– Килиос? Подтвердите.

Полицейский еще раз продиктовал описание и место, а потом подождал, пока диспетчер не передаст информацию другим местным подразделениям.

Когда треск автомобильной рации затих, полицейский помоложе произнес:

– Почему Килиос? Там в такое позднее время совершенно нечего делать. Сонный старинный городок.

– Возможно, они собрались на пляж. Кто знает, может, у них вечеринка при свете луны.

– Вечеринка при свете луны… – повторил полицейский помоложе, в его голосе сквозила легкая зависть.

– А может, они направляются на это паршивое кладбище.

– Какое кладбище?

– А-а, ты его не знаешь. Странное, жутковатое место у моря. Рядом со старой крепостью, – задумчиво произнес в ответ полицейский постарше. – Как-то поздно ночью, много лет назад, мы преследовали одного мерзавца, и эта сволочь побежала на кладбище. Я бежал за ним – боже, как я был наивен! В темноте я обо что-то споткнулся. Может, корень дерева, а может, бедренная кость. Я даже боялся разглядывать. Просто поковылял дальше. Потом услышал что-то впереди – тихий, глубокий стон. Я не сомневался, что это не человек, однако на животное тоже было не похоже. Я развернулся и помчался обратно, откуда пришел. И потом – готов поклясться на Коране! – этот звук стал меня преследовать. В воздухе ощущался странный тухлый запах. Никогда в жизни мне еще не было так страшно. Мне удалось выбраться оттуда, но на следующий день жена спросила меня: «Что ты делал прошлой ночью? Твоя одежда отвратительно пахнет!»

– Ого, ужас какой! Я не знал.

– Ага, ну, считай, что тебе повезло, – кивнув, ответил полицейский постарше. – Это одно из тех мест, о которых лучше не знать. Только про́клятые оказываются на Кимсэсизлер-Мезарлыи. Только обреченные.

Обреченные

Примерно в часе езды от центра Стамбула, на берегу Черного моря, стоит старая греческая рыболовецкая деревушка под названием Килиос, знаменитая своими пляжами с мелким песком, маленькими гостиничками, отвесными скалами и средневековой крепостью, которая не однажды успешно отражала нападения. За долгие века многие приходили сюда и уходили, оставляя после себя песни, молитвы и проклятия: византийцы, крестоносцы, генуэзцы, корсары, османцы, донские казаки и – совсем ненадолго – русские.

Теперь уже никто этого не помнит. Песок, из-за которого эта местность получила свое греческое имя – Килия, – засыпал и стер все, заменив останки прошлого аккуратным забвением. Теперь вся прибрежная полоса стала популярным местом отдыха туристов, эмигрантов и местных. Здесь все было на контрастах – частные и общественные пляжи, женщины в бикини и женщины в хиджабах, семейные пикники на пледе – и проезжающие мимо велосипедисты, ряды дорогих вилл, затесавшихся между дешевым жильем, густые рощи из дубов, елей и буков – и асфальтовые парковки.

Море в Килиосе довольно-таки бурное. Разрывное течение и сильные волны каждый год топили по нескольку человек – их тела из воды вылавливали спасатели на резиновых лодках. Сложно было сказать, от чего именно они погибали – от того ли, что заплывали за буйки, из-за собственной самоуверенности или из-за того, что подводное течение затянуло их в свои объятия, словно нежная колыбельная. Отдыхающие прямо с берега наблюдали за развитием очередного трагического происшествия. Прикрывая глаза от солнца, глядя в бинокли, они устремляли взоры в одну точку, словно их кто-то заколдовал. Когда они возобновляли разговор, то делали это с воодушевлением, словно компаньоны, обсуждающие общее приключение, однако длилось это всего несколько минут. В конце концов отдыхающие возвращались к своим шезлонгам и лежакам. Некоторое время на их лицах оставалось неуверенное выражение, словно они раздумывали, не поехать ли еще куда-нибудь – на какой-нибудь другой пляж с таким же золотистым песком, где ветер дует потише, а море ведет себя спокойнее. Однако место это было прекрасно в других отношениях: доступные цены, хорошие рестораны, щадящая погода и невероятно красивые виды; да и вообще, только Богу известно, как давно им пора наконец отдохнуть. Пусть никто никогда не говорил об этом вслух, а многие и про себя вряд ли в этом признавались, в какой-то степени они даже презирали погибших за то, что те осмелились утонуть на курорте. Это казалось поступком крайне эгоистичным. Ведь они работали в поте лица целый год, копили деньги, смирялись с капризами начальников, сдерживали гордость и гнев и в минуты отчаяния мечтали об отдыхе на солнышке. Так что отпускники оставались тут. Когда им хотелось охладиться, они быстро окунались в воду, отгоняя неотвязные мысли о том, что всего несколько минут назад какой-то бедолага встретил здесь свою смерть.

То и дело в этих водах опрокидывалась лодка с беженцами. Их тела доставали из моря и складывали рядами, и тут же собирались журналисты, пишущие свои статьи. Затем тела складывали в грузовики-холодильники, в которых обычно возят мороженое или рыбу, и отвозили в специальное место захоронения – на Кимсэсизлер-Мезарлыи. Афганцы, сирийцы, иракцы, сомалийцы, эфиопы, суданцы, нигерийцы, ливанцы, иранцы, пакистанцы – все они были похоронены очень далеко от места своего рождения и весьма беспорядочно, там, где нашлось место. Со всех сторон они были окружены турецкими подданными, которые, хотя и не были ни беженцами, ни нелегальными мигрантами, оказались совершенно чужими на собственной земле. Вот так и существовало в Килиосе место захоронения, о котором не знали ни туристы, ни многие местные, единственное в своем роде. Оно предназначалось для трех видов мертвецов: ненужных, никчемных и неизвестных.

Поросшее полынью, крапивой и васильками и огороженное деревянным забором, в котором не хватало столбиков, а проволока провисала, это было самое своеобразное кладбище Стамбула. Сюда приходили не многие, если вообще приходили. Даже бывалые расхитители могил обходили его за версту, опасаясь проклятия про́клятых. Беспокоить мертвых и без того опасно, а уж беспокоить и обреченных, и мертвых одновременно – явная попытка навлечь на себя несчастья.

Почти все, кого предали земле на Кимсэсизлер-Мезарлыи, в том или ином смысле были изгоями. Многих изгоняли семьи, деревни или общества в целом. Наркоманы, алкоголики, игроки, мелкие преступники, бездомные, сбежавшие, разного рода отбросы, пропавшие без вести, душевнобольные, отверженные, незамужние матери, проститутки, сутенеры, трансвеститы, больные СПИДом… Никому не нужные. Отщепенцы. Прокаженные.

Среди обитателей кладбища попадались также хладнокровные душегубы, серийные убийцы, террористы-смертники и сексуальные маньяки и, как это ни поразительно, их жертвы. Мерзких и добрых, жестоких и милосердных – всех закапывали на два метра, бок о бок, один унылый ряд за другим. На большинстве могил не было даже самого простого надгробия. Ни имени, ни даты рождения. Лишь грубо отесанная доска с номером, а иногда не было даже ее – всего-навсего ржавая жестяная табличка. И где-то в этом беспорядке, среди сотен и сотен неухоженных могил, была одна, свежевыкопанная.

В ней похоронили Текилу Лейлу.

Под номером 7053.



Номер 7054, могила справа, принадлежала композитору, который покончил жизнь самоубийством. Повсюду люди еще пели его песни, не имея ни малейшего понятия, что человек, написавший такие прекрасные стихи, лежит в забытой могиле. На Кимсэсизлер-Мезарлыи лежало много самоубийц. Часто они были родом из маленьких городков или деревенек, где имамы отказывались проводить для них похоронные обряды, и их скорбящие семьи со стыдом и печалью соглашались с тем, что их похоронят где-то далеко.

Под номером 7063, в изголовье Лейлы, покоился убийца. В приступе ревности он выстрелил в свою жену, затем помчался в дом человека, которого он подозревал в близких отношениях со своей женой, и застрелил его тоже. В пистолете у него осталась одна пуля, а мишеней больше не было, поэтому он приложил оружие к своему виску, но, промахнувшись, снес себе полголовы, впал в кому и скончался спустя несколько дней. Тело его никто не забрал.

Номер 7052, сосед Лейлы слева, – еще одна темная душа. Фанатик. Он решил пойти в ночной клуб и перестрелять всех танцующих и пьющих грешников, но оружие достать не смог. Разозлившись, он собрался сделать бомбу из кастрюли-скороварки, заполненной гвоздями, которые были смазаны крысиным ядом. Он продумал все до последней детали, но, увы, во время изготовления смертоносного устройства взорвал собственный дом. Один из гвоздей, которые разлетелись в разные стороны, попал ему прямо в сердце. Это случилось всего два дня назад, но его уже положили сюда.

Номер 7043, соседка в изножье Лейлы, была дзен-буддисткой – единственной на этом кладбище. Она летела из Непала в Нью-Йорк к своим внукам, и в полете у нее случился геморрагический инсульт. Самолет совершил экстренную посадку. Она умерла в Стамбуле, в городе, куда ни разу не ступала ее нога. Родственники хотели, чтобы ее тело сожгли, а прах перевезли назад в Непал. Согласно их вере, погребальный костер разжигается в тот момент, когда человек делает последний вдох. Однако в Турции кремация вне закона, и женщину пришлось предать земле, причем сделать это быстро, как требуют того законы ислама.

Буддистских кладбищ в городе не существовало. Разных других было множество – старинных и современных, мусульманских: суннитских, алевитских и суфийских, римско-католических, греко-ортодоксальных, армяно-апостольских, армяно-католических, еврейских, а вот буддистского ни одного. В итоге бабушку привезли на Кимсэсизлер-Мезарлыи. Ее родственники дали свое согласие, заявив, что не возражают, если она упокоится среди чужаков.

Другие могилы по соседству от Лейлы занимали революционеры, которые умерли в полицейских застенках. Как говорилось в официальных отчетах, они «покончили жизнь самоубийством, обнаружены в камере с веревкой, с галстуком, простыней или шнурком на шее». Синяки и ожоги на теле рассказывали совершенно иную историю – о жестоких пытках в заключении. Здесь также было захоронено множество курдских мятежников, которых везли на это кладбище через всю страну. Государство боялось сделать их мучениками в глазах народа, так что их тела тщательно упаковали – так, будто они были сделаны из стекла, – и перевезли сюда.

Самыми юными обитателями кладбища были брошенные младенцы. Свертки с ними оставляли во дворах мечетей, на залитых солнцем детских площадках или в слабоосвещенных кинотеатрах. Тех, кому повезло больше других, спасали прохожие, которые передавали их в полицию. Там малышей бережно кормили и одевали, а потом давали имена – какие-нибудь оптимистичные, вроде Счастья, Радости или Надежды, в противовес печали, встретившей их жизнь. Но то и дело попадались куда менее удачливые младенцы. Одной ночи на холоде было достаточно, чтобы убить их.

Каждый год в Стамбуле умирает в среднем пятьдесят пять тысяч человек – и только около ста двадцати оказываются здесь, в Килиосе.

Посетители

В глухой ночи пикап «шевроле», чей силуэт на фоне грозового неба вырисовывали отблески молний, мчался мимо старинной крепости, вздымая клубы пыли. Он несся вперед, то и дело его заносило на обочину, он периодически заезжал на камни, отделявшие землю от моря, но в последнюю секунду все же умудрялся вернуться на дорогу. Спустя несколько ярдов автомобиль в последний раз дернулся и остановился. Некоторое время не раздавалось ни звука – ни изнутри, ни из кузова грузовичка. Казалось, даже ветер, бешено дувший с раннего вечера, на время стих.

Со скрипом открылась водительская дверца, и из нее выпрыгнула Ностальгия Налан. Ее волосы светились в лунном свете – этакий нимб из огня. Она сделала несколько шагов, не отрывая глаз от кладбища, раскинувшегося перед ней. И тщательно осмотрела место. Оно выглядело жутковато и даже отталкивающе – ржавые железные ворота, ряды захудалых могил, доски вместо памятников, сломанная ограда, ни капли не защищающая от шпаны, и шишковатые кипарисы. Она так и знала. Вдохнув полную грудь воздуха, Налан бросила взгляд через плечо и провозгласила:

– Приехали!

И только тогда четыре тени, что сидели в кузове, прижавшись друг к другу, решились пошевелиться. Одна за другой они подняли голову и понюхали воздух, словно олени, которые пытаются учуять, есть ли неподалеку охотники.

Первой встала Голливуд Хюмейра. Едва выкарабкавшись наружу с тяжелым рюкзаком на спине, она тут же принялась ощупывать голову, чтобы проверить прическу, – уложенные в пучок волосы торчали под каким-то странным углом.

– Бог мой, на голове у меня творится нечто ужасное! И лица я не чувствую. Оно заледенело.

– Это все из-за ветра, зануда. Сегодня гроза. Я же сказала вам: нужно что-то надеть на голову, но вы ведь никогда меня не слушаете.

– Дело не в ветре, а в том, как ты нас везла, – вмешалась Зейнаб-122, с трудом выползая из кузова.

– Это разве «везла»! – Саботаж спрыгнул на землю, а потом помог спуститься Джамиле.

Куцые волосы Саботажа перьями торчали в разные стороны. Он жалел, что не надел шерстяную шапку, но куда больше жалел, что согласился отправиться в это окаянное место посреди ночи.

– И как это тебе удалось получить права! – воскликнула Зейнаб-122.

– Небось переспала с инструктором, – пробормотала себе под нос Хюмейра.

– Ой, да заткнитесь вы! – нахмурилась Налан. – Разве вы не видели дорогу? Благодаря мне вы доехали целыми и невредимыми.

– Целыми! – возмутилась Хюмейра.

– Невредимыми! – вторил ей Саботаж.

– Сволочи! – Налан быстро и решительно направилась к задней части пикапа.

– Э-э… не могла бы ты попридержать язык? – вздохнула Зейнаб-122. – Мы же договорились: на кладбище не орать и не ругаться.

Она вынула из кармана четки и принялась перебирать их. Что-то подсказывало Зейнаб-122, что эта ночная экспедиция не будет простой и ей наверняка понадобится помощь и поддержка добрых духов.

Между тем Налан откинула задний борт кузова и принялась вынимать орудия труда: тачку, тяпку, мотыгу, совковую лопату, штыковую лопату, фонарь, моток веревки. Она положила все это на землю и задумчиво почесала затылок:

– Кирка пропала.

– А-а, эта… – отозвалась Хюмейра. – Я… я, кажется, обронила ее.

– Как это ты обронила ее? Это ведь кирка, а не носовой платок.

– Я не сумела ее удержать. Скажи себе спасибо. Ты неслась как маньяк.

Налан смерила ее холодным взглядом, которого никто не заметил в темноте.

– Ладно, хватит болтать. Пора дело делать. Времени у нас немного. – Она взяла в руки лопату и фонарь. – Берите инструменты.

Один за другим все двинулись за ней. Где-то вдалеке море ревело и с невероятной силой билось о берег. Снова поднялся ветер, пахнувший соленой водой. За их спинами терпеливо ждала старинная крепость – она привыкла к этому за долгие десятилетия, – а мимо ее ворот промчалась тень какого-то животного: возможно, крыса или еж бежали в какое-то укрытие, чтобы не попасть в грозу.

Друзья молча открыли ворота кладбища и вошли. Пятеро нарушителей, пятеро друзей, ищущих свою утраченную подругу. Как по команде, луна исчезла за тучей, погрузив весь пейзаж в черноту, и на мгновение это одинокое место в Килиосе можно было принять за любое другое.

Ночь

Ночь на кладбище была совсем не похожа на ночь в городе. Тут тьма была не столько отсутствием света, сколько чем-то особым – живым и дышащим существом. Она преследовала их, словно любопытная тварь, – сложно сказать, что именно она делала: предупреждала их об ожидавшей впереди опасности или стремилась толкнуть ей навстречу, когда наступит удобный момент.

Пятеро друзей шли вперед наперекор беспощадному ветру. Поначалу они двигались проворно, с рвением, продиктованным беспокойством или даже обычным страхом. Они двигались гуськом вслед за Налан, которая в одной руке держала лопату, а в другой – фонарь. За ней шли Джамиля и Саботаж с инструментами в руках, а потом Хюмейра, катившая тачку. Зейнаб-122 замыкала процессию не только потому, что ее ноги были короче, но еще и потому, что она раскидывала хлопья соли и семена мака, дабы защититься от злых духов.

От почвы шел едкий запах влажной земли, мокрого камня, дикого чертополоха, гниющих листьев и еще чего-то, что они не решились бы назвать. Тяжелый мускусный запах разложения. Они видели камни и древесные стволы, покрытые зеленым лишайником, его чешуйки, похожие на листики, призрачно светились в темноте. То и дело перед глазами вставала беловатая дымка. Один раз послышался треск, который, казалось, идет из-под земли. Налан остановилась и принялась водить фонарем по сторонам. И только в тот момент они поняли, насколько огромно кладбище и насколько сложна их задача.

Пока у них это получалось, друзья старались идти по одной и той же тропинке, несмотря на то что она была очень узкая и скользкая. Им казалось, что она приведет их, куда надо. Однако вскоре тропинка исчезла, и им пришлось взбираться на непротоптанный холм посреди могил. Их были сотни и сотни, в большинстве своем они были снабжены досками с номерами, однако на некоторых таковые отсутствовали. В безжизненном свете луны доски напоминали привидения.

То и дело на пути попадались особые могилы с белыми камнями в качестве надгробий, а один раз они даже увидели надпись:



Не стоит и предполагать, что ты живой – и нет меня.

Полна сюрпризов здешняя забытая земля…

И. В.



– Ну все, я возвращаюсь, – сказал Саботаж, крепко сжав в руке лопату.

Налан оторвала от своего рукава колючку:

– Не будь идиотом. Всего-навсего дурацкий стишок.

– Дурацкий стишок? Этот мужик нас запугивает.

– Откуда ты знаешь, что это мужик! Здесь же только инициалы.

– Без разницы, – замотал головой Саботаж. – Тот, кто здесь похоронен, предупреждает нас, что дальше идти не стоит.

– Прямо как в кино, – пробормотала Хюмейра.

– Ага, – кивнул Саботаж, – это когда несколько гостей оказываются в доме с привидениями и к исходу ночи все погибают! И знаешь, что думают зрители? «Ну, они же понимали, чем все кончится в самом деле!» Завтра утром примерно это же о нас напишут в газетах.

– Завтрашние утренние газеты уже давно отпечатаны, – возразила Налан.

– А-а, ну тогда ладно, – попытался улыбнуться Саботаж.

И на краткий миг создалось впечатление, что они снова оказались в квартире Лейлы на улице Лохматого Кафки – все шестеро, – что они болтают и подкалывают друг друга и их голоса звенят, словно колокольчики.



Очередная вспышка молнии – на этот раз такая близкая, что сама земля засветилась, точно изнутри. Почти сразу же вслед за ней с треском рванул гром. Остановившись, Саботаж вынул из кармана кисет и свернул себе косячок, только вот спички никак его не слушались. Слишком сильный поднялся ветер. В итоге он все-таки прикурил – и глубоко затянулся.

– Что ты делаешь? – спросила Налан.

– Нервы успокаиваю. Мои бедные, истрепанные нервишки. Меня тут удар хватит. В нашей семье все мужчины по отцовской линии умерли до сорока трех лет. У отца инфаркт случился в сорок два года. А теперь вспомни, сколько мне! Клянусь, мое пребывание здесь – прямая угроза здоровью!

– Брось! Если ты накуришься, какая от этого польза? – Налан приподняла брови. – К тому же сигарету видно за несколько километров. Почему, как ты думаешь, солдатам на поле боя запрещается курить?

– Бог мой, мы же не на войне! А как же твой фонарь? Неужели враг увидит мой косячок, а не твой луч света?

– Я направляю его к земле, – возразила Налан и осветила фонарем ближайшую могилу, чтобы доказать свою правоту.

Вдруг, задевая крыльями их головы, рванула прочь испуганная летучая мышь.

– Хорошо. – Саботаж загасил косячок. – Теперь ты довольна?

Они зигзагами обходили доски с номерами и шишковатые деревья и потели, несмотря на прохладу, понимая, что здесь они незваные гости. Все испытывали напряжение и нервозность. Папоротник и чертополох терлись об их ноги, осенние листья поскрипывали под обувью. Сапог Налан застрял в корне дерева. Она пошатнулась, пытаясь удержать равновесие.

– У, черт!

– Не сквернословь! – напомнила Зейнаб-122. – Тебя могут услышать джинны. Они живут в туннелях под могилами.

– Возможно, сейчас не самое подходящее время для этих подробностей, – сказала Хюмейра.

– Я вовсе не пыталась напугать вас, – скорбно поглядела на нее Зейнаб-122. – Ты, например, знаешь, что делать, если наткнешься на джинна? Правило номер один: не паникуй. Номер два: не беги, они быстрее нас. И номер три: не глумись над ним – или над ней, – у джиннов женского рода характер еще хуже.

– А вот в этом я нисколько не сомневаюсь, – отозвалась Налан.

– А есть ли правило номер четыре? – поинтересовалась Джамиля.

– Да… не позволяй им себя очаровать. Джинны – большие мастера маскировки.

Налан фыркнула, а потом осадила себя:

– Прости.

– Это правда, – не унималась Зейнаб-122. – Если вы читали Коран, сами знаете. Джинн может принять любое обличье – человека, зверя, растения, минерала… Видите вон то дерево? Вы считаете, что это дерево, а это, возможно, дух.

Хюмейра, Джамиля и Саботаж украдкой взглянули на бук, о котором шла речь. С виду он выглядел старым и самым обычным – узловатый ствол и ветви, казавшиеся столь же безжизненными, сколь и окружающие могилы. Но если приглядеться как следует, возможно, он и правда испускает особую энергию, обладает неземной аурой.

Налан, которая продолжала невозмутимо идти вперед, немного замедлила темп и бросила взгляд через плечо:

– Хватит! Прекрати их пугать.

– Я стараюсь быть полезной, – с вызовом проговорила Зейнаб-122.

«Даже если вся эта чушь на самом деле правда, зачем грузить людей информацией, которую им некуда применить?» – хотела было сказать Налан, но воздержалась. По ее мнению, люди напоминают соколов: у тех есть умение и возможности для полета в небо, где можно быть свободными, легкими и ничем не связанными, однако порой птицы тоже живут в неволе – под нажимом или по собственной воле.

Живя в Анатолии, Налан вблизи наблюдала, как соколы сидят на плечах своих хозяев и послушно ждут следующей команды или очередного лакомства. Свист соколятника – звук, заканчивающий свободу. А еще она видела, как на этих величавых хищников надевали клобучок, чтобы они не боялись. Видеть – значит знать, а знать – страшно. Каждый соколятник уверен: чем меньше видит его птица, тем она спокойнее.

Но под этим клобучком не существует направлений – небо и земля сливаются в единую полосу из черной парусины. Немного успокоившийся сокол все равно нервничает, потому что удар может обрушиться в любой момент. Теперь, спустя годы, Налан казалось, что религия – равно как и власть, деньги, идеология и политика – действует точно как этот клобучок. Все суеверия, пророчества и веры словно лишают человека зрения, держат его под контролем, а в глубине души настолько сильно ослабляют его самооценку, что он начинает бояться всего, буквально всего.

Но это не про нее. Пристально вглядываясь в паутину, которая, словно ртуть, поблескивала в свете фонаря, она в очередной раз отметила про себя, что лучше ни во что не верить. Ни в религию, ни в идеологию. Она, Ностальгия Налан, никогда не позволит завязать себе глаза.

Водка

Очутившись в уголке, где тропинка снова была видна, друзья остановились. Здесь номера могил казались случайными, и понять порядок было невозможно. В скользящем луче своего фонаря Налан читала вслух:

– Семь тысяч сорок, семь тысяч двадцать четыре, семь тысяч сорок восемь…

Она нахмурилась, словно подозревая, что кто-то над ней посмеялся. Она никогда не разбиралась в математике. Да и в других предметах тоже, если честно. До сих пор ей то и дело снилось, что она снова в школе. Она видела себя маленьким мальчиком, одетым в уродливую форму, с очень коротко остриженными волосами, учитель бил ее перед всем классом за орфографические ошибки и незнание грамматики. В те времена понятие «дислексия» еще не вошло в словарь повседневной деревенской лексики, а потому ни учитель, ни директор не проявляли к Налан никакого сочувствия.

– Ты в порядке? – спросила Зейнаб-122.

– Разумеется, – собралась Налан.

– Эти доски очень странные, – пробормотала Хюмейра. – Куда нам теперь?

– Может, вы останетесь здесь? А я пойду посмотрю, – предложила Налан.

– Может быть, кто-то еще с тобой пойдет? – встревожилась Джамиля.

Налан отмахнулась. Ей нужно немного побыть одной и собраться с мыслями. Вынув из внутреннего кармана куртки фляжку, она подкрепилась щедрым глотком. Затем передала фляжку Хюмейре – единственному человеку в этой компании, кто мог употреблять алкоголь.

– Попробуй, но только осторожно.

С этими словами она удалилась.

Без фонаря четверо друзей остались в темноте, да и луна в этот момент спряталась за тучей. Они сгрудились теснее.

– Вы отдаете себе отчет, что обычно это так и начинается, – пробормотала Хюмейра. – Я имею в виду, в фильмах. Кто-то уходит от остальных, и его жестоко убивают. Это случается всего в нескольких метрах от других, но они, разумеется, не знают об этом. Затем еще кто-то уходит – и снова погибает…

– Расслабься, мы не умрем, – успокоила ее Зейнаб-122.

Хюмейра, несмотря на принятое успокоительное, начинала нервничать, а вот Саботаж чувствовал себя и того хуже.

– А та выпивка, что она дала тебе… Может, попробуем по глотку?

Хюмейра засомневалась:

– Ты ведь знаешь: когда ты выпиваешь, это катастрофа.

– Но это в обычный день, а сегодня ночью особый случай. Девочки, я же рассказал вам про мужчин из моего рода. Конкретно этого места я не боюсь. А вот от мысли о смерти у меня кровь стынет в жилах.

– Может, тебе лучше косячок покурить? – услужливо предложила Джамиля.

– Нету больше. Как я пойду дальше в таком состоянии? И как буду раскапывать могилу?

Хюмейра и Зейнаб-122 переглянулись. Джамиля пожала плечами.

– Отлично, – сказала Хюмейра. – Если честно, мне и самой нужно глотнуть.

Выхватив у нее фляжку, Саботаж сделал внушительный глоток. А потом еще один.

– Хватит, – проговорила Хюмейра и тоже немного глотнула; по ее горлу пронеслась огненная стрела. Поморщившись, Хюмейра наклонилась вперед. – Что… а-а-а… что это такое?

– Не знаю, но мне понравилось, – сказал Саботаж и выхватил фляжку, чтобы сделать еще один глоток.

Ему стало полегче, и он решил хлебнуть еще немного.

– Эй, хватит! – Хюмейра отняла у него фляжку и закрутила на ней крышку. – Это крепкая штука. Я никогда…

– Ладно, пошли! Нам сюда, – раздался голос из мрака.

Налан возвращалась к ним.

– Этот напиток… – проговорила Хюмейра, двигаясь ей навстречу. – Что это за отрава?

– А-а, ты попробовала? Это особенная штука. Ее называют «спиритус магнанимус». Польская водка. Бывает еще украинская, русская или словацкая. Мы спорим о том, кто придумал пахлаву – турки, ливанцы, сирийцы или греки… а у славян своя война – по поводу водки.

– Так это была водка? – с недоверием спросила Хюмейра.

– А то! – широко улыбнулась Налан. – Но это всем водкам водка. Девяносто семь процентов спирта. Эффективная и практичная. Зубные врачи дают такую своим пациентам, если собираются вырвать зуб. А хирурги используют ее во время операций. И духи тоже из нее делают. Но в Польше такую пьют на похоронах – поминают мертвых. А потому я подумала, что она нам сгодится.

– Ты притащила убойную водку на кладбище?! – покачав головой, ужаснулась Зейнаб-122.

– Ну, от тебя-то я не ждала одобрения, – с обидой ответила Налан.

– Тебе удалось найти могилу Лейлы? – спросила Джамиля, меняя тему, чтобы снять напряжение.

– Да-да! Она на другой стороне. Все готовы?

Не дожидаясь ответа, Ностальгия Налан направила свой фонарик на тропинку слева от них и пошла по ней, так и не заметив странной улыбки, которая появилась на лице у Саботажа, и блеска, возникшего у него в глазах.

Людям свойственно ошибаться

В итоге они дошли. Склонившись друг к другу, они пристально всматривались в одну из могил, как будто она представляла собой ребус, который необходимо решить. Как и на большинстве прочих могил, на этой тоже торчал лишь номер. На надгробии не было написано ни «Текила», ни «Лейла». Да и надгробия-то не было. И ухоженного участка земли с аккуратным рядом цветов тоже не было. Ей досталась всего-навсего деревянная доска с небрежными каракулями какого-то кладбищенского служащего.

Они вспугнули ящерицу, которая выскочила из-под камня и, рванув в другое укрытие, исчезла в зарослях кустарника где-то впереди. Понизив голос до шепота, Хюмейра спросила:

– Это здесь похоронена Лейлочка?

В спокойствии Налан сквозило напряжение.

– Да, давайте копать.

– Не так быстро, – подняла руку Зейнаб-122. – Сначала нужно помолиться. Нельзя эксгумировать тело без определенного ритуала.

– Прекрасно, – ответила Налан. – Только поскорее, пожалуйста. Нам нужно торопиться.

Из своей сумки Зейнаб-122 достала баночку с приготовленной заранее смесью – каменная соль, розовая вода, сандаловая паста, семена кардамона и камфара – и обрызгала ею могилу. Закрыв глаза и подняв руки ладонями вверх, она прочитала суру «Аль-Фатиха». Хюмейра подхватила. Саботаж, у которого закружилась голова, вынужден был сесть и только так смог молиться. Джамиля трижды перекрестилась, беззвучно шевеля губами.

Воцарившаяся после тишина была пронизана печалью.

– Ладно, пора пошевеливаться, – сказала Налан.

Навалившись на лопату всем своим весом и поставив ногу на упор, Налан загнала ее глубоко в землю – полотно ушло внутрь полностью. До этого она волновалась, что земля может промерзнуть, но она оказалась достаточно мягкой и влажной, и Налан быстро принялась за работу, войдя в определенный ритм. Вскоре ее затянуло знакомое и такое успокаивающее ощущение почвы, ее аромат.

В сознании Налан всплыла одна картина. Она вспомнила, как увидела Лейлу впервые. Сначала она была всего-навсего очередным лицом в окне борделя: от ее дыхания чуть запотело стекло. Она двигалась со спокойной грацией, которая совершенно не соответствовала обстановке. С длинными, падавшими на плечи волосами и большими темными выразительными глазами Лейла напоминала женщину с монеты, которую Налан нашла однажды, когда вспахивала поле. Как и у византийской императрицы, в лице Лейлы было нечто неуловимое, бросающее вызов времени и месту. Налан вспомнила их доверительные беседы в буречной.

– Ты никогда не думала, что с ней стало? – ни с того ни с сего однажды спросила Лейла. – С твоей молодой невестой?.. Ты оставила ее в той комнате в одиночестве.

– Ну, я не сомневаюсь, что она вышла за кого-то еще. И наверняка у нее уже куча детей.

– Не в этом дело, дорогая моя. Ты же посылаешь мне открытки. Надо написать ей письмо. Объяснить, что произошло, и попросить прощения.

– Ты это серьезно? Меня заставили заключить этот фальшивый брак. Это бы меня убило. Я сбежала, чтобы спастись. Ты бы предпочла, чтобы я осталась и всю жизнь прожила во вранье?

– Вовсе нет. Нужно делать все возможное, чтобы исправить собственную жизнь, это необходимо для нас самих, но нужно делать это осторожно, чтобы попутно не сломать других.

– О боже!

Лейла смерила ее своим терпеливым мудрым взглядом.

– Ладно, хорошо… – Налан подняла руки вверх. – Я напишу своей дорогой женушке.

– Обещаешь?

Продолжая раскапывать могилу Лейлы, Налан невольно припоминала ту давно позабытую беседу. Она слышала голос Лейлы в своем сознании, а еще вспомнила, что так и не написала обещанного письма.



Саботаж стоял на краю могилы и наблюдал за Налан со смесью удивления и восхищения. Он никогда не умел работать руками: каждый раз, когда дома нужно было починить подтекающий кран или повесить какую-нибудь полку, они всегда звали соседа. В семье к Саботажу относились как к человеку, погруженному в скучную работу – цифры и налоги, хотя сам он предпочитал считать себя человеком творческим. Обделенный вниманием художник. Непризнанный ученый. Несостоявшийся талант. Он ни разу не признался Лейле, что завидовал Д/Али. А о чем еще он так и не сказал ей? В его сознании заплясали воспоминания – каждое было отдельным и особым кусочком мозаики под названием «Долгие отношения с Лейлой», картины, в которой было много неисправимых трещин и утраченных фрагментов.

Подгоняемая водкой, курсировавшей по его организму, кровь стучала у него в ушах. Он прикрыл глаза, стараясь отгородиться от этого звука. Он ждал. Поскольку это не помогло, Саботаж откинул голову назад, словно пытаясь найти успокоение в небе. Наверху он обнаружил нечто странное – и лицо его вытянулось. С поверхности луны на него кто-то смотрел. Кто-то удивительно знакомый. Он щурился, пока его глаза не превратились в щелки. Это было его собственное лицо! Кто-то взял и нарисовал его на луне! Саботаж был так потрясен, что ахнул – изумленно, громко и хрипло, как самовар, который вот-вот закипит. Он сжал рот и прикусил внутреннюю часть губы, чтобы справиться с самим собой, но у него ничего не получилось.

– Вы видели луну? Это я на ней! – воскликнул раскрасневшийся Саботаж.

Налан перестала копать:

– Что это с ним?

Саботаж закатил глаза:

– Что со мной? Да ничего такого! Почему ты все время предполагаешь, будто со мной что-то не то?

Налан резко ахнула и, бросив лопату, направилась к нему. Взяв его за плечи, она осмотрела его зрачки и заметила, что они расширились.

Налан тут же обернулась к остальным:

– Он что, выпил?

Хюмейра с трудом сглотнула:

– Ему было не по себе.

– Понятно. – Налан поджала губы. – И что же он пил?

– Твою… водку, – ответила Зейнаб-122.

– Что?! Вы с ума сошли, что ли? Даже я с ней очень осторожна. Кто теперь будет с ним возиться?

– Я, – отозвался Саботаж. – Я сам справлюсь!

Налан снова схватила лопату:

– Только держите его подальше от меня. Я не шучу!

– Иди сюда, ко мне, – позвала Хюмейра, ласково притягивая к себе Саботажа.

Саботаж вздохнул устало и раздраженно. И снова его охватило до боли знакомое чувство, что его не понимают самые близкие люди. Он не особенно ценил слова, ожидая, что близкие смогут понять и его молчание. Когда ему приходилось говорить открыто, он часто делал намеки, когда требовалось признаться в чувствах, он маскировал их еще сильнее. Вероятно, все боятся смерти, но гораздо больше это делают те, кто всю жизнь притворялся и исполнял какой-то долг, кто всецело подчинялся нуждам и требованиям других людей. Теперь, достигнув возраста смерти отца, оставившего его маму одну-одинешеньку в провинциальном Ване со сплетнями соседей, Саботаж имел полное право задуматься о том, что́ останется после него, когда он тоже уйдет.

– Разве больше никто не видит меня на луне? – спросил Саботаж, раскачиваясь на пятках и колеблясь всем телом, словно рябь на воде.

– Тсс, дорогой мой! – попыталась унять его Хюмейра.

– Видели или нет?

– Да-да, – ответила Зейнаб-122. – Видели.

– А сейчас там ничего нет, – продолжал Саботаж; теперь его глаза смотрели вниз, а на лице отражалось отчаяние. – Раз – и нет. Именно это происходит, когда ты умираешь?

– Ты здесь, с нами.

Хюмейра открыла термос и предложила ему кофе.

Саботаж несколько раз глотнул, но не успокоился.

– Я говорил неправду, когда сказал, что это место меня не пугает. У меня от него мурашки по спине.

– И у меня, – тихо ответила Хюмейра. – Я храбрилась, когда мы только выезжали, но сейчас это прошло. Думаю, меня еще долго будут мучить кошмары.

Им было стыдно оттого, что никто не помогает Налан, но все четверо беспомощно стояли бок о бок и наблюдали, как комок за комком в сторону летит почва и как нарушаются те мало-мальские порядок и покой, что были здесь до них.



И вот могила раскопана. Саботаж и его подруги сбились в кучку у земляного холмика, они боялись заглянуть внутрь, в черную яму. Все еще боялись.

Налан, тяжело дыша, выбралась из углубления, которое раскопала, она была вся испачкана землей. Налан вытерла пот со лба, не подозревая, что размазывает по лицу грязь.

– Спасибо за помощь, гады ленивые! – сказала она.

Никто не ответил. Они боялись говорить. Согласиться на безумный план и запрыгнуть в грузовик – настоящее приключение, да и для Лейлы хорошо. Но теперь всех их внезапно сковал первобытный страх, данные ранее клятвы имели мало веса посреди ночи и в присутствии трупа.

– Вперед. Давайте вынем ее оттуда. – Налан направила свет фонаря в могилу.

Он выхватил несколько древесных корней, извивавшихся, словно змеи. На дне могилы виднелся саван, усеянный комками земли.

– Как так – почему без гроба? – спросила Джамиля, когда осмелилась сделать шаг вперед и посмотреть вниз.

– Гроб – это христианское, – покачала головой Зейнаб-122. – Мусульмане хоронят своих мертвых в простом саване. И ничего больше. В смерти все равны. А как народ поступает у тебя на родине?

– Я никогда раньше не видела покойника, – призналась Джамиля запинающимся голосом. – Только маму. Она была христианкой, но перешла в ислам, когда вышла замуж… хотя… о ее похоронах много спорили. Папа хотел, чтобы хоронили по исламскому обычаю, а тетя – по христианскому. Они поссорились. Отвратительная история.

Зейнаб-122 кивнула, и печаль окутала ее, словно плащ. Для нее религия всегда была источником надежды, стойкости и любви. Неким лифтом, поднимавшим ее из темного подвала на свет духовности. Ей было больно от мысли, что этот же лифт способен, напротив, опустить других людей на самый низ. Учения, которые согревали ей сердце и сближали с человечеством, вне зависимости от убеждений, цвета кожи или национальности, можно интерпретировать так, что они послужат разобщению, смятению и раздору между людьми, посеют семена враждебности и приведут к кровопролитию. Если в один прекрасный день Бог призовет ее и разрешит побыть немного в Его присутствии, она непременно задаст Ему один простой вопрос: «Почему Ты так часто позволяешь людям не понимать Себя, мой прекрасный милосердный Бог?»

Ее взгляд медленно скользнул вниз. Зрелище заставило ее резко прекратить размышления.

– На саване Лейлы должны быть деревянные доски, – сказала она. – Почему ее тело не защищено?

– Полагаю, могильщикам было безразлично. – Налан отряхнула ладони и обратилась к Зейнаб-122: – Ладно, прыгай вниз!

– Что? Я?

– Мне нужно быть здесь, чтобы тянуть веревку. Кому-то нужно спрыгнуть туда. Ты ниже всех.

– Вот именно. Мне туда нельзя. Если я прыгну, то оттуда уже не выберусь.

Налан обдумала это. Потом посмотрела на Хюмейру – слишком полная, на Саботажа – слишком пьян, и наконец на Джамилю – слишком слабенькая.

– Ладно, полезу сама, – вздохнула она. – Думаю, я уже привыкла.

Отложив лопату, Налан слегка приблизилась и заглянула в могилу. В груди поднялась волна печали. Там лежала ее лучшая подруга, та, с кем она провела больше двух десятков лет своей жизни – хорошие времена, плохие времена и самые ужасные.

– Ладно, мы поступим так, – объявила Налан. – Я сползу вниз, вы бросите мне веревку, и я обвяжу ею Лейлу. На счет «три» вы поднимете ее, хорошо?

– Поняли, – прохрипела Хюмейра.

– А как мы будем тянуть? Дайте поглядеть, – проговорил Саботаж и, прежде чем его успели остановить, подобрался к могиле.

Под действием забойной водки его обычно бледная кожа раскраснелась до оттенка, напоминавшего доску мясника. Он обильно потел, несмотря на то что уже снял куртку. Саботаж вытянул шею, прищурившись, посмотрел в могилу. И побледнел.

Несколько минут назад он видел свое лицо на луне. Это его потрясло. А теперь он увидел призрачный отпечаток собственного лица внизу, на саване. Это намеки Смерти. Возможно, его друзья не понимают, но он знал: ангел Азраэль говорил ему, что он следующий. У него закружилась голова. Его начало подташнивать, и он, почти ничего не соображая, качнулся вперед и потерял равновесие. Ноги у него подогнулись, заскользили, и Саботаж рухнул прямо в могилу.

Это случилось так быстро, что другие не успели среагировать, кроме Джамили; у нее вырвался крик.

– Ты только посмотри на себя! – Широко расставив ноги и уперев руки в боки, Налан изучала положение, в которое попал Саботаж. – Как можно быть таким беспечным?

– О господи, ты в порядке? – Хюмейра осторожно заглянула внутрь могилы.

Саботаж стоял в яме без движения – и только подбородок у него подрагивал.

– Ты там жив? – спросила Налан.

Снова обретя дар речи, Саботаж начал запинаться:

– Мне кажется… думаю… я в могиле.

– Да, я вижу, – отозвалась Налан.

– Не паникуй, дорогой мой, – сказала Зейнаб-122. – Подумай об этом иначе. Ты лицом к лицу со своими страхами, а это хорошо.

– Вытащите меня. Пожалуйста! – Саботажу было не до советов.

Осторожно, чтобы не наступить на саван, он метнулся в сторону, но тут же рванулся назад, опасаясь неких невидимых существ во мраке могилы.

– Ну же, Налан, помоги ему! – попросила Хюмейра.

Налан выразительно пожала плечами:

– С чего бы это? Возможно, ему стоит остаться внизу и запомнить этот урок.

– Что она сказала? – В горле у Саботажа булькало так, словно там действительно что-то застряло.

– Она тебя дразнит, – вмешалась Джамиля. – Мы тебя спасем.

– Правда, не волнуйся, – подхватила Зейнаб-122. – Я научу тебя молитве, которая помогает…

Дыхание Саботажа участилось. На фоне темных стенок могилы его лицо приобрело какой-то призрачный оттенок. Он положил руку на сердце.

– Ах, боже мой! – воскликнула Хюмейра. – Мне кажется, у него сердечный приступ, как у его отца! Давайте что-нибудь делать, быстро!

– Ладно, хорошо, – вздохнула Налан.

Как только она спрыгнула в яму и оказалась возле него, Саботаж тут же обхватил ее руками. Он ни разу в жизни не был так рад ее видеть.

– Э-э… ты не мог бы убрать руки? Я не способна сдвинуться с места.

Саботаж неохотно ослабил хватку. В жизни его то и дело отчитывали и опускали: дома – сильная и любящая, но строгая мама, в школе – учителя, в армии – начальники, в офисе – почти все. Годы запугивания задавили его душу: там, где должно было расцветать мужество, осталась какая-то каша.

Пожалев о своем тоне, Налан нагнулась и сплела руки:

– Давай выбирайся!

– Ты уверена? Я не хочу, чтобы тебе было больно.

– Об этом не волнуйся, милый мой. Вылезай.

Саботаж поставил ногу на руки Налан и уперся коленом в ее плечо, а затем поставил другую ногу ей на голову и стал выбираться из ямы. Хюмейра с небольшой помощью Зейнаб-122 и Джамили потянулась и вытащила его наружу.

– Спасибо тебе, Аллах! – воскликнул Саботаж, оказавшись наверху.

– Ага, я трудилась, а благодарят Аллаха, – проворчала из ямы Налан.

– Спасибо тебе, Налан, – сказал Саботаж.

– Пожалуйста. А теперь, прошу вас, киньте мне веревку!

Они кинули. Схватив ее, Налан обвязала веревку вокруг тела:

– Тащите!

Поначалу труп не двигался с места. Видимо, ему было удобнее как есть. Затем дюйм за дюймом друзьям удалось поднять его. Когда он был уже достаточно высоко, Хюмейра и Зейнаб-122 очень осторожно положили его на землю – настолько бережно, насколько это было возможно.

В конце концов Налан выбралась из ямы, вся покрытая царапинами и ранками:

– Уф! Я устала.

Но ее никто не услышал. Все смотрели на саван округленными от изумления глазами. Пока тело поднимали вверх, часть ткани оборвалась, и теперь из-под савана виднелась часть лица.

– У него борода, – сказал Саботаж.

Зейнаб-122 в ужасе подняла глаза на Налан: до нее дошла правда.

– Аллах, будь милосерден к нам! Мы раскопали не ту могилу!