– Не смейте так со мной разговаривать! Иначе я… – Хозяйка осеклась, беспомощно озираясь по сторонам.
Супруг ее, по всей вероятности, по-прежнему находился на террасе.
– Еще одно тупое слово – и, клянусь Богом, ты об этом пожалеешь!
Металлический лязг спускового крючка. Второй раз в жизни Пери видела пистолет так близко. В отличие от того, что нашли при обыске у ее брата Умута, пистолеты налетчиков вовсе не казались безобидными.
– Мышка, ты где? – донеслось из трубки.
Пери не ответила, боясь выдать себя. Безмолвная, как туман над Босфором, она нажала кнопку отбоя.
Бокал шерри
Оксфорд, 2002 год
Квартира ректора находилась в главном здании колледжа, построенном еще в XV веке. Подойдя к входу, Азур нажал кнопку звонка. Через несколько минут черная полированная дверь распахнулась, и пожилой смотритель провел его в просторный холл.
– Прошу вас за мной, профессор.
Вслед за смотрителем Азур поднялся по дубовой лестнице елизаветинских времен и оказался на обшитой панелями галерее, ведущей в кабинет ректора.
Ректор сидел за письменным столом и перебирал бумаги. Самые неотложные он складывал в белый лоток, важные, но не срочные – в коричневый, все остальные – в желтый. Он занимался этим каждый раз, когда готовился к встрече, которой предпочел бы избежать. Необходимо было привести в порядок мысли – разговор предстоял нелегкий. Закончив с бумагами, он начал наводить порядок на столе. Липкие листочки для заметок, степлер, перламутровый нож с серебряной ручкой для разрезания конвертов – все по своим местам. Безупречно отточенные карандаши он бережно собрал в цилиндрическую кожаную карандашницу, подарок дочери.
Резкий стук в дверь вывел его из задумчивости.
– Входите, пожалуйста.
В кабинет вошел Азур. Он был в щегольском бархатном пиджаке темно-красного цвета, под которым виднелась водолазка чуть более светлого оттенка. Волосы, по обыкновению, пребывали в умышленном беспорядке.
– Доброе утро, Лео. Давно не встречались.
– Рад тебя видеть, Азур, – сказал ректор приветливо, хотя голос звучал немного напряженно. – В самом деле давно. Я как раз собирался выпить чая. Может, составишь компанию? Или лучше… который сейчас час… по бокальчику шерри?
Азур никак не мог привыкнуть к привычке оксфордских преподавателей пить шерри по утрам, но чувствовал, что в это утро немного алкоголя будет кстати и для него, и для ректора.
– Конечно. Почему нет?
Через несколько секунд появился другой смотритель, еще более древний, чем первый, – с каменным выражением лица и сгорбленной за долгие годы службы спиной. Он казался такой же неотъемлемой частью колледжа, как старинные портреты на стенах и готические дубовые стулья у окна, и едва ли кто-нибудь мог припомнить время, когда его здесь не было.
Они молча наблюдали, как смотритель ставит на стол поднос с серебряным графином, хрустальными бокалами и блюдом с соленым миндалем, как удручающе медленно наливает шерри трясущейся рукой, спрятав вторую руку за спину.
– Прочел твое недавнее интервью в «Таймс», – сказал ректор, когда они остались одни. – Просто отлично.
– Спасибо, Лео.
Повисло неловкое молчание.
– Ты знаешь, как высоко я тебя ценю, – наконец заговорил ректор. – Нам очень повезло, что ты с нами. И я очень любил Аниссу.
– Спасибо, но ты ведь пригласил меня не затем, чтобы поговорить о моей покойной жене. Я знаю тебя достаточно давно и вижу, когда ты чем-то огорчен. Рассказывай, что стряслось.
Ректор принялся сосредоточенно перебирать пачки стикеров на столе, которые он перед этим скрупулезно разложил по цветам – розовые к розовым, желтые к желтым, оранжевые к оранжевым.
– На тебя поступают жалобы, – пробормотал он, не поднимая глаз.
Азур пристально смотрел на своего собеседника. Седина на висках, глубокие морщины на лбу, нервно подергивающиеся уголки рта. Финансовый чиновник до мозга костей – каким он был, таким и остался.
– Можешь не деликатничать, – сказал Азур.
– Я и не собирался, не надейся. Тебя часто критикуют из-за твоих взглядов и твоих методов преподавания… То есть ты, конечно, очень популярен, но далеко не у всех, и тебе это хорошо известно… Я, со своей стороны, всегда поддерживал тебя.
– Знаю, – с невозмутимым видом проронил Азур.
Ректор уже возвел на своем столе небольшую башню из стикеров.
– Да, я всегда становился на твою сторону, потому что верил в твою профессиональную добросовестность, уважал твою преданность науке и объективность. – Ректор тяжело вздохнул. – Объясни, ради бога, зачем ты настраиваешь против себя людей?
