пяти минут сверхчеловек!
Но, конечно же, это всё были просто отговорки. Чувствовал я себя откровенно паршиво, и топать на полигон заставили отнюдь не сила воли и сознательность, а неуверенность и страх. Я попросту боялся идти в общежитие. Нет, комендантский патруль по запросу следственного дивизиона и тут меня отыщет, но шансы наткнуться на них по возвращении в комнату возрастали многократно. И пусть, вполне вероятно, допроса не избежать в любом случае, я намеревался этот момент предельно оттянуть.
В том не было никакого хитрого расчёта, просто некоторые склонны откладывать неприятные дела напоследок, и я был из их числа.
Вроде объяснения продуманы и зазубрены, должен отбрехаться на раз-два, а крутило потроха так, что, того и гляди, медвежья болезнь прихватит. И не надуманы эти страхи и опасения, вовсе нет. Я будто в зыбучие пески угодил или трясину – сколько ни дёргаюсь, только хуже делаю. И на обстоятельства свои злоключения уже не списать, сам дров наломал преизрядно…
Ну а тут и время тяну, и тренировкой себя изматываю. Всё не так треволнения душу режут, не до них просто становится. Тут бы воздух в лёгкие протолкнуть…
Я прогнал комплекс основных упражнений по работе с кинетической и тепловой энергиями и гравитацией, уделив особое внимание их нейтрализации, а потом заставил себя расслабиться и взглянул на садившееся в дымку перьевых облаков солнце, мотнул головой, и вот оно – понеслось!
Освежающим холодом хлынула энергия, её приток усиливался с каждым ударом сердца, и я едва успевал разгонять по организму сверхсилу, распределять и выравнивать плотность потенциала. Самоконтроля хватило секунд на двадцать, а дальше только и мог, что просто удерживать энергию в себе. Та сгустилась и уплотнилась, входящий поток потерял стабильность, и меня повело в сторону, словно сместился центр тяжести. Пришлось прибегнуть к старому трюку с внутренним волчком, тогда дело пошло на лад, худо-бедно дотянул до окончания резонанса, не позволил развеяться потенциалу в два с лишним миллиона сверхджоулей.
Меня дёргало и мотало, нечего было и мечтать удержать под контролем эдакую силищу, но я попытался выправить ситуацию, дотянулся волей до бешено вращавшегося сгустка и принялся распускать его, будто обычный клубок пряжи.
Распускал, разгонял, выравнивал плотность, укрощал. И понемногу – справился, начал стравливать из себя излишки сверхсилы долями джоулей, не рискуя сформировать единый полноценный канал. Энергия в противофазе заморозила кожу, сначала отступила изматывающая жара, затем и вовсе зазнобило. Ладно хоть ещё запредельное давление на волю постепенно ослабло, тогда и выставил перед собой руки с растопыренными пальцами.
Выплеснуть всю энергию одним чохом – это просто и больно. Несравненно сложнее не поддаться давлению и задействовать её дозированно. Сотворить не одну-единственную молнию, а восемь, пусть и не столь мощных.
Вот только каким образом протянуть в разных направлениях и на разные дистанции сразу восемь цепочек ионизированных молекул воздуха, я заранее продумать не удосужился, а сходу ничего путного в голову не пришло, поэтому принялся метать искровые разряды попарно; в очень хорошем темпе, но всё же один за другим.
Вытянутые спирали молний били в установленные тут и там громоотводы, ни с фокусировкой, ни с дозировкой энергии не возникло ровным счётом никаких проблем. Ещё и остановиться вовремя сумел, придержал про запас около трёхсот тысяч сверхджоулей – куда больше, чем мог сохранить, не прилагая к тому чрезмерных усилий, но решил потерпеть. И выносливость потренирую, и дополнительный резерв лишним точно не будет. Только не сегодня.
Ну а потом я отправился в общежитие. Помахал на прощание колотившему груши Матвею, пообещал непременно завтра с ним потренироваться и про себя понадеялся, что такая возможность действительно представится. Принял в душ, поднялся к себе и без сил повалился на кровать, скидав форму на тумбочку.
– Чего-то тебя целый день штормит, – усмехнулся Вова. – Никак десантники вчера подпоили?
– Не без этого, – подтвердил я, закрыл глаза и сосредоточился на внутреннем потенциале. Пока шёл с полигона, растерял примерно пятую часть набранной сверхсилы, но зато дышать стало легче, да и рассеивание энергии понемногу сошло на нет. – Вова, ты ужинать идёшь?
– Не, я уже. Это ты чего-то опять припозднился.
– Так мне ещё на процедуры, – пояснил я, а только надел штаны и переложил в карманы мелочовку, и на улице взвыли сирены.
– Это чего ещё? – вскинулся Вова. – Тревога?! Петя, тревога! Бегом в часть!
Бегом? Да мне бы обуться для начала!
Вот ведь напасть!
Глава 2
Полевую форму я натянул буквально в пять секунд, ничуть не дольше обувался.
– Живее давай! – поторопил меня уже стоявший в дверях Вова. – В норматив не уложимся – мало не покажется!
– А если бы я на полигоне был?
– Лейтенанту объяснять будешь! Бежим!
По словам сослуживца, командование время от времени устраивало учебные тревоги, и тут главным было вовремя прибыть в расположение взвода. Иногда, впрочем, этим дело не ограничивалось, и в пакете оказывался приказ выдвинуть мотогруппы в те или иные квадраты, но такое случалось весьма и весьма нечасто.
Я выскочил в коридор и, не став запирать за собой дверь, рванул к лестнице. Вова первым скатился по ступенькам на первый этаж, и между нами вклинилось ещё несколько бойцов, но на улице я нагнал соседа и побежал рядом. Не отстать получилось с превеликим трудом: нёсся тот – будь здоров. Одно слово – футболист!
Сирены продолжали выть, из распахнутых ворот авточасти один за другим выкатывались грузовики, лучи их фар распарывали сгустившиеся сумерки и выхватывали на тротуарах фигуры людей в военной форме. Мчались сломя голову на велосипедах курьеры, гудели клаксонами вездеходы, на ближайшем перекрёстке уже махал флажком, пытаясь упорядочить движение транспорта, регулировщик с красной повязкой на рукаве.
Ткни горящей палкой в муравейник – примерно такую картину и увидишь.
Бежать нам с Вовой было всего ничего, даже дыхание сбиться не успело. Отметились у сержанта, и тот сразу отправил переодеваться.
– Готовность – десять минут! – крикнул он вдогонку.
Я протолкался через сослуживцев к своему шкафчику, разулся и быстро совладал с портянками, а только натянул сапоги, как от входа донёсся крик лейтенанта:
– Линь!
– Здесь!
– На выход!
Оставив в шкафчике плащ, я накинул на плечи кожаную куртку, похватал шлем, очки и перчатки и кинулся к взводному.
– Бегом к пулемётчикам! – огорошил тот меня неожиданным приказом.
– Без мотоцикла? – опешил я.
Лейтенант вырвал краги, шлем и очки, сунул их ошалевшему от всеобщей суеты дежурному и рыкнул:
– Бегом – марш!
И я побежал, хоть всего так и распирало от возмущения и вопросов.
Это что ещё за дискриминация такая?!
Но ситуация к выяснению отношений нисколько не располагала, рванул так, что только пятки засверкали. Выскочил из ворот, и сразу из кузова стоявшего у соседнего здания грузовика позвал Фома Коромысло:
– Петя, давай к нам!
Я ухватился за протянутую руку и перебрался через борт, тогда усатый лейтенант спросил:
– Линь?
– Так точно!
Офицер хлопнул ладонью по крыше кабины и гаркнул:
– Трогай!
Я едва не упал, до того резво сорвалась с места автомашина. Ухватился за борт, огляделся и спросил у Фомы:
– Что происходит вообще?
– Учения, похоже, – не слишком уверенно ответил младший сержант.
Помимо нас и лейтенанта в кузове было ещё пятеро бойцов, и, судя по растерянному виду, они понимали в происходящем не больше моего. А то и меньше – я-то хоть некоторое время спустя начал подозревать, куда именно мчит, неистово сигналя на перекрёстках, водитель грузовика. Полной уверенности не было и запросто мог угодить пальцем в небо, поэтому вслух своей догадки высказывать не стал, но чем дальше, тем больше склонялся к тому, что конечным пунктом нашей поездки станет лётное поле.
И точно – сначала мы немного потряслись на объездной дороге, затем проскочили через посёлок при аэродроме и остановились между диспетчерской башней и освещённым лучами прожекторов лётным полем.
– Куда пулемётчикам? – крикнул лейтенант регулировщику.
Тот указал на один из темневших в ночи ангаров, и водитель резво тронулся с места, не став дожидаться отдельного указания. Да и к чему? И так всё было предельно ясно.
– Ёшкин кот! – страдальчески протянул Фома. – Вот только мне ещё ночной высадки не хватало! Угораздило в дежурной смене оказаться!
– Брось! – оборвал его боец постарше. – Видишь же, какая карусель закрутилась! Как пить дать, весь гарнизон под ружьё поднимут, не одну дежурную смену.
– Поднять – поднимут, а высадку нам отрабатывать придётся!
На поле проходили предполётную подготовку сразу четыре самолёта, а к причальной мачте уже пристыковался дирижабль. Ещё три помаргивали сигнальными огнями в ночном небе над нами. Разобрать, сколько именно бойцов стянули к аэродрому, вот так сходу не вышло, немного даже потерялся в царящей тут суете, да и не могли окончательно развеять мрак лучи прожекторов и отблески автомобильных фар. Заметил только рысцой пробежавших в полной боевой выкладке авиадесантников из числа старослужащих, а потом стало не до того.
Автомобиль остановился у ангара, в который загнали сразу несколько полуторок с кузовами, забитыми длинными деревянными ящиками. Федя закинул на одно плечо ремень ранца, на другое – РПД и спрыгнул на землю; за ним последовали и остальные пулемётчики. Все были при табельном оружии, только я один с пистолетом, поэтому резонно предположил, что буду назначен к кому-нибудь вторым номером, но не тут-то было.
– Линь, не спи!
Лейтенант перекинулся парой слов с руководившим разгрузкой автомобилей прапорщиком, и мне без промедления выдали пулемёт, боекомплект к нему и подсумок с двумя ручными гранатами. И мой случай вовсе не был исключением из правил: тут вооружали и других бойцов корпуса, преимущественно медиков и связистов. Те подбегали, называли фамилии, получали кто ППС, кто трёхлинейку и вновь убегали в ночь. Не стали задерживаться в ангаре и мы.
Я расписался за «ручной пулемёт дисковый», даже не сверив его заводской номер, перебросил через грудь ремень подсумка, пристроил за спину ранец, в котором, судя по весу, было два снаряжённых патронами диска, и с оружием в руках побежал вслед за лейтенантом.
– Дубок и Линь за мной, остальные – к причальной мачте дирижаблей. Старшина Ждан – за главного. Бегом марш!
Офицер первым рванул к лётному полю, пришлось поспешить следом. Толком ремни ранца не подтянул, и тот хлопал по спине, да ещё бил по бедру подсумок с гранатами, но не отстал, не упустил лейтенанта из виду. У готовившихся к взлёту самолётов оказалось не протолкнуться от бойцов, и десантников среди них было не так уж и много, зато хватало представителей других подразделений. Формировал группы капитан специального дивизиона, к нему-то мы и протолкались.
В толпе мелькнуло знакомое лицо, и с немалым удивлением я узрел Лизавету Наумовну, вместо привычного белого халата на которой была полевая форма корпуса. Она сказала что-то стоявшему рядом с ней молодцеватому лейтенанту, тот кивнул и указал на меня:
– Этого нам!
Капитан оглянулся и спросил:
– Фамилия?
– Линь!
Ассистировавший ему старшина порылся в бумагах и что-то сказал, тогда капитан махнул рукой.
– Да, забирай!
Старшина сделал пометку в планшете и заявил:
– Поступаешь под начало лейтенанта Пономаря. Двигай!
Я мало что понимал в происходящем, но никто ничего мне объяснять не собирался, так что просто отошёл к Лизавете Наумовне, встал рядом и угадал – у её ног лежал знакомый ранец с запасными дисками к пулемёту; не иначе моим вторым номером была именно она.
Ну что за бардак? Уж точно не с таким миниатюрным сложением за спиной девять килограммов таскать. Ещё ведь ППС и сумка с медицинским инвентарём!
Следом в нашу группу отрядили молодого бойца со снайперской винтовкой, а последним пополнением стал егерь – тот самый крепыш, которого выставили против меня в самый первый день на Кордоне. Он тащил за плечами переносную радиостанцию, а вооружён оказался не стандартной трёхлинейкой, а охотничьим карабином куда более солидного калибра.
У лейтенанта, к слову, из оружия оказался не пистолет-пулемёт, а странного вида винтовка с широким и длинным металлическим магазином и закреплённой на цевье передней рукоятью. Таких мне прежде видеть ещё не доводилось.
Под гул пропеллеров пошёл на взлёт первый из аэропланов, нас отвели на освободившееся место и выдали ранцы с уже уложенными парашютами, инвентарь, сухой паёк и фляжки с водой. Пока возился с ремнями, взмыл в чёрное небо второй самолёт и началась погрузка десанта в третий. В каждый помещалось по двадцать пять бойцов, и лётное поле начало понемногу пустеть; ещё и дирижабль от причальной мачты отстыковался.
Внезапно послышался лёгкий перестук коготков, я повернулся и обнаружил, что к месту посадки на аэростат спешит егерь, а за ним по пятам бежит стая то ли волков, то ли просто серых собак с глазами слишком уж насыщенного рыжего цвета; те будто светились изнутри. И ни поводков, ни намордников, но чешут за кинологом целеустремлённо, на окружающую суету, рёв моторов, автотранспорт и людей – ноль внимания.
– Зоопат! – шепнул кто-то поблизости, и бойцы начали возбуждённо переговариваться, а вот я их приподнятого настроения не разделял.
Тут ведь точно не банальный марш-бросок планируется, тут за полночь не вернёмся, в самом лучшем случае только к утру отстреляемся. И пусть на дежурство завтра не поставят, от учёбы-то никто не освободит! И от допроса – тоже.
Зараза…
Когда закончили подгонять снаряжение, лейтенант устроил короткую перекличку, больше походившую на распределение позывных.
– Я – Пономарь! – первым представился он.
– Хорь! – отозвалась следом Лизавета Наумовна.
– Алтын!
– Линь!
– Голыш!
Трёхкопеечная фамилия была у крепыша-егеря, последним подал голос наш снайпер, который точно был из новобранцев; выглядел он, по крайней мере, ничуть не старше меня.
Взлетел четвёртый аэроплан, на лётное поле выгнали последнюю из крылатых машин – заметно меньше остальных и с двойным хвостом-рамой. Именно этот самолёт забрал нас после той памятной перестрелки. На посадку в него погнали две группы по пять человек каждая: нашу и ещё одну, в составе которой я приметил Аркашу.
Ёлки! Ну что за невезение?! Вот бы его к нам, а урода трёхкопеечного в другую группу!
Но промолчал, конечно же, и вслед за остальными взобрался по приставной лесенке в кабину, уселся на лавку всё так же рядом с Лизаветой Хорь. Вторая пятёрка разместилась напротив, и сразу загудел мотор, аэроплан покатил вперёд, начиная разбег.
Командовал другой группой прапорщик с эмблемами специального дивизиона на шевронах и такой же странной винтовкой как у Пономаря, а пулемётчиком оказался ехавший вместе со мной в грузовике Дубок. Аркаша с важным видом придерживал коленями упёртый в пол прикладом карабин, ему выпала роль второго номера пулемётного расчёта. С краю сидели две барышни: крепкая коренастая связистка с круглым лицом и носом-кнопкой явно была из разряда тех дам, кому ничего не стоит на скаку коня остановить; снайпер на её фоне смотрелась сущей тростинкой.
Нас тряхнуло, аэроплан оторвался от земли и начал набирать высоту, почти сразу немного просел, и в животе неприятно засосало; даже покрепче вцепился в край лавки. Затем полёт выровнялся, заложило уши.
Я сглотнул и с интересом посмотрел на шеврон соседки: помимо угольника на том присутствовала ещё и вертикальная полоса; прежде такой комбинации видеть не доводилось. Немного поколебался, но всё же не утерпел и тихонько спросил:
– Лизавета Наумовна, а какое у вас звание?
Кабину заполнял размеренный шум, и никто посторонний вопроса не расслышал, а Лизавета столь же негромко пояснила:
– Кандидат-лейтенант. Присвоили по окончании института.
– Ого! Это всем так?
– Нет, военная кафедра только для медиков обязательна, у студентов она популярностью не пользуется. Обычно выпускникам унтер-офицерские звания полагаются.
– Тоже неплохо.
– Не для человека с высшим образованием, – уверила меня Хорь. – Скажи лучше – результаты терапии хоть как-то проявляются?
Я неопределённо пожал плечами.
– Кажется, немного стабильность входящего потока повысилась.
– Кажется или повысилась?
– Когда задействую техники открытой и закрытой рук – улучшения точно есть, дольше получается с входящим потоком работать. Но не могу сказать, будто фокусировать энергию проще стало. Разве что только дозировка проще даётся.
Лизавета кивнула.
– Для твоего состояния и это немалые подвижки.
Оставалось лишь согласиться. Пусть мой первоначальный энтузиазм по поводу назначенного лечения и поугас, но даже столь медленное продвижение к норме не могло не радовать. Лучше, чем ничего. Очень-очень сильно лучше.
И тут пилот объявил:
– Подлётное время – десять минут!
Лейтенант поднялся со скамьи, ухватился за протянутую под потолком трубу и объявил:
– Первое и самое главное: это не учения, это боевая тревога!
Из всех невозмутимым остался лишь прапорщик особого дивизиона, остальные точно ничего не подозревали. Если только Лизавета, но я не стал строить догадки на её счёт и навострил уши.
– Вчера ночью при попытке покинуть воздушное пространство республики был сбит транспортный самолёт неизвестной национальной принадлежности, – поведал нам Пономарь. – Осмотр обломков заставил заподозрить, что к нам забросили диверсионно-разведывательную группу численностью до тридцати человек. По тревоге были подняты армейцы и бойцы пограничного корпуса, но около часа назад специалисты аналитического дивизиона уловили аномальные искажения энергетического поля, на основании которых был сделан вывод о нахождении противника к северу – северо-востоку от Эпицентра, в зоне ответственности ОНКОР. К сожалению, область поисков весьма обширна и труднодоступна для всех видов транспорта, за исключением воздушного. – Лейтенант обвёл всех пристальным взглядом и продолжил: – Проведение полноценной операции по обнаружению и ликвидации диверсантов затрудняется природными и… прочими условиями, поэтому осуществляться она будет силами особого дивизиона, остальным отводится лишь вспомогательная роль. Уже идёт переброска частей из мест постоянной дислокации, наша задача: перекрыть возможные маршруты движения противника, а при обнаружении – связать его боем до подхода подкрепления. Вопросы?
Все промолчали. Слишком неожиданными оказались полученные вводные, для начала услышанное требовалось хорошенько осмыслить.
– Использование сверхспособностей во избежание энергетических помех разрешается лишь при боевом столкновении с противником, в случае предварительного накопления потенциала в обязательном порядке должна задействоваться техника заземления. Общение с командованием и другими группами – исключительно посредством радиосвязи. Срок завершения операции не определён. В случае необходимости снабжение будет осуществляться по воздуху.
– Две минуты! – вновь подал голос пилот.
Прапорщик поднялся со скамьи и распорядился:
– Приготовиться к десантированию с малой высоты!
И вроде ко мне команда не относилась, но прямо живот подвело, стоило только представить, как наружу шагаю. Первая ночная выброска! А ну как на деревья приземляться придётся, что тогда? От этой мысли и вовсе самым натуральным образом передёрнуло.
А вот Аркаша не подкачал, поднялся со скамьи и зацепил крюк фала парашюта на протянувшуюся над головой железную трубу, а потом без сомнений и колебаний сиганул в распахнувшуюся дверь, стоило лишь прозвучать команде:
– Первый пошёл!
Следом на позицию выдвинулась радистка, и прапорщик после недолгой задержки выдал:
– Второй пошёл!
И снова пауза, и снова подбирается к распахнутой двери очередной боец.
– Третий пошёл! – И беззвучно пропадает в ночи пулемётчик.
Лишь только девчонка-снайпер испуганно пискнула:
– Мамочка! – когда пришла её очередь совершать прыжок.
Последним сиганул сам прапорщик, а потом лейтенант Пономарь втянул в самолёт обрывки вытяжных фалов, рывком за шнур захлопнул дверь и окликнул пилота:
– Доложите обстановку!
– Иду по ориентирам, подлётное время три минуты! – отчитался тот.
Лейтенант сделал глубокий вдох и велел приготовиться к десантированию, а только пилот сообщил о выходе на позицию, и морозом по коже прозвучала команда:
– Первый пошёл!
Когда настал мой черёд, я на негнущихся ногах шагнул из кабины, рванул вытяжное кольцо и ухнул вниз, понёсся в кромешном мраке прямиком к земле. Начало болтать и мотать, пришлось раскорячится подобно морской звезде, а потом фал вытянул купол из ранца и с лёгким рывком оборвался, ну а второй раз меня тряхнуло уже куда сильнее – это раскрылся парашют.
Падение обернулось плавным снижением, появилось время осмотреться. Луны на небосводе не было, лишь перемигивались звёзды, да едва-едва проглядывали в темноте два белых пятна. Ещё заметил чёрную полосу реки, а местом нашей высадки, насколько удалось разглядеть, была выбрана лысая верхушка не слишком крутого холма. И всё бы ничего, но мало-помалу меня сносило от неё в сторону прямиком на кроны деревьев.
Я ухватился за две стропы и принялся тянуть за них, но и так приземлился на самом краю свободного от деревьев пространства, да ещё не сумел сразу погасить купол, и меня утянуло в кусты. Лицо прикрыл руками, и обошлось без царапин, но, пока высвобождал парашют, весь изматерился.
Лейтенант провёл перекличку – вся группа оказалась в сборе. Мы запрятали свёрнутые купола в кустарнике, закидали их наломанными ветками и начали спускаться с пригорка. Подошвы то и дело проскальзывали на каменных осыпях, где-то приходилось сползать с валунов, где-то – хвататься за деревья. Но спустились, зашагали в кромешном мраке через ночной лес. Мне как городскому жителю стало откровенно не по себе; так и казалось, что кто-то пялится из темноты – и хорошо если зверьё, а ну как диверсанты? И филин это ухнул или кто-то условный сигнал приготовится к стрельбе подаёт?
Так морозом по коже и продрало…
Дорогу выбирал лейтенант, мы просто шли за ним, и двигаться в заданном темпе было весьма и весьма непросто. То споткнёшься, то сучок будто нарочно в лицо нацелится или просто валежник под ногой хрустнет, и сердце в бешеном стуке так и заходится. Ещё и шумлю больше остальных, а на пулемёт списать собственную неуклюжесть не получается – все нагружены, всем тяжело.
Вот что значит – не обучен по лесу ходить!
Время от времени Пономарь сверялся с компасом, а примерно через час разрешил сделать пятиминутный привал, потом секунда-в-секунду велел подниматься и двигаться дальше. На точку мы вышли уже далеко за полночь. Сначала какое-то время просто поднимались в горку, а потом послышался плеск быстрой воды на камнях, мы прошли ещё полсотни метров и очутились на краю широкой и глубокой расщелины, по дну которой нёсся бурный поток.
– Почти на месте, – приободрил нас лейтенант и двинулся вниз по течению.
Русло понемногу расширялось, противоположный берег быстро понижался, наш тоже какое-то время шёл под уклон, но после протянувшейся к воде каменистой осыпи, длинной и пологой, вновь начался подъём. Мы взобрались на не слишком крутой пригорок и обнаружили, что чуть дальше речушка вырывается из скального ложа и сильно разливается, превращаясь в широченную заводь, заболоченную по берегам.
Лейтенант оставил егеря и снайпера наблюдать за бродом, а меня с Лизаветой Хорь повёл дальше. Сначала пришлось спуститься в небольшой распадок, затем взобрались на соседнюю высоту с куда более крутыми склонами – со стороны реки она и вовсе обрывалась едва ли не отвесно. Я сдуру подошёл к самому краю и сразу шарахнулся обратно.
Страшно.
Но зато с вершины прекрасно просматривался не только брод, но вся заводь. На небо взошла половинка убывающей луны, в её призрачном сиянии мягко серебрилась спокойная вода, а заросли камыша и подступивший к противоположному берегу лес темнели мрачной чёрной стеной. И – нигде ни огонька.
Я уселся на первый попавшийся камень, скинул со спины ранец и упёр пулемёт прикладом в землю, а мои спутники принялись изучать округу в бинокли. Потом Пономарь сказал:
– Удачней места для переправы в округе не найти, заминируем подходы к броду с нашей стороны и станем ждать. Костров не зажигать, огонь без команды не открывать. Ваша задача: при необходимости подавить стрелков на том берегу. Кто-то там точно останется прикрывать переправу. Сигнал тревоги – двойное уханье филина. Линь!
– Да, господин лейтенант!
– Подготовь три позиции и долго на одном месте не задерживайся. – Пономарь протянул мне малую сапёрную лопатку и предупредил: – Мы ждём операторов, не расслабляйся!
Он затерялся в сгустившейся под деревьями темноте, а я взвесил в руках лопатку.
– Лизавета Наумовна…
– Давай по имени, Петя. Не на приёме в больнице.
– А разница? Там вы врач, здесь лейтенант, – напомнил я и вздохнул. – Ладно, пока стрелковые позиции обустрою…
– Давай. Я покараулю.
Не могу сказать, будто лопатка оказалась совсем уж бесполезна – пусть тут и был один сплошной гранит, отыскал всё же подходящее место и выкопал ямку под отхожее место.
А как иначе? Неизвестно, сколько нам тут ещё куковать.
Пока возился в подлеске, весь взмок, но не из-за физической нагрузки, просто так и казалось, что кто-то в темноте подкрадывается. Потом привык и успокоился. Если разобраться, к нам тут особо не подберёшься. С двух сторон отвесные скалы, с третьей лейтенант с бойцами прикрывает, четвёртая в тылу.
Предполагается ведь, что противник к Эпицентру двинется, а не наоборот, ведь так?
С первой стрелковой позицией я мудрить не стал, просто установил пулемёт на сошки у самого края обрыва, в кустах. Если лечь, только голова и будет торчать, а другой берег весь как на ладони. Тут метров двести пятьдесят, для винтовочной пули – не расстояние.
Вторую огневую точку обустроил куда основательней. На уступе чуть ниже выложил небольшой бруствер из пудовых обломков гранита, перетаскав расколовшийся на части валун. Ну а в третьем случае пришлось поработать лопатой, дабы соорудить нечто, весьма отдалённо напоминавшее лежачий окоп. Не бог весть какое укрытие, но лучше, чем ничего. Если вдруг противник во фланг зайдёт, не будем на виду у него валяться.
Умаялся в итоге так, что к Лизавете едва поднялся, та оценила мой измученный вид и сказала:
– Спи! Первая вахта моя. Разбужу через три часа.
Сил спорить уже не было, я развернул выделенное нам одеяло, накрылся им же и только устроил голову на свёрнутой куртке, как моментально провалился в сон. А когда в оговоренное время растолкали, далеко не сразу сообразил, где именно нахожусь и почему так сильно занемела спина.
Лизавета вручила свои часики и бинокль, и я, позёвывая, отошёл к краю обрыва, уселся рядом с пулемётом. Немедленно начало клонить в сон, тогда свинтил крышку с фляги, плеснул в ладонь воды и протёр глаза. Хватило этого ненадолго, клюнул носом, перепугался, что усну на посту, и от греха подальше поднялся на ноги, встал за сосновый ствол, чтобы с того берега реки не могли заметить даже случайно.
Уже занялся рассвет, и понемногу розовел край неба, затеяли утреннюю перекличку какие-то пичуги, но спать из-за этого хотелось ничуть не меньше. Чуть челюсть не сломал, пока зевоту давил.
Нужно было чем-то срочно отвлечься, и для начала я оценил свой внутренний потенциал – тот прилично просел и уже не превышал моих обычных двухсот килоджоулей, что откровенно огорчило. Начал разбираться в причинах столь серьёзного падения и обнаружил, что дело вовсе не в потере самоконтроля и даже не в коротком сне – энергия не утекала, она гасилась из-за повышенного внешнего фона. У меня-то после резонанса остатки в противофазе остались, а тут от Эпицентра нормальной так и сквозит.
Я подумал-подумал и добавил заземлению второй контур, постаравшись полностью отгородить внутренний потенциал от внешнего энергетического поля. Поддержание такой схемы давалась нелегко, приходилось постоянно уделять ей внимание, поэтому чуть не пропустил нечто выбившееся из тишины предрассветного леса: хруст – не хруст, движение – не движение. Но не пропустил, и остатки сонливости как рукой сняло, аж перетряхнуло всего.
Медленно и осторожно я расстегнул кобуру и выудил из неё пистолет, потянул большим пальцем курок, и металлический щелчок прозвучал неожиданно резко, перекрыв даже птичий гомон.
– Свои! – негромко прозвучал откуда-то сбоку голос лейтенанта, а потом из-за деревьев показался и он сам. – Как тут у вас?
– Без происшествий, – отозвался я, убирая ТТ в кобуру.
Пономарь ненадолго задержался, оценил мои приготовления и дал несколько толковых советов, а под конец напомнил заранее вкрутить в гранаты запалы, что я сделать, конечно же, не удосужился. Просто не подумал об этом, и от стыда сон отступил окончательно.
Это не учения. Боевая тревога. Ждём операторов.
О-хо-хо…
Лизавету я будить не стал, проснулась сама, когда уже окончательно рассвело. Взглянув на возвращённые часики, она погрозила мне пальцем, но не слишком строго, проформы ради. Потом вскрыла ножом банку тушёнки. Ловко и очень аккуратно – словно хирургическую операцию провела, я даже слегка позавидовал такой сноровке.
Ещё позавидовал ножу. Сам-то ничего подходящего на складе получить так и не удосужился, балда. Вот какой мне прок с заточки, а? Дурь детская. Нож нужен, нормальный нож. А заточку прямо сейчас выкинул бы, да не судьба – она в кармане штанов осталась, в суматохе сборов забыл с собой прихватить.