Да не любит он ее, вот! Сашку любил, а Веронику нет. Жаль, что он это поздно понял. Слишком поздно.
Почему он так с ней поступил? Зачем расстался? Может, потому, что она слишком часто спрашивала:
– Милый, а ты помнишь, какой сегодня день?
Андрей не помнил и не желал помнить. У него в голове работа, он весь погружен в бизнес. А помнить о том, что именно в такой-то день он подарил ей первое в их отношениях колечко, он не обязан, черт побери! А также ее любимое пирожное, цвет, который она обожала, скатерти на столах в их любимом кафе.
Она была слишком зациклена на этих чертовых условностях. Слишком! Почему она не принимала его таким, какой он есть? Чего ей не хватало? Сюсюканья постоянного?
– Дура! – прошептал Андрей едва слышно. – Какая же дура… Все испортила… Сама во всем виновата!
Он с трудом опустился на корточки и принялся собирать влажной салфеткой кофейную пыль с пола. Руки тряслись. В голове гудело. Подкатывала тошнота. Это все снотворное.
Андрей выбросил салфетку в мусор, сварил себе кофе и сел к столу с чашкой. Взгляд как завороженный приклеился к электронному календарю на холодильнике.
Конец января. С чем же связана эта дата? Что бы вспомнилось Сашке? Куда они ходили, ездили, в каком подземном переходе целовались? Он ничего этого без нее не мог вспомнить.
Андрей поднял руку с кофейной чашкой и вдруг замер.
Как же он мог забыть?… Сегодня же…
Месяц, как ее не стало! Уже месяц она мертва! Прилетевшие из-за границы родственники звонили ему и приглашали на похороны, но Андрей отказался.
– Почему? – удивленно воскликнула одна из Сашиных теток. – Вы так долго были близки!
– Именно поэтому… – Он излишне тяжело вздохнул в телефонную трубку. – Мне слишком тяжело осознавать, что без меня она… Что без меня она пропала.
– Не понимаю, что вы имеете в виду?
Голос Сашиной родственницы сделался холодным, как погода за окнами. А в тот день мело и было минус двадцать.
– Сама ее гибель и место, где было обнаружено тело… – Он многозначительно умолк. – Согласитесь, это не смерть в собственной постели.
И тогда великосветская дама, прилетевшая из-за границы, где жила уже довольно-таки давно, матерно выругалась, обозвала его самым непристойным словом и послала туда, куда обычно отправляли обидчиков пьяные гопники.
– Ничего себе, – хмыкнул он тогда, рассматривая телефонную трубку, словно не понимал, что за предмет держит в руке. – Истинная леди, сказать нечего.
– Все в порядке? – спросил его Иван Симонов.
У них как раз проходило утреннее совещание.
– Да, если можно так выразиться.
Объясняться он не стал, но о том, что не пошел на Сашины похороны, не пожалел ни разу. Ему было слишком больно. Он даже не подозревал, что так будет. Думал, что с Вероникой утешится быстро.
Не вышло. Тоска глодала. Вероника раздражала.
«Надо с ней завязывать», – подумал он второй раз за утро. Андрей допил кофе, вымыл чашку и турку, еще раз осмотрел пол – чисто. Он подошел к подоконнику, выглянул на улицу и тут же инстинктивно отпрянул.
Ему показалось или нет? Это та же самая машина, что ездила вчера за ним весь день? Нет, не целый день, конечно. Он же не колесил по городу как ненормальный. С утра был на работе, после полудня пообедал в ресторане, потом снова работал и вечером поехал к Веронике. И он поклясться мог, что именно эта машина следовала за ним повсюду.
Андрей дотянулся до шкафа и выдвинул маленький ящичек: там у него хранились очки для дома. Вообще-то, он их только дома и надевал, а так пользовался линзами. В очках улица показалась шире, объемнее. И автомобиль, припаркованный у обочины с левой стороны проезжей части, был совершенно точно узнаваем. Так же как вчера, номеров машины он не рассмотрел даже в очках. Они были будто нарочно замазаны, и сама машина в снеговой каше по самую крышу. Цвет неразличим – то ли серый, то ли голубой.
Он занервничал и заходил по квартире из комнаты в комнату. Потом вернулся в кухню и снова прилип к оконному проему: машина на месте. Угадать, сидит кто-то за рулем или нет – невозможно. Андрей внезапно почувствовал страшную слабость. Ноги перестали его держать, он осел на пол и захныкал, как в детстве, когда ребята в детском саду пугали его разными страшилками. Он так же забивался в угол и хныкал, пока воспитательница не находила его там в слезах.
Сейчас слез не было, был только страх, отчаяние и смертельная тоска, сжимающая все внутренности.
Ну, почему все так?! Почему так гадко и страшно?! Пусть все оставят его в покое, и он продолжит жить счастливо, беззаботно и эгоистично. Андрей хотел жить именно так: для себя и ради себя. И пусть все катятся…
Мобильный, оставленный на кухонном столе, заныл протяжной мелодией. Вероника! Он глянул на часы над дверью: еще не время для ее звонка. Он же просил! Сказал, что хочет отдохнуть, но эта глупая телка ничего не понимает! Пора, совершенно точно пора с ней заканчивать.
– Алло. – Он нарочно сделал голос хриплым и слабым, как со сна.
– Милыыый, – протянула она жеманно. – Ты спишь?
– Уже нет. Ты разбудила. А я просил…
– Знаю, знаю, – противно хихикнула она. – Ты собирался выспаться в свой единственный выходной.
– И что из произнесенного тобой тебе непонятно? – Андрей стиснул зубы, чтобы не наорать на нее и не послать прямо сейчас.
– Все понятно. Просто кое-что изменилось. – Вероника со вздохом продолжила: – Нам надо встретиться.
– Да ну! – Он ухмыльнулся. – И когда эта светлая мысль тебя посетила? Только что? Или вчера? Мы решили уже, Вероника, что встретимся сегодня вечером. Ты разбудила меня, чтобы напомнить?
– Слышь, ты! – вдруг неприлично и непривычно грубо оборвала его сладкая девочка. – Не смей со мной разговаривать, как с дурой! Я не дура. И все понимаю. Все!
Намек был странным, непрозрачным, и он занервничал. Андрей тут же подумал, что эта отвратительная девка могла нанять кого-то следить за ним. Она не раз уже демонстрировала ревность. Пусть это было в шутливой форме, но все же. А чего ждать от нее дальше?
– Вероника? – позвал Андрей, когда в телефоне стало тихо. – Ты все еще здесь?
– Да, – буркнула она тем же незнакомым голосом. – Прости, если оскорбила твой слух грубостью, но… Но у меня проблемы.
– У тебя проблемы? Я правильно понял?
От сердца мгновенно отлегло. Какие проблемы могут быть у этой рафинированной принцессы? Ноготок сломался? Губы онемели от неудачной инъекции ботокса?
Тьфу, даже думать противно.
– Да, ты правильно понял, милый. У меня проблемы, – неожиданно сладким голоском произнесла она и тут же пригвоздила: – Но так вышло, что эти проблемы у меня из-за тебя.
– А точнее? – Левое веко под дужкой очков задергалось и заныло.
– А точнее, мне снова задают вопросы о тебе. О твоем поведении. О том, где ты был тогда-то и тогда-то. А мне оно надо, милый? Мне оно надо? Я сижу с девочками в клубе, а ко мне подкатывает какой-то чел и бровями играет, намеки всякие делает и даже денег предлагает. Много денег, Андрюша!
Это не полиция, тут же понял он. Кто-то еще: наглый, сильный, при власти и деньгах. Кто еще, кроме Сашиных родственников, это может быть? Только частный детектив, нанятый Сашиными родственниками. Больше никому не придет в голову заниматься подобным.
Если только…
Если только это не конкуренты. Но по бизнесу сейчас все ровно и спокойно. Никаких сделок и контрактов, выхваченных из-под носа.
– На какой машине он был?
– Кто он, Андрюша? – Вероника начала говорить так, словно он достал ее, а не наоборот.
– Тот, кто предлагал тебе много денег, дорогая. Как он выглядел, на какой машине приехал?
– Серьезно? – Она фыркнула, как лошадь. – Считаешь, что в клуб он въехал на машине?
– Извини. Глупо было спрашивать. – Он стиснул зубы, чтобы не наорать на дуру. – Ты сейчас где, милая?
Последнее слово еле просочилось сквозь стиснутые зубы.
– Дома, – последовал короткий ответ.
– Я подъеду?
– А я о чем тебе говорю! Конечно, давно пора. Жду…
Андрей быстро собрался, проигнорировав утренний душ. Умылся, почистил зубы, и все. Даже если Вероника потащит его в постель, плевать. Не до утренних процедур. В машину он садился уже через пятнадцать минут. Выезжая со стоянки, Андрей увидел в зеркале заднего вида, как тронулась за ним следом заляпанная грязью машина с нечитаемыми номерами.
– Твою мать!
Он достал телефон, быстро набрал номер знакомого юриста и спросил, что ему делать в данном случае.
– То есть тебе кажется, что за тобой второй день кто-то следит? – уточнил юрист.
– Совершенно верно.
– Но ты в этом не уверен, – продолжил тот развивать свою мысль. – И поэтому…
– Что значит, я не уверен?! – возмущенно перебил его Андрей. – Он вчера всюду таскался за мной. Все утро стоял под моими окнами. Сейчас, стоило мне отъехать, отъехал и он.
– А это он, не она? Ты уверен?
– Нет, – после недолгих колебаний ответил Андрей. – Стекла затемнены. Водителя не видно. Но он же есть, черт побери, раз машина едет!
– Послушай, что я тебе скажу… – проговорил, подумав, грамотный малый. – Повремени пока обращаться в инстанции, дружище. Это может быть кто угодно. И мужчина, который за тобой следит. И мужчина, которому ты по барабану. Это может быть женщина, которой до тебя нет дела. А может быть тайная воздыхательница. Дело осложняется тем, что в твоей жизни произошла трагедия, Андрюша. Она сильно подточила твои нервишки, и игру воображения в постстрессовом периоде никто не отменял. Повремени пока копья ломать.
– Хорошо. Возможно, ты и прав, – поразмыслив над его словами, не мог не согласиться Андрей.
– Но! – чуть повысил голос знакомый. – Если припрет и сил не останется терпеть… Прежде чем соваться куда-то с жалобой, попробуй разузнать сам.
– Каким образом, интересно?
– На стоянке подойди и загляни в машину. И попроси… Ну, скажем, прикурить.
– Я не курю.
– Автомобиль прикурить, Андрюша. Соври что-нибудь про севший аккумулятор и рассмотри внимательно того, кто тебе досаждает. Если будет причина для тревоги, иди и пиши заявление о преследовании. Если нет, живи себе дальше…
Он тепло поблагодарил приятеля, бросил очередной взгляд в зеркало заднего вида и преследования не обнаружил. Может, он и правда, того, с ума начинает сходить от тоски? Может, да, а может, и нет.
Нет, ну а как тогда быть с мужиком, который сунулся к Веронике в клубе? Хотя она могла и наврать, чтобы его из дома вытащить и на коротком поводке держать. Он еще по глупости взял и рассказал ей о Сашкиных родственниках, о разговоре с одной из ее теток. И Вероника, помнится, очень интересно на это отреагировала.
– А если они наймут частного детектива, и он станет вместо полиции искать убийцу твоей бывшей девушки? – спросила она тогда. – И с тебя глаз не будет спускать. И награду еще объявят…
Вот! Вот откуда ноги растут! Эта стерва прочуяла тему и теперь решила его загнать под свой каблук, чтобы он поскорее переехал к ней. Она же ноет, требует, а он тянет.
И что тогда? Она уговорила кого-то из знакомых покататься за ним на такой грязной тачке, что ее цвет и номера идентифицировать невозможно. Придумала историю про мужика в клубе и сейчас с порога станет его еще больше запугивать, намекать на то, что ему давно пора быть рядом с ней.
– Кто еще, кроме меня, сможет подтвердить твое алиби, дорогой? – мурлыкала час спустя Вероника, затащив его в постель. – Это возможно только, если мы все время будем вместе…
Он не ошибся почти ни в чем. Она действительно принялась уговаривать его к ней переехать. И призналась, что про мужика в клубе соврала.
Он не ошибся ни в чем, кроме одного: Вероника категорически отрицала свою причастность в слежке за ним. Категорически!
Глава 23
Майор Горелов складывал из спичек домик на своем столе. Рабочий день уже закончился, он мог себя побаловать и позаниматься ерундой. Почему ерундой? Да потому что домик не получался. Он все время рассыпался еще на уровне фундамента, а он должен был состоять из трех спичек.
Все рассыпалось: и домик и версии. Его попытки замкнуть следствие на Ильинове, как на возможном подозреваемом, терпели неудачу за неудачей. А тут еще Воронин «помог».
– Товарищ майор, у нас явный прорыв! – такими словами встретил он его сегодня у дежурной части.
Горелов только вошел, вернувшись от диспетчера таксистов, где его в очередной раз разочаровали отсутствием результатов. И сожалели они, и рады были бы, но увы. Информацию из облака выудить не удалось. Почему? Ответа у них не было.
– Одна надежда на таксиста, – строго свела брови на переносице диспетчер – женщина средних лет в спортивном костюме удивительного фисташкового цвета. – Я ему так и сказала: не вспомнишь, уволим к чертовой матери. Где это видано: таксист не помнит, куда пассажира доставил! Да у меня Михалыч знает, куда год назад людей довозил. А этот…
А этот оказался на редкость забывчивым.
– Прости, командир, – мямлил он, и то и дело отводил глаза. – Такая запара была. Тридцать первое декабря, сам пойми! Я не успевал останавливаться, а люди уже в тачку прыгали.
– Сто процентов сверху денег взял, – заподозрила его тут же диспетчер. – Знаю я их! И за то, чтобы молчать. Вы его на сутки закройте, майор, вмиг память освежится.
– Не имею права, – скупо улыбался ей Горелов, хотя тряхнуть таксиста ему жуть как хотелось. – Начнет еще чего-нибудь выдумывать. А оно мне надо!
– Странно, что он даже не помнит, когда вызов был. И у меня не зафиксировано, и у него в телефоне ничего нет. Как он вообще там оказался? – она хмурила брови, не находила ответов и снова советовала таксиста задержать.
Горелов подозревал, что этот малый давно у нее на карандаше, и участвовать в сведении их счетов не собирался. Для себя он понял: таксист срубил левых денег, и думается, за тот вечер сделал это неоднократно, потому и не помнил ничего.
Вернулся он в отдел в крайне подавленном состоянии, а тут Воронин на него летит, глаза горят, руки в стороны и шипит, брызжа слюной:
– У нас прорыв, товарищ майор! У нас такое…
– Идем, расскажешь, – разочаровал его Горелов, отказавшись выслушивать на пороге. – Да, я понимаю, Сережа, что рабочий день уже закончился и тебя ждет твоя девушка. Но дело – что? Правильно! Прежде всего! Идем, порадуешь меня как положено.
Воронин с сожалением глянул на часы и полез за телефоном. Свидание он не отменил, а перенес на полчаса. Смешно! Думал уложиться, что ли?
Странно, но справился за десять минут. Быстро доложил, протокол подсунул и к двери направился.
– То есть Мария Нестерова, по подозрениям ее парня, пропала?
– Он не ее парень, а коллега. Работают вместе на одном этаже. Она гардеробщицей, он охранником.
– И Татьяна Иващук тоже там работала. Ага… – Горелов встал и заходил по кабинету. – А нет ли связи между ним и этими девушками? Той самой преступной связи, которая позволила бы нам подозревать парня в преступлении?
– Он же сам пришел, написал заявление. И вижу, переживает, – округлил глаза старший лейтенант Воронин.
– Преступники народ изворотливый. Он может делать какой угодно вид. И заявления писать, и угрызениями совести мучиться, и даже нас на труп этой самой Марии навести, если мы его долго искать станем.
– Не думаю, товарищ майор, – с нажимом возразил Воронин. – Сосед Нестеровой утверждает, что Мария уехала с парнем по имени Станислав.
– На Ильинова намекаешь? – Горелов печально улыбнулся. – Он видел его?
– Нет. Слышал только, как Мария назвала кого-то по имени, и все. Он даже голоса мужчины не слышал.
– И это все перечеркивает. Привязать Ильинова к исчезновению Марии Нестеровой мы никак не сможем. Станиславов в городе – пруд пруди. На одних утверждениях пожилого мужика, который что-то такое слышал, обвинения не построишь. Адвоката Ильинова ты видел…
Воронин кивнул.
– Охранник даже съездил в детский дом и разузнал: был ли среди выпускников, общающихся с подругами, кто-то по имени Станислав.
– И?
– Был! Даже очень тесно общался с Татьяной в свое время. И более того, охранник с парнем встретился и кое-что узнал.
– Что Татьяна в свое время была безбашенной беспринципной особой?
– Типа того.
– Это я и без него знал: общался с воспитателями и преподавателями. Да и нынешние соседи погибшей Иващук о ней не особо хорошего мнения. Мусорила, хамила. Это не новость, Сережа. Что еще тут пишет наш охранник? – Горелов пододвинул к себе протокол и принялся читать. – О! Он пробил геолокацию телефона Нестеровой? Ничего себе! И даже узнал, кто звонил ей по телефону за час до исчезновения?
– Ну, да.
– О том, что это незаконно, ты ему сказал?
– Нет. Он откровенно переживает за девушку, товарищ майор. К тому же тот номер, с которого ей звонили, принадлежит… – последовала театральная пауза, в течение которой Воронин высверливал ему взглядом дырки в башке.
– И кому же он принадлежит?
– Покойному Илье Артюхову, товарищ майор, – с торжественной вибрацией в голосе ответил Воронин. – Которого нет в живых уже пять с половиной лет.
– А телефоном кто пользуется?
– Этого пока установить не удалось. Охранник не додумался запросить, откуда был совершен звонок. Но я на сто процентов уверен, что телефон остался у его дружка – наркомана Олега Селиванова.
– Который снова развязал и остро нуждается в деньгах? – закончил за него Горелов.
– Нуждался. Он погиб под колесами за городом пару дней назад. Но перед этим попытался шантажом вытащить денег у соседа своего умершего друга Ильи.
– Удачно?
– Нет. Дядька кремень. К тому же это дела давно ушедших дней. История мхом поросла, и платить за какие-то фото или видео он не пожелал. Отослал его, куда подальше, но мне сказал, что у Селиванова в телефоне было полно компромата, всякого разного. Олег предлагал ему компромат за деньги, а Сергей Николаевич отказался.
– И ты думаешь, что наркоман Селиванов на этом не остановился и пошел шантажировать всех подряд, на кого у него был компромат.
– Так точно.
– Потому и конец такой у него. Кому-то шантаж не понравился, его и переехали. Это объясняет, что при нем не было обнаружено ни одного телефона, а должно быть, по твоим рассуждениям, целых два.
– Два? – не понял Воронин, тряхнув головой.
– Ну да… Его личный и телефон покойного друга Ильи Артюхова, с которого был совершен звонок Марии Нестеровой в тот вечер, когда она исчезла из дома. Все так, старший лейтенант? Я ничего не перепутал?
– Все так, товарищ майор.
Воронин нетерпеливо переминался с ноги на ногу, без конца смотрел на часы и уже трижды сбрасывал звонки. Торопится, понимаешь!
– А теперь у меня к тебе вопрос, Сережа… – Горелов хитро прищурился. – Откуда у наркомана Селиванова вдруг номер телефона Марии Нестеровой? Как это объясняет наш охранник торгового центра – Игорь, кажется?
– О, тут все просто. – Воронин шагнул к двери. – Игорь опознал Селиванова по фотографии. По его утверждениям, этот парень был знаком с погибшей Иващук.
– Да ладно! – удивленно вскинулся Горелов.
– Так точно, товарищ майор. – Сережа взялся за ручку двери. – По его утверждениям, они часто болтали у стойки гардероба, шутили. Знакомы были, сто процентов!
– И если они были знакомы, то можно предположить, что в смерти Иващук виновен Селиванов? Или кто-то, кого они на пару решили шантажировать? Возможно, и Ильинова. Он же странно себя вел, посещая торговый центр? Странно. Почему бы Селиванову не проследить за ним, не снять компрометирующий материал? А потом заняться шантажом.
Воронин изумленно поморгал. По всему было видно, что такая мысль ему не приходила в голову.
– А что за видео отказался выкупить у Селиванова дядька-кремень… Как там его?
– Огнев… Огнев Сергей Николаевич. Подробностей не знаю, но история давняя. Какой-то роман с соседкой.
– Еще этот Огнев утверждает, что в телефоне Селиванова было много всякого другого дерьма. И это не исключает, а напротив – доказывает, что Ильинов мог быть тем самым объектом, которого на пару взялись шантажировать Селиванов и погибшая Иващук… Потом он звонит с телефона своего друга Нестеровой… Или, погоди, не так!
Горелов вскочил на ноги, уперся кулаками в край стола и глянул на Воронина безумными глазами.
– А что, если Ильинов сбил на машине Селиванова, забрал у него оба телефона и с одного позвонил Нестеровой? А потом приехал за ней и увез в неизвестном направлении?
Воронин закатил глаза, в очередной раз отклонив входящий звонок на мобильный, и отрицательно мотнул головой.
– Не сходится, товарищ майор.
– Почему?
– Нестерова ушла из дома с дорожной сумкой гораздо раньше. Ее нет уже девять дней, а Селиванов погиб два дня назад. Я даже поначалу подозревал Огнева, напросился машину его осмотреть сразу после происшествия. На следующий день была девственно чиста, без единой царапины.
– А почему ты решил, что это он?
– Так Селиванова сбила машина как раз в тот вечер, когда Огнев побывал в своей городской квартире и у них состоялась встреча. Я и поехал к нему на дачу. Мне мать Селиванова позвонила и принялась обвинять Огнева. Мол, он виновен в гибели ее сына.
– Машина без повреждений? – еще раз уточнил Горелов.
– Так точно, сверкает бамперами и крыльями. Я уточнял у экспертов: след от протектора на куртке погибшего другой. У Огнева резина зимняя с шипами, а след на куртке Селиванова от летней. Дорогой, к слову. Товарищ майор… – Воронин приоткрыл дверь и глянул умоляюще. – Можно мне уйти? Ждут…
Воронин ушел, а Горелов, заварив себе огромную кружку черного чая, высыпал на стол два коробка спичек и принялся за строительство.
Но не ладилось у него ни строительство, ни расследование. Последнее рассыпалось гораздо быстрее, чем спичечный домик.
Причастность Ильинова к исчезновению Нестеровой доказать не получится – никто ничего не видел. Звонок был с телефона, хозяин которого давно мертв. По всей видимости, тревожный звонок прозвучал в квартире Нестеровой, раз она так быстро засобиралась. Она чего-то сильно испугалась. Чего? Кто и о чем ее предупредил? Селиванов? Позвонил и сказал, что пора сваливать? Возможно…
Если он был знаком с подругой Марии Нестеровой – Татьяной, то мог знать и ее, и также с ней общаться. Но не на людях, а там, где их никто не видит. А шантажом они могли заняться на троих? Запросто! Шантажировать они могли кого угодно: и Ильинова, и Огнева. Надо бы проверить алиби Ильинова на момент гибели наркомана Селиванова, осмотреть все его автомобили на предмет повреждений и схожести протекторов.
Горелов сделал пометку на бумаге и снова уставился на домик из спичек, который неожиданно поднялся на уровень десяти рядов.
Чтобы привязать Ильинова к убийству Иващук и похищению Нестеровой, ему опять-таки нужны данные обо всей недвижимости Ильинова. Вдруг есть объект, который находится в глуши, куда не каждый проедет, а дойти не сможет вообще никто? Там можно убивать неделю, пытать и мучить – никто не услышит.
Он потянулся к телефонной трубке стационарного телефона, но сообразил, что уже поздно, все ушли домой. Да и если бы появились сведения, ему бы позвонили. Пока никто не сообщал ничего нового.
Горелов аккуратно уложил еще два ряда спичек, выводя строительство спичечного домика почти под крышу, и замер. Телефон! Звонит в кармане куртки. Боясь дышать на стол, он осторожно выбрался, шагнул к шкафу, порылся в карманах и достал мобильник. Три пропущенных! Номер незнакомый. Он набрал его.
– Товарищ майор, приветствую. Простите, что поздно, – затараторил мужской голос, показавшийся знакомым.
– Говорите, – оборвал он извинения и потребовал: – Представьтесь. Кто вы?
– Таксист. Рашидов я.
– Понял. Что-то важное? Три пропущенных от вас.
Горелов со вздохом глянул на черный квадрат оконного проема. Россыпь городских огней напоминала новогоднюю гирлянду. Он подумал: если сейчас таксист начнет врать и что-нибудь придумывать ради того, чтобы остаться на работе, он точно его закроет. Просто, чтобы наказать хоть кого-то за вранье. Он больше месяца топчется на месте из-за нежелания многих помочь. Просто нежелание, мать их!
– Вы что-то вспомнили, Рашидов? – поторопил Горелов, устав слушать, как таксист с кем-то приглушенно спорит.
– Тут жена моя вспомнила, не я. Когда я Деда Мороза со Снегурочкой подвозил, я ей позвонил и сказал, куда еду. Я забыл, а она вспомнила.
Потому-то для них было естественным посылать своих людей на подобные семинары и совещания: не анекдоты записывать (и здесь Славомир прав: сами чекисты - люди довольно циничные и потому не обращали внимания на то, кто и какие рассказывает анекдоты, по крайней мере, уже в наше время). Но целью было - понять, кто есть кто из молодых писателей; от кого может исходить потенциальная опасность для строя, который они охраняли; кто окажется слабее, чтобы не отвергнуть впоследствии предложенное сотрудничество.
Все понятно! Горелов стиснул зубы. Решил всю ответственность за ложную информацию на женщину свалить, с нее и взятки гладки. Соврала? А просто перепутала.
– Я их за город повез. В Выхино.
Возможно, тогда этот \"Иван Иванович\" и приметил Славомира...
– Куда?! – В горле сдавило так, что он закашлялся и осипшим голосом повторил: – Куда, куда повез?
Хотя вторая встреча с НИМИ была совершенно случайной, к дальнейшей его судьбе отношения не имела.
– В Выхино. Заплатил хорошо и просил забыть. Когда просят, я забываю, – покаялся таксист. – Мимо кассы был заказ. Диспетчеру не говори, начальник.
– Не скажу. – Горелов глубоко вдохнул. – Надо показания записать. Когда подъехать сможете?
\"Поскольку мой авантюрный опыт иногда вторгал меня в довольно интересные ситуации, то вскоре такая случилась, - продолжает свою исповедь Славомир. - Однажды я ехал в трамвае без билета, рядом тут же оказались контролеры. И как нарочно им по дороге подвернулся пункт по охране общественного порядка, куда меня без лишних слов и привели. Там прошмонали мой \"дипломат\" и нашли книгу Гете с готическим шрифтом да мои стихи на родном белорусском. Сии предметы взволновали капитана милиции и дружинниц куда больше, чем мое нежелание платить штраф в два рубля. Меня направили в камеру, где я рассказывал какие-то сказки задержанным прощелыгам и курил их \"чинарики\". Через два часа наша милая беседа была прервана и меня из камеры направили прямиком к следователю... КГБ. Даже приятно было очутиться после вонючей камеры в тихом, мягком кабинете с портретом Железного Феликса. Там тоже удивились, узнав, каким образом я попал к ним. Но обещали познакомиться с Гете на немецком языке и моими стихами. Через несколько дней я получил обратно свои вещи и ушел на все четыре стороны, так и не заплатив два рубля штрафа...\"
– Уже тут я, начальник. У дверей. Дождаться вас?
Кстати, книги, да и просто тексты на иностранных языках всегда вводили в шок всякий народ, стоящий на страже порядка. Даже самые безобидные из них становились предметом серьезных разбирательств, шума, гама, паники. Вспоминаю рассказ парня, как в армии (а он попал в ВДВ) его таскали на ковер за то, что ему мама прислала Диккенса на английском языке. Особист испуганно вертел в руках книгу, словно это была граната, из которой уже выдернута чека, и долго допытывался, зачем ему \"эта зараза\" в армии, будто нет нормальных книг в библиотеке части. И уж совсем анекдот произошел, когда, еще в семидесятых, я сам служил в армии. В соседнем с нами полку прямо на плацу нашли какой-то листок, исчерченный иероглифами (тут же решили, что его подбросили китайцы, так как именно в это время они стали нашим потенциальным противником). Но так как не только в части, но и во всем городе, в котором я служил, не нашлось ни одного переводчика с китайского, то с перепугу доложили по команде в Москву, и оттуда прилетел целый самолет с чекистами, контрразведчиками и переводчиками. Правда, в конце концов выяснилось, что иероглифы были не китайскими, а японскими и изображали они безобидную рекламу какой-то ерунды. Но шум вышел знатный...
– Я на месте, поднимайся. Будем протоколировать показания.
Он отключил телефон, позвонил в дежурную часть и попросил пропустить к нему некоего Рашидова. Смахнул спичечный домик со стола в корзину для мусора, сел на место и впервые за несколько дней довольно улыбнулся.
Все время у меня в чужие исповеди врываются собственные воспоминания, но, наверное, так и будет на протяжении этой книги: все мы проживали одну жизнь, одну эпоху и были детьми одной Системы - просто в разной степени зависимости от нее: кого прижимало сильнее, кого - слабее, кто был более чувствителен к ее прикосновениям, а у кого кожа задубела настолько, что даже град камней воспринимался как порыв легкого ветерка. А, может, дело просто в обыкновенном везении - одному больше, другому меньше. Как на войне.
Ну вот и все, господин Ильинов! Теперь вам даже ваш знаменитый адвокат не поможет. Есть все основания для проведения тщательнейшего обыска в доме и надворных постройках. То, что проводилось ранее, ерунда! Они камня на камне не оставят от его имения! Они его…
Так вот, что касается личных воспоминаний...
Рашидов сунулся в дверь, виновато улыбаясь и комкая в руках вязаную шапочку. Горелов попросил его сесть в центр кабинета на стул и принялся задавать вопросы, на некоторые он уже знал ответы. Некоторые были новыми, он еле успевал записывать.
События, которые стали поворотными в судьбе Славомира Адамовича и сделавшие его секретным агентом КГБ, сексотом, стукачом, по случайности и мне были хорошо знакомы.
– Да, попал в тот район случайно. Не по вызову. Шабашил, – признался таксист. – Смотрю, бежит ряженый, девушку тащит, сильно пьяную. Он когда ее усаживал, головой стукнул, а она даже не пискнула. Велел ехать в Выхино, просил забыть. Денег много дал: и за рейс и за молчание. Я и забыл.
Шел 1986-й... Второй год горбачевской перестройки...
– В поселке по какому адресу доставили пассажиров?
Как-то я услышал от Вадима Бакатина, одной из значительных фигур того времени:
– Не помню, – виновато потупился таксист и тут же поспешно добавил: – Не говорил он адреса. Пальцем ткнул и сказал – стой.
- Ты знаешь, когда я понял, что все, что Система умерла? Когда Горбачев впервые произнес заморское слово \"плюрализм\". Все, решил я тогда, если вместо одной \"гениальной\" теории будет несколько - строй рухнет...
– У какого дома остановились?
– Не было дома. Забор длинный каменный.
Может быть, первыми ощутили возможность этих перемен на \"национальных окраинах\", те, кого так усиленно убеждали, что появилась новая нация \"советский народ\" и что адрес в паспорте - \"не дом и не улица, наш адрес Советский Союз\".
Горелов чуть не застонал от разочарования. Это не забор Ильинова!
Да нет, хотелось и собственного дома, и собственной улицы, и языка своего, и истории, и традиций - всего того, чего не отнимешь у человека. Разве что силой, насилием. Но и то - не навсегда, как и оказалось впоследствии.
– Машин много, целый ряд. Он за ними и скрылся.
Прибалтика, Средняя Азия, Закавказье, Украина...
– Понятно… – Валентин дописал, поставил точку. – То есть куда Дед Мороз подевался, вы не знаете? Не видели, в какой дом вошел? В какие ворота?
И вдруг до Москвы докатилась весть, что что-то происходит в тихой и вечно преданной Белоруссии.
– Нет, – мотнул головой таксист.
Сначала в газетах появились сообщения, что в день рождения Гитлера минские нацисты вышли в центр города, но их разогнали мужественные \"афганцы\". Особенно это никого и не удивило: молодежные нацистские бригады то и дело пугали прохожих (уж не говорю о властях) своими намалеванными свастиками. И хотя их было мало и в основном они состояли из подростков (сейчас фашистов, кстати, куда больше, и это, увы, уже не подростки с их стремлением просто попугать своим видом родителей), но каждое очередное их выступление вызывало в обществе шум и ярость (кстати, несравнимые с сегодняшними, когда одного придурка из Питера никак не могут осудить за распространение гитлеровских откровений).
– Понятно… – Горелов протянул ему протокол, ткнул авторучкой. – Вот здесь подпишите. И того, что сказано, достаточно.
Все начали дружно осуждать минских нацистов, но вдруг до нас, то есть до \"Литгазеты\", начала доходить информация, что на самом-то деле никаких нацистов не было.
Таксист Рашидов смотрел на него черными, как угли, глазами, неуверенно улыбался и подписывать не спешил.
– Чего не подписываешь? – терял терпение Горелов. – Вот тут, где «с моих слов записано верно». Ну!
Я поехал в Минск и вместе с кинорежиссером Валерием Рыбаревым, с которым мы тогда только начали работать над фильмом \"Меня зовут Арлекино\", увиделись с ребятами, которых называли нацистами. Помню, что тогда меня поразило. В Минске - в принципе русскоязычном городе, они отказывались со мной говорить по-русски. Больше того! Когда я им задавал вопросы, они делали вид, что меня не понимают, и Валерий (сам, по-моему, смеясь над собой, над ребятами и надо мной) выступал в качестве переводчика.
– А про машину не станете писать, начальник?
И постепенно я понял, почему не хотели эти ребята говорить со мной по-русски и почему с такой злобой смотрели они на меня, русского, в городе, в котором, повторяю, и не услышишь белорусскую речь.
– Про какую машину? – не понял Валентин, и лист протокола стал подрагивать в его руках. – Про такси, что ли?
Дело-то все было в том, что не день рождения Гитлера они, ученики минского художественного училища, праздновали в тот день, а свой национальный праздник, который по-белорусски называется \"Гуканье Весны\". Но кто-то (потом-то я выяснил, что это был минский КГБ) сообщил ветеранам Афганистана, что в центре города на Траецком предместье должны были собраться нацисты. И - началось побоище, когда разъяренные \"афганцы\" срывали не свастики с курток ребят, а белорусскую национальную символику.
– Нет, начальник, про машину, в которой Дед Мороз уехал. – Короткие черные ресницы заметались вверх-вниз, и Рашидов растерянно посмотрел на Горелова. – Мы на переезде с ним снова встретились.
И самое интересное! Одним из этих ребят вполне мог бы быть Славомир, так как именно в это время он вошел в организацию \"Талака\", стремившуюся возродить в Белоруссии белорусское.
– Бр-рр… – Горелов замотал головой. – Ничего не понимаю! Давай по порядку… Вы приехали в Выхино, так?
– Так.
И именно тогда-то его уже ОНИ прихватили серьезно.
– Ты высадил пассажиров и уехал. – Рашидов методично кивал в такт его словам. – Куда понес Дед Мороз Снегурочку, ты не видел… Развернулся и поехал обратно в город. Так какая машина, Рашидов?! Что ты опять выдумываешь?
\"Я готовился к поступлению в университет, - вновь цитирую его исповедь. - В июньском номере \"Маладосци\" напечатали мои стихи. Я находился на седьмом небе от счастья.
– Нет, начальник. Вспомнил все. На переезде стоял. Поезд длинный был. Рядом машина остановилась. Я глянул, а там он – Дед Мороз. Только уже без бороды.
– Как же ты его тогда узнал, раз он без бороды был? – недоверчиво скривился Горелов.
Я занимался на подготовительных курсах, и вот за несколько дней до вступительных экзаменов меня вызвали с занятий, сказав, что \"к вам пришли\".
Опять в тартарары летела его стройная версия. Вот только ухватился за нить, и она снова запуталась, как у неумелой вязальщицы.
Это были ОНИ.
– Он шапку забыл снять, начальник, – неожиданно улыбнулся Рашидов. – Бороду снял, а шапку и шубу нет. Меня увидал и по газам. А мне его догонять не надо. Он в одну сторону покатил, я в другую.
Мы встретились в скверике у главного корпуса университета (а ИХ было двое - молодой и пожилой), они поинтересовались моими успехами и даже принесли с собой номер журнала с моими стихами. Затем дали понять, что знают о моей семье, о том, что я вхож в организацию \"Талака\", что, наконец, им известно, где и когда я говорил о нацизме с одобрением и давал читать \"фашистские\" журналы. Все эти елейным голосом сказанные слова, признаюсь, хорошенько меня взбодрили. То есть мне стало страшно.
– В какую сторону он покатил? – Горелов пододвинул к себе протокол и принялся вносить исправления.
Впрочем, о журналах (а имелись в виду журналы, издаваемые в Белоруссии в период фашистской оккупации) они быстренько позабыли. Им показалось куда более выгодным склонить меня к стукачеству. Началась усиленная обработка, в которой главный козырь - шантаж: не будешь с нами работать - посадим за пропаганду нацизма.
Рашидов назвал направление. Именно туда вела дорога на полигон отходов.
От меня не отставали. Не поленились даже сгонять белую \"волгу\" в деревушку Ольховка, где жила моя мать. Навели шухер в сельсовете, испугали своими расспросами пенсионера-однофамильца. И поползли там слухи...
– Номер машины и марку, конечно же, не помните? – снова начал ему «выкать» майор.
И опять упорное склонение к стукачеству. Понимаю почему. В это время началось брожение масс. Люди стали проявлять себя не по сценарию КПСС - КГБ, а значит, требовалось все больше и больше стукачей...\"
– Номер не помню, не видно было – снег. А марку и цвет назову. Хорошая машина. Дорогая…
Но его не только пугали, естественно. Обещали и помочь с деньгами, посодействовать в сдаче экзаменов в университет, и даже, узнав, что он переписывается с польским ровесником, поездку в Польшу.
Горелов остолбенел. Он совершенно точно знал, кому может принадлежать эта машина, и номеров не надо. Он знал хозяина и был уверен, что Рашидов его опознает.
И Славомир сдался. На явочной квартире под магазином \"Алеся\" (оттуда, по его мнению, и наблюдали чекисты, как избивали \"афганцы\" ребят из художественного училища) он подписал подписку о неразглашении и стал \"Петром\": такой псевдоним дали ему в КГБ.
– Он? – показал Горелов фото в телефоне.
Как и многие другие люди, попавшие в подобную передрягу, он до сих пор не забыл номера телефонов, которые ему дали для связи: 59-65-78 и 29-93-07, помнит, что \"Жигули\" его куратора были белого цвета, и встречались они чаще всего у проходной завода имени Кирова.
– Он, точно. Без бороды точно он, – часто закивал таксист, приложил руку с шапкой к груди и заскулил: – Только диспетчеру не говори, начальник! Уволят. Я же навигатор выключал, когда туда поехал, поэтому и не нашли копии. Но протокол подпишу. Все подпишу. Всех узнаю!..
Чем же было предложено ему заниматься? В первую очередь глубже внедряться в \"Талаку\", узнавать о настроениях, лидерах, планах. Чуть позже, а это уже шел 1987 год, когда появилась общественно-политическая организация \"Тутэйшныя\" (\"Здешние\"), ему предложили создать псевдолитературную организацию, которая, действуя под контролем КГБ, сумела бы нейтрализовать ее.
То есть все шло по вечному ИХ сценарию. \"Да, я пошел на известный компромисс, - признается Славомир. - Да, было во мне подленькое рабье чувство - страх. Да, из-за страха, из желания хотя бы на самую малость проникнуть в их деятельность я и стал балансировать у опасной черты, за которой было предательство. Я вел с ними свою игру, сочиняя легенды о несуществующем в реальной жизни, делая вид, что прислушиваюсь к их советам. Однако я понимал, что из такой игры нужно выйти при первой возможности...\"
Глава 24
Его \"вел\" Вячеслав Андреевич Шевчук, тридцатипятилетний сотрудник минского КГБ, подтянутый, короткостриженный, с жесткими черными усиками.
– Получите, распишитесь.
По словам Славомира, \"это был ангел, сама кротость, находка для любой женщины\". И этого \"ангела\" он возненавидел так, как только можно ненавидеть человека.
Белозубая улыбка кассирши Наденьки сводила с ума. И не его одного! Все споры и ругань прекращались в автосервисе, стоило ей улыбнуться и спросить:
\"Он говорил мне: \"Славомир, я докажу тебе, что человеческий материал довольно хрупок и твой страх утонет в твоем собственном дерьме\".
– Мальчики, в чем дело?
Мы много говорили о жизни. Он все пытался натравить меня как недавнего пролетария на интеллигенцию, моих знакомых по \"Талаке\". Мол, видишь, как ты жил, как тяжело работал, всего достигаешь сам, а они там, националисты в \"Талаке\", выросли на всем готовеньком, и прочее, и прочее. В такие минуты я был готов вцепиться в его выступающий кадык. Тогда же я укрепился во мнении, что антисемитизм - негласная политика коммунистического государства, ибо при каждой нашей встрече им подкидывалась идейка, что во всем виноваты евреи. Даже так называемую \"Белую книгу сионистов\" приносил он мне и настойчиво советовал прочесть...\"
Кроме улыбки у нее еще имелась потрясающая фигура, длинные ноги и очень красивые руки. Изящные пальцы были предназначены для того, чтобы перебирать струны арфы или нажимать на клавиши фортепиано, а не пересчитывать засаленные сотнями рук денежные купюры.
Все то же, все так же... Несмотря на то, что уже кончались восьмидесятые.
Так ему казалось.
\"В течение всей моей игры с КГБ я оставался один, никто мне ничего не мог посоветовать. Мой знакомый поэт дал мне понять, что у него тоже сидят на хвосте.
– Что-то много сегодня, – удивился Стас, расписываясь в ведомости. – Никакой ошибки?
Никогда никто из моих знакомых откровенного разговора о КГБ не вел, существовал только черный юмор и нескрываемая ненависть к этой организации и сознание того, что все мы ходим под КГБ. Как наши деды говорили, что все \"ходим под Богом\".
– Нет. Хозяин решил тебя повысить в должности. И оклад тоже. Премию за сверхурочные еще добавил. Забыл, как неделю работал до полуночи?
Потом я порвал с ними отношения и вышел из игры. Случилось это в тот день, когда куратор привел на встречу со мной молодого парня, очевидно, для натаскивания и практики. Но смены караула не состоялось\", - так закончил свою исповедь молодой белорусский писатель Славомир Адамович.
Ничего он не забыл. Согласился работать, чтобы не идти в пустую квартиру. Даже с новеньким ремонтом она казалась ему чужой и неуютной. Наташка его бросила. Собрала свои вещи после очередной перепалки и ушла, бросив напоследок:
– Ты придурок! Пусть тебя, кто хочет, тот и терпит. Я больше не стану.
Стоит лишь добавить, что разрыв с КГБ стоил ему в то время исключения из университета.
– А чё я такого сделал-то?! – возмущался он и, пытаясь ее остановить, встал у двери.
Сколько же людей прошло через ЭТО? Да и подсчитывается ли количество ИХ секретных агентов?
– Ты слишком много себе позволяешь! – выпалила Наташка и приложила пальчик к опухшей нижней губе. – Это кто сделал? Пушкин?
Не так давно, когда уже КГБ перестало существовать, один бывший ИХ опер, работавший в восьмидесятые, сказал мне, что, как и везде, и там у них существовало свое планирование. \"Лично я каждый год должен был вербовать семь новых агентов, - признался он мне, и с гордостью добавил: - У меня получалось...\"
– А чё ты вечно нарываешься? Я же сказал тебе, не водить в дом чужих? Еще в прошлый раз сказал. А ты что?
Если каждый опер ежегодно превращал семь нормальных людей в стукачей. Если помножить это на количество лет, а потом перемножить на количество оперов и еще сделать допуск на восьмидесятые годы (раньше, в семидесятые, думаю, план был больше, не говорю уже о пятидесятых, сороковых или, тем более, тридцатых) - да, если все это подсчитать, то получится...
– А я пригласила коллегу по работе пивка попить. И что? Это преступление?
Нет, не осилю я эту арифметику Скорее готов согласиться с Лукманом Закировым из Казани (помните, он играл в школьном театре Павлика Морозова?), который написал мне:
– Ключевые слова, Наташа, «пивка попить». Сколько вы его выжрали, когда я с работы приехал? По два литра на лицо?