Ректор устал от устных и письменных жалоб заплаканных студентов-бакалавров, в которых они обвиняли профессора Азура в том, что он применяет слишком жесткие методы, публично унижает студентов, давит на них, выставляет на посмешище их слабые стороны, намеренно идет на конфликт, оскорбляет их.
– Студенты жалуются, что ты их оскорбляешь, – сказал он вслух.
– Они не должны чувствовать себя оскорбленными по всякому поводу, – заявил Азур. – У нас здесь университет, а не детский сад. Пора повзрослеть. Никто не будет с ними нянчиться и менять им памперсы всю жизнь. Надо научиться отражать удары. Их будет немало.
– Согласен, но это не твоя работа.
– Я так не думаю.
– Твоя работа – преподавать философию.
– Вот именно!
– По учебникам.
– Философию жизни.
Ректор в очередной раз издал тяжкий вздох.
– Так не может больше продолжаться. Жалоб слишком много. – Он вдруг резким движением разрушил башню из стикеров. – К тому же есть еще одно обстоятельство… важное.
– Какое же?
– Студентки.
Слово повисло в воздухе, не желая растворяться.
– К нам поступили сведения, что ты… что твои отношения с некоторыми студентками выходят за рамки академических…
– Разве это кого-нибудь касается? До тех пор, пока я никого не принуждаю… или не принуждают меня.
– Довольно шаткая позиция с этической точки зрения, – покачал головой ректор.
– Скажи, речь идет о Ширин? Ты же знаешь, она больше не моя студентка.
– Гм… Нет, мне называли другое имя.
Азур удивленно вскинул бровь:
– Какое?
– Одной турецкой студентки. И она как раз посещает твой семинар. – Ректор наконец поднял на Азура усталые глаза. – Прошлой ночью она пыталась покончить с собой.
Азур побледнел:
– Пери! Господи боже! Она жива?
– Да, жива… благодаря своей молодости. Она приняла большую дозу парацетамола. Хорошо, печень оказалась выносливая.
– Поверить не могу.
Азур сгорбился на стуле, растерянный и вмиг утративший всю свою уверенность.
– Слухи о том, что ты… закрутил с ней роман, а потом… бросил, – это правда? – с трудом подбирая слова, спросил ректор.
Азур вздрогнул, как от удара:
– Это она так сказала?
– Ну, в общем-то, нет. Девушка пока не может говорить. Один из твоих бывших студентов. Трой. Помнишь такого? Угрожал все рассказать прессе. Похоже, настроен весьма серьезно. У меня тут его заявление.
– Можно взглянуть?
– Боюсь, что нет. Его необходимо передать в комитет по этике.
– Уверяю тебя: между мной и Пери ничего не было. Тебе нужно просто спросить у нее. Она наверняка скажет правду.
– Послушай, Азур. Ты очень хороший преподаватель, но прежде всего ты сотрудник колледжа. Мы не можем допустить, чтобы наша репутация пострадала. К сожалению, за эти годы ты нажил себе слишком много недоброжелателей… – Ректор сделал маленький глоток шерри. – Представляешь, что будет, если журналисты пронюхают об этой истории и набросятся на нее, как стая стервятников?
– И что ты предлагаешь?
– Ну… подумай о небольшом отпуске. Прекрати на время преподавать. Пусть все уляжется, комитет закончит свое расследование. Если девушка подтвердит, что тебя оклеветали, мы сочтем инцидент исчерпанным. Но до той поры мы должны сделать все, чтобы сохранить доброе имя колледжа.
Какое-то время Азур пристально смотрел на него, словно изучая.
– Лео, ты знаешь меня много лет, – наконец сказал он, поднимаясь. – Тебе известно, что я никогда не совершал аморальных поступков.
Ректор тоже встал:
– Послушай…
– Все обвинения Троя – чистейшая выдумка, поверь мне, – перебил Азур. – Как сказала Анаис Нин, «мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы сами».
– Ради бога, Азур, Анаис Нин не та писательница, которую следует цитировать в подобных обстоятельствах.
– Что ж, я подожду, когда Пери расскажет правду, – произнес Азур. – Бедная девочка, что она с собой сделала!
С этими словами он вышел из кабинета. Он прекрасно знал, что уволить его никто не сможет, если только он сам не решит уйти. И все же, хотя даже сейчас его не слишком волновало, что думают о нем другие люди, в глубине души он понимал: его присутствие здесь стало крайне нежелательным. В висках у него стучало, словно что-то, запертое внутри, отчаянно пыталось вырваться на свободу. Азур стремительно сбежал по лестнице, распахнул дверь и вышел на улицу, где по-прежнему шел дождь, зарядивший с самого утра.
В отсутствие Бога
Оксфорд, 2002 год
Очнувшись в палате больницы Джона Рэдклиффа, Пери не сразу поняла, где находится. Краски вокруг казались слишком яркими: белоснежные простыни на кроватях слишком безупречными, голубые покрывала слишком жизнерадостными. Серые тучи в окне напомнили ей о кусочках свинца, которые мать плавила, чтобы защитить дом от дурного глаза. В голове ее раздавался шепот, словно кто-то начитывал тщетные молитвы. Она попыталась снова закрыть глаза в надежде, что шепот утихнет, но ее соседке по палате, женщине лет шестидесяти, вдруг очень захотелось поговорить.
– Слава Богу, девочка, ты проснулась! Я уж думала, ты будешь спать вечно!
Не давая передышки ни себе, ни слушательнице, женщина выложила, что замужем уже сорок лет и попадает в эту больницу так часто, что знает по именам всех врачей и сестер. Ее голос наполнял комнату, как надуваемый воздушный шар, давя на уши Пери.
– А ты, детка, здесь в первый раз? Или уже приходилось бывать раньше?
Пери несколько раз сглотнула, пытаясь избавиться от отвратительного химического привкуса во рту. Говорить у нее не было сил, она лишь покачала головой, отвернулась к окну и натянула одеяло на голову. Воспоминания о вчерашнем дне вспыхивали у нее в памяти разрозненными кадрами. Что она натворила?
Она подумала об отце, и по щекам потекли слезы. Его слова эхом звучали у нее в голове. Ты у меня умница, доченька. Из всех моих детей только ты можешь стать по-настоящему образованным человеком. Образование спасет тебя и всю нашу горемычную семью. Только такие, как ты, молодые и энергичные, вытащат эту страну из болота отсталости. Любимая дочь, которую отправили в Оксфорд, чтобы она стала гордостью семьи Налбантоглу, принесла своим близким лишь позор и горе. Сама того не замечая, Пери плакала так громко и безутешно, что соседка, испугавшись за ее рассудок, нажала кнопку вызова медсестры. Через несколько минут Пери заставили проглотить ложку какой-то жидкости персикового цвета с неприятным запахом, но без всякого вкуса. После этого она зарылась лицом в подушку, ощущая, как веки наливаются тяжестью.
Но даже в полузабытьи она видела перед собой только одно лицо. Дитя Тумана. Где же он, ведь именно сейчас он ей так нужен. Существует он отдельно от нее или это лишь плод ее измученного чувством вины сознания?
* * *
На следующий день к Пери пришел психиатр, молодой врач с приветливой, открытой улыбкой. Он несколько раз повторил, что она не должна чувствовать себя одинокой. Им предстоит работать вместе. Он поможет ей стать архитектором своей собственной души, даст все необходимые инструменты, чтобы создать новую Пери. Да, каждый человек – это творец самого себя. У доктора была привычка слишком часто делать паузы и завершать каждую фразу одним и тем же вопросом: «Согласны?» Курс лечения, который предстоит пройти Пери, не ставит своей задачей полностью избавить ее от деструктивных мыслей, сказал он. Но она научится бороться с подобными мыслями и не позволять им верховодить собой. О тоске и унынии врач говорил как о плохой погоде. Мы не можем заставить дождь прекратиться, но мы знаем, как вести себя, чтобы не промокнуть до нитки.
– Да, вот еще что, – сказал доктор. – Через какое-то время, но не раньше, чем вы будете готовы к этому разговору, вам зададут несколько вопросов об одном из университетских профессоров. Его обвиняют в некорректном поведении по отношению к некоторым студентам, включая вас. Поступил ряд жалоб, которые сейчас расследуются. Если вы расскажете все, что вам известно, это поможет не только вам, но и другим студентам. Согласны?
По спине у Пери пробежал холодок. Значит, в ее неудавшемся самоубийстве обвиняют Азура. Пораженная этим известием, она не проронила ни слова.
Метасеквойя
Оксфорд, 2002 год
Утро того дня, когда ей предстояло отвечать на вопросы комитета по этике, Пери провела в Ботаническом саду, сразу за мостом Магдалены. Всякий раз, приходя сюда, она испытывала чувство полной гармонии с окружающим миром, словно возвращалась в заветный уголок, любимый с детства. Обычно она садилась на скамейку, сразу за которой росла шестифутовая метасеквойя, даже само название ее просто завораживало. Дерево, прежде известное лишь по ископаемым окаменелостям, совершенно случайно было найдено в какой-то далекой китайской долине. История ботанических открытий восхищала Пери, как волшебная сказка.
Подтянув колени к подбородку, она грелась под лучами ласкового солнца. Здесь, среди редких деревьев и растений, ее охватывал какой-то удивительный покой. Она прижала к щеке бумажный стаканчик с кофе, который принесла с собой. От него исходило тепло, как от прикосновения любящей руки.
В ушах ее звучал голос Ширин. Какого черта ты вечно чувствуешь себя несчастной, Мышка? Почему всегда ходишь с выражением мировой скорби на лице? Честное слово, можно подумать, тебе лет девяносто, не меньше. Когда ты наконец научишься радоваться жизни?
Азур, кстати, утверждал, что приблизиться к постижению «сущности Бога» человеку помогает не религия и не атеизм. Одиночество – вот единственный способ хоть что-то понять о Боге. Поэтому всем атеистам и поборникам религии неплохо бы удалиться в пустыню и там, в отшельничестве, предаться размышлениям. Пока человек находится среди себе подобных, он чаще общается с дьяволом, чем с Богом, заявлял Азур. Разумеется, это была шутка. Впрочем, когда дело касалось Азура, трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.
Да, сегодня она засвидетельствует, что профессор не имеет никакого отношения к ее неудавшемуся самоубийству. Она обязана это сделать. Хотя, конечно, именно он – одна из причин ее тоски. Безответная любовь вряд ли способна прибавить человеку жизнерадостности. Но Азур не виноват, что она в него влюбилась. К тому же она ему благодарна. С его помощью в ее сознании открылись новые пласты, прежде неведомые ей самой. Он ожидал, нет, даже требовал, чтобы его ученики отбросили все стереотипы и предубеждения, навязанные взрастившей их средой и возникшие у них как следствие собственного жизненного опыта. Для нее и для многих других он стал не просто университетским профессором, а учителем в более глубоком смысле этого слова. Ему удалось стряхнуть с нее апатию, пробудить в ней жажду познания, заставить мыслить. К его семинарам она готовилась с бо́льшим рвением, чем к любым другим занятиям. Он научил ее чувствовать поэзию мудрости и мудрость поэзии. Ко всем своим студентам он относился одинаково, независимо от их взглядов и убеждений. Если профессор Азур и почитал что-либо как святыню, то только знание.
Она обожала смотреть, как предзакатные лучи солнца золотят его волосы, как вспыхивают его глаза, когда он говорит о какой-нибудь любимой книге или философе. Обожала его страсть к преподаванию, которая порой проявлялась даже сильней, чем его воля. Многие преподаватели из года в год не отступали от одной и той же учебной программы, а он импровизировал на каждом новом занятии. В его вселенной не было места рутине, там все было непредсказуемо и неожиданно. Не случайно он так любил повторять слова Честертона: «На вид жизнь чуть более логична и правильна, чем она есть, разумность ее очевидна, бессвязность скрыта; ее непредсказуемость ждет своего часа».
И все же влюбленность не сделала ее слепой; ее отталкивала его надменность, его невероятно раздутая гордость, высокомерие, сквозившее в каждом его слове. До чужих тревог ему не было дела; общаясь со студентами, он прежде всего стремился доказать свое превосходство над ними и не останавливался перед тем, чтобы ранить их чувства.
Пери представляла себе, как Азур гладит Ширин по волосам, вот его рука уже ласкает ее шею… Нет, это просто невыносимо постоянно думать о том, как они разговаривают, смеются, как занимаются любовью. Но каждую ночь, едва голова касалась подушки, эти картины помимо ее воли снова и снова возникали перед глазами. И чем больше она думала о том, насколько близким он стал для Ширин, тем больнее ей было признавать его холодность и недоступность по отношению к ней. Лишь единственный раз, узнав о ее загадочном госте из потустороннего мира, он проявил к ней интерес и какое-то время видел в ней любопытный объект для изучения. Но так же, как испорченному ребенку надоедает каждая новая игрушка, уже скоро он охладел к очередному предмету своих исследований. Такая душевная скупость в сочетании с его страстной жаждой исследования отталкивала ее, наводя на мысль, что все его научные поиски – не что иное, как неуемное тщеславие. Она сама не смогла бы сказать, что угнетало ее сильнее: его тайный роман с Ширин или его нежелание отвечать на ее чувства. Он ворвался в ее жизнь, как ураган, сметающий все на своем пути. Да, именно так. А значит, в том, что с ней случилось, виноват именно он. И об этом она должна рассказать сегодня.
Узнав о ее попытке самоубийства, Ширин и Мона были потрясены. Они примчались сразу же, как только им разрешили навестить ее в больнице. Обе были растеряны и напуганы и, конечно же, хотели понять, почему она так поступила. Но Пери и сама не знала ответа на этот вопрос. Ширин умоляла ее заявить комитету, что Азур не имеет к этому никакого отношения. Просила спасти своего любимого профессора. А вот интересно, подумала Пери, Ширин действительно настолько уверена в честности своей дорогой Мышки или просто считает, что ею так легко манипулировать?
Будь справедлива, говорила она себе. Помни: твои чувства – это одно, а факты – совсем другое. Не позволяй эмоциям управлять тобой. Кстати, именно этому учил тебя Азур. Если говорить о его романе с Ширин – что ж, они взрослые люди, и никто никого не принуждал. А вот было ли желание Троя опорочить профессора абсолютно бескорыстным?
Как ни пыталась Пери найти ответы на мучившие ее вопросы, они только порождали новые, еще более сложные. Психиатр советовал ей не принимать серьезных решений, пока она не оправится полностью и не окрепнет. Но что она могла сделать, если обстоятельства складывались именно так, а не иначе? Растерянная, она чувствовала себя так, словно тонкий трос, державший ее на безопасном причале, вдруг лопнул и она оказалась одна посреди океана, совершенно не представляя, в какую сторону плыть. Скоро ей придется предстать перед членами комитета. Что она скажет им? И о чем ее будут спрашивать? Сможет ли она связно ответить им на чужом языке, если даже сейчас едва успевает облечь в слова свои стремительно летящие мысли?
Пери взглянула на часы. Чувствуя, что сердце колотится так, словно хочет вырваться из груди, она встала со скамейки и пошла в сторону здания, где должна была решиться судьба доброго имени профессора Азура.
* * *
Азур сидел за столом, устремив взгляд в окно. Укрывшись в тиши своего кабинета, как в коконе, он старался не думать о предстоящем заседании комитета. Мысль о том, что любившие его люди могут пострадать, угнетала его. Он понимал, что Ширин наверняка начнут задавать бесцеремонные вопросы об их романе. Она, конечно же, попытается скрыть правду, чтобы не подставить его под удар. И совершенно напрасно, так как он уже принял решение рассказать обо всем без утайки. Ему нечего скрывать. Ничего дурного он не совершал.
Трой тоже даст показания. Обрушит на комитет потоки лжи, которые искренне считает правдой. Ему никогда не нравился этот парень. Скользкий как угорь. Хорошо, что он выгнал его со своего семинара. Сколько раз за все эти годы он слышал рассказы о профессорах и студентах, скрещивающих шпаги в спорах о политике, истории, да мало ли о чем еще. Что до него, то расхождение во мнениях как таковое раздражало его крайне редко. Каждый год в число его студентов обязательно попадали несколько горячих голов, стремящихся во что бы то ни стало проявить свой ум, исключительность и превосходство над другими. Само такое рвение он не считал зазорным. Однако способы, которые выбрал для достижения этой цели Трой, сразу же оттолкнули его. Заносчивый и надменный, Трой со всеми разговаривал свысока, высмеивал тех, кто был с ним не согласен, придумывал своим товарищам обидные прозвища, преследовал их после занятий, изводя нескончаемыми разговорами о своем отношении к Богу. Поначалу Азур думал, что подобное поведение только подстегнет других участников семинара формулировать свои мысли более четко, однако уже вскоре стало ясно, что в присутствии Троя почти все чувствуют себя уязвленными и боятся произнести хоть слово. Тогда он запретил молодому человеку ходить на его занятия, тем самым нажив себе опасного врага, который не упустит случая отомстить.
Азур не сомневался, что его недоброжелатели, коих было предостаточно, уже потирают руки в предвкушении громкого скандала с его участием. Кто-то в открытую говорит, что будет только рад его увольнению. Увы, такие люди просто не понимают, что радоваться несчастью других так же нелепо, как ожидать, что к тебе придет чувство сытости, если кто-то рядом страдает от голода.
Но есть еще Пери… красивая, хрупкая, робкая, вечно недовольная собой Пери. Что скажет она? Впрочем, насчет этого вряд ли стоит волноваться. Как ни верти, все обвинения, связанные с Пери, абсолютно беспочвенны. Разумеется, она не станет возводить на него напраслину. Она даст объективные показания, если не в его пользу, то в пользу истины, что при данных обстоятельствах одно и то же.
Азур выставил вперед ладони, словно это были чаши весов, на которых лежат все за и против. Итак, против него: излишнее давление, которое он оказывал на студентов, вследствие чего самые обидчивые из них могли счесть себя оскорбленными, его манера вынуждать участников семинара давать волю эмоциям на глазах у всех, что могло сказаться на их душевном состоянии, и, конечно же, его роман с неотразимой Ширин. За него: долгие годы преподавания и исследовательской работы, значительный вклад в научную жизнь университета, множество написанных им статей и книг. Да, и еще тот факт, что Ширин ко времени начала их романа уже не была его студенткой. Так что повесить на него ярлык аморальности будет не так просто.
Несмотря на все усилия Троя и его союзников, их обвинения рассыплются, как замок из песка.
Он всегда считал, что схватку выигрывает лишь тот, кто знает, как держать удар. Но, несмотря на это, он понимал, насколько был самонадеян. Он пытался говорить о Боге на языке, понятном если не всем, то хотя бы тем, кто стремится к пониманию. Пытался увидеть в Боге не туманное нечто, не идола, не грозного судью, не старца на облаке, а некую идею, объединяющую всех живущих на земле, загадку для всего человечества. Хотел избавиться от гнета закоснелых ярлыков и догм, мешающих постижению Бога, и перенести Его поиски в некую нейтральную область, где все, включая атеистов и противников монотеизма, смогут найти почву для дискуссии. И в самом деле, почему Бог не может стать обычным предметом для изучения? Именно для этого он и создавал свой семинар. Ведь если, как утверждал Хафиз, каждая душа на земле воплощает собой образ Бога, то почему бы не собрать в одном месте совершенно не схожих между собой людей, не заставить их просто посмотреть друг другу в глаза и найти в себе мужество всего лишь понять отношение к Богу другого человека? Да, он признает, что порой был требователен и резок. Да, он действительно относился к своему семинару как к научной лаборатории. Но все это он делал ради высокой цели.
А студенты… Ну что ж, обделенные знаниями, они все же имеют немало преимуществ. Они юны, скоры в суждениях и эгоцентричны до мозга костей. Им никогда не приходит в голову, что у их учителей тоже есть своя жизнь, свои тайны, свои радости и печали. Чтобы достичь небес, он строил вместе с ними новую Вавилонскую башню. Они так и не стали лучше понимать друг друга. Он проиграл.
Проводить так много времени с Пери тоже не стоило. Это была его большая ошибка. Да, его действительно очень заинтересовало то, что у такой тихой, замкнутой девушки есть некая скрытая от всех жизнь, имеющая отношение, по ее словам, к «эзотерике». Именно у Пери, больше чем у кого-либо из его семинара, был свой спор с Богом, и это тоже не могло не привлечь его внимания. Да, он проводил с ней много времени вне занятий, даже когда понял – а это было ясно и слепому, – что девушка к нему неравнодушна. Она была слишком юной. Слишком наивной. Слишком закрытой. Ему следовало быть осторожнее, но осторожность не по его части.
Сам Азур вырос не в религиозной семье. Отец его был состоятельным английским предпринимателем, который чувствовал себя тем несчастнее, чем больше процветал его бизнес. Его мать, талантливая, но несостоявшаяся чилийская пианистка, всю жизнь таила обиду на судьбу, отказавшую ей в успехе, которого она, по ее мнению, заслуживала. Когда Азур родился, семья жила на Кубе, в Гаване, куда отца привели дела. Отец любил рассказывать, что когда-то охотился на акул вместе с Эрнестом Хемингуэем, хотя, кроме нескольких фотографий и коротеньких записок, никаких других свидетельств этой невероятной дружбы не сохранилось. Вопреки всем надеждам и ожиданиям родных, юный Азур выбрал своим призванием философию. Однако чтобы не огорчать родителей, он согласился поступить на экономический факультет Гарварда.
На последнем курсе университета его жизнь круто изменилась, когда он начал посещать лекции одного крупного специалиста по Ближнему Востоку. Профессор Назим, как никто другой, раздвинул горизонты молодого Азура. Выходец из семьи алжирских берберов, он открыл ему иные культуры, таящие в себе множество неразрешимых вопросов и волнующих перспектив. Благодаря профессору Азур познакомился с произведениями великих мистиков – Ибн Араби, Майстера Экхарта, Руми, Ицхака Лурии, Фаридуддина Аттара с его «Беседой птиц» и, конечно, Хафиза, которого полюбил всей душой.
Однажды Азур навестил профессора Назима в его бостонском доме. Там он познакомился с его младшей дочерью Аниссой. Ее огромные карие глаза, темные кудри, а главное, ее жизнерадостность никого не оставляли равнодушным. Они говорили обо всем: о книгах, о музыке, о политике. Девушка призналась, что мечтает жить отдельно от родителей.
– Только я обязательно должна видеть воду, где бы ни жила, – сказала она.
Азура пригласили остаться к обеду. Разумеется, еда была превосходной, и все блюда оказались для него в новинку, но больше всего его очаровала удивительная атмосфера за столом, их легкий непринужденный смех, тихие арабские мелодии, льющиеся из музыкального центра. Темные глаза Аниссы смотрели на него, поблескивая в свете свечей. Внезапно Азур ощутил острое желание стать в этой семье своим. Как разительно отличались живость и непосредственность этих людей, их ненатужная веселость от той сдержанной вежливости, к которой он привык дома. Он чувствовал, что влюблен, только вот не знал в кого – в Аниссу или в ее семью.
Меньше чем через два месяца они поженились.
Уже вскоре молодые супруги поняли, что ужиться друг с другом им будет непросто. Анисса привыкла считаться лишь с собственными желаниями. Она была невероятно властной и патологически ревнивой, к тому же то и дело впадала в истерики, часто по самым глупейшим поводам. Выяснилось, что она с подросткового возраста принимает успокоительные препараты.
У Аниссы была старшая сводная сестра Нур, дочь профессора от первого брака. Вдумчивая, деликатная, доброжелательная, она всегда сидела рядом, когда принимала участие в семейных обедах, внимательно слушая разговоры отца и Азура и время от времени задавая очень точные вопросы. Постепенно Азур стал смотреть на нее совсем другими глазами. На ее ласковую улыбку, ясный взгляд, тонкие изящные пальцы, острый ум. Она уважала его мнение, он платил ей тем же. До этого Азур никогда бы не подумал, что из уважения может родиться нечто большее.
В том же году, в конце лета, Азур и Нур переступили запретную черту. Уже скоро семья обо всем узнала. Профессор Назим, этот чудесный старик, позвал Азура в свой кабинет и с вздувшимися на шее синими венами долго кричал на него. Он обвинял своего молодого ученика в том, что тот, как шайтан, нарочно проник в его дом с единственной целью: разрушить его покой и с таким трудом заработанное доброе имя.
Азур и Анисса попытались спасти свой брак. Они решили покинуть Бостон и начать все сначала в Европе. «Твой позор не пойдет за нами, – сказала Анисса. – Он не сможет переплыть океан». Однако сама она никогда не переставала напоминать ему о его неверности, пусть не открыто – туманными намеками, едкими замечаниями. Она постоянно убеждала его, что никакие раскаяния не помогут ему исправить то, что он разрушил. Она словно упивалась изменой мужа, как если бы его грех давал ей моральное преимущество в их союзе, сознание собственной добродетельности, сладостное, как мед.
Они поселились в Оксфорде, в доме с окнами на реку. Анисса, казалось, быстро освоилась на новом месте, дела Азура тоже шли как нельзя лучше. Карьера его успешно развивалась, его жена стала желанной гостьей на светских вечерах. О том, какой непроглядный мрак снедает ее душу, никто из ее новых знакомых даже не догадывался. В хорошем настроении она впадала в эйфорию, в плохом – в депрессию. И в печали, и в радости Анисса всегда доходила до края.
Она исчезла, когда была на четвертом месяце беременности. Рано утром, когда над землей еще расстилался туман, она вышла из дому, направилась к реке и больше не вернулась. Ее тело обнаружили только через двадцать шесть дней, хотя водолазы много раз обыскивали дно реки. В «Оксфорд мейл» поместили небольшую заметку об этом несчастье, сопроводив ее фотографией Аниссы, где она была в свадебном платье и венке из весенних цветов. Азур так и не узнал, как газетчики добыли эту фотографию. Ее смерть полиция отнесла к разряду «необъяснимых». Никаких признаков убийства найдено не было. В конце концов коронер, ведущий расследование, принял решение о том, что смерть нельзя считать насильственной, и дело было закрыто, но слово «необъяснимое» с тех пор завладело Азуром.
Профессор Назим во всем обвинил зятя. Он считал, что неверность мужа стала причиной эмоциональной неустойчивости его дочери и ее внезапного исчезновения. Семья Аниссы так и не простила Азура, как и он в глубине души не простил себя. Может, поэтому он так болезненно относился к извинениям. Его бесило, когда люди извиняются за разные пустяки, в то время как в жизни столько по-настоящему серьезных поводов попросить прощения, но никто этого не делает. Между свободомыслием, взрастившим его, и жаждущей справедливости верой профессора Назима он выкроил уголок для себя. Отныне он будет учить необъяснимому. Будет учить постижению Бога.
* * *
Когда Пери уже подходила к зданию, где должно было состояться заседание комитета, утренний ветер наконец смилостивился и почти стих. Она шла словно во сне; ноги казались чужими и плохо слушались. Солнце зашло за облако, где-то в вышине летали стрижи. У нее вдруг появилось чувство, что с тех пор, как она вышла из Ботанического сада, покинув живительную тень старой метасеквойи, укрывавшей ее, в природе сменилось время года и мир вокруг стал совершенно иным.
Издалека она увидела, как перед входом нервно расхаживает Трой. На ступеньках, сложив руки на груди, сидела Ширин с опухшими от слез глазами. Оба с нетерпением ждали ее появления, и каждый надеялся перетянуть ее на свою сторону. А где-то в глубине здания находились люди с непроницаемыми лицами, уже готовые задать свои бесцеремонные вопросы.
Где же Азур? – пронеслось у нее в голове. Что он обо всем этом думает? Как бы ей хотелось, чтобы он был сейчас рядом. О, если бы хоть одна из ее фантазий вдруг стала реальностью, он взял бы ее за руку и они прошли бы мимо этих людей, равнодушные к их осуждающим взглядам, неуязвимые перед этой бедой, свалившейся на них как снег на голову. Если бы день сменился вдруг ночью, он стал бы говорить с ней о поэзии, философии, о парадоксе Бога, ветер уносил бы его слова, словно искорки от костра; одни в целом мире, они бы шли по спящему городу под этим безграничным небом, и ее голова склонилась бы к его плечу. Все, что их разделяло – разница в возрасте, положении, воспитавшей их среде, – растаяло бы в воздухе, как дым. Он бы наклонился к ней, поцеловал ее в губы и произнес ее имя как заклинание. Если бы только у нее хватило сил изгнать Ширин из его сердца. Ничего и никогда Пери не желала так истово.
Чувствуя, что ее знобит, Пери плотнее запахнула пальто. Если она скажет, что Азур ни в чем не виноват, а сказать так – моральный долг, может, он поймет, как дорог ей, и полюбит ее – хоть самую малость? Может быть… Но конечно же, в глубине души она понимала, что ее глупым фантазиям не суждено сбыться. Когда его честное имя будет восстановлено, он отпразднует это счастливое событие вместе с Ширин – она ведь всегда получает то, что хочет.
Медленно, словно у нее вдруг закончились силы, она остановилась. Разве сейчас, много лет спустя, она не осталась той самой девочкой, которая не позвала на помощь и молча смотрела, как задыхается ее брат? Все так же нерешительна, так же боится привлечь к себе внимание и не желает принимать ничью сторону. Больше всего на свете не хочет кого-нибудь огорчить и в результате огорчает всех. Несмотря на все попытки измениться, у нее так и не хватило сил исцелить себя от эмоционального паралича, поразившего ее душу. Она, Пери, Назпери, Роза, Мышка, вообще не будет давать показаний. Ни сейчас, ни потом. В этой жизни она лишь зритель – не актер. Это их проблемы. Их дурацкая пьеса. Она развернулась и пошла прочь, как будто на чаше весов лежала судьба какого-то совсем постороннего человека, а не того, кого она любила и желала, о ком грезила и о ком страдала.
И только спустя годы она поняла, что все же сыграла свою роль, а не отказалась от нее. В судьбе Азура ее роль была трагической. Предав любимого человека, она предала истину.
Платяной шкаф
Стамбул, 2016 год
В комнату вошел третий налетчик, пол-лица его закрывала бандана. Манера говорить выдавала в нем главаря. Вероятно, он ждал в саду, пока его подручные не проникнут в дом и не расчистят для него путь.
– Делайте, что велят, и никто не пострадает, – холодно и деловито отчеканил он, впрочем, без всякой злобы и раздражения. – Решать вам.
Пери почувствовала, как ее пробирает дрожь. Сердце бешено колотилось. Что же делать? Бежать, прятаться? Кто эти люди – обычные грабители, гангстеры мафии или террористы? И тех, и других, и третьих в Стамбуле теперь развелось предостаточно. Или это просто денежные разборки? Кто знает, сколько врагов и завистников нажил себе хозяин дома, сколачивая свой сомнительный капитал. Тот разговор на террасе говорил о многом. Да и страх на его лице был тогда отнюдь не наигранным. Согнувшись в три погибели в тесном коридоре между кухней и столовой, Пери уже хотела проскользнуть в кухонную дверь, но вовремя сообразила, что ее сразу заметят из столовой. Она сделала шаг назад и нащупала за спиной гладкую поверхность зеркала. Это была дверь стенного шкафа.
Когда Пери осторожно толкнула ее, дверь легко отъехала в сторону, открыв пальто, обувь, картонные коробки и зонтики. Недолго думая, она скользнула внутрь и быстро закрылась на магнитную защелку. Спина уткнулась в деревянную перекладину, и Пери нырнула вниз, сжавшись в комок. Она снова чувствовала себя испуганным ежом.
Через минуту или даже меньше кто-то подошел к дверям кухни с криком:
– Выходите отсюда! Все! Живо!
Они собирали всех слуг. Повара, его помощника, горничных, нанятых на один вечер. Пери слышала чьи-то торопливые шажки, тяжелую поступь ботинок по паркету, испуганный шепот.
Отключив звук, она быстро набрала эсэмэску матери.
Срочно позвони в полицию. Где я, ты знаешь.
– Черт! – прошептала она одними губами, вспомнив, что Сельма, скорее всего, уже легла спать и прочтет сообщение только утром.
Как хорошо, что Дениз уехала раньше и теперь в безопасности. Но здесь Аднан… Ее муж, самый близкий ее друг, ее поддержка и опора.
До нее донесся женский визг, сменившийся истерическим смехом. Похоже, это была подруга известного журналиста.
– Вы что, не знали об их приходе? – пронзительно кричала она. – А еще ясновидящим себя называет! Предскажите будущее моей заднице!
Обхватив колени руками, Пери замерла. Что же все-таки происходит? Хозяину дома пришло время платить по счетам? Или это просто совпадение, одна из тех трагических случайностей, в которых тщетно пытаются усмотреть какой-то тайный смысл. Она вспомнила камеры наблюдения и колючую проволоку над воротами. Все напрасно. Мир полон опасностей, они подстерегают нас на каждом шагу. Может быть, зло – это кара небесная за наши поступки или судьба просто забавляется с нами, даже не пытаясь быть справедливой? Но если миром правит случайность, зачем стараться стать лучше? Как можно искупить грехи прошлого, не изменив себя нынешнего? Она никому не делала плохого – только одному человеку, которого любила много лет назад и, наверное, любит до сих пор, скрывая это чувство в далеких тайниках души. Профессор Азур учил ее, что неуверенность – ценное качество. Но разве можно всю жизнь провести в сомнениях, которые не ведут никуда?
Чувствуя, что ее мутит, Пери набрала номер полиции. Трубку поднял дежурный и тут же начал забрасывать ее вопросами, произнося их таким суровым тоном, словно она была не свидетелем, а преступницей. Ей едва удалось вставить слово.
– Здесь вооруженные люди… – выговорила она как можно тише.
– Не слышу! – гаркнул полисмен. – Говорите громче!
Пери назвала адрес.
– Как вы там оказались? – спросил он.
– Я здесь в гостях, – прошептала она в отчаянии. – У них пистолеты…
– В какой части дома вы находитесь? – зачем-то осведомился полицейский, хотя ответ его явно не интересовал. Зато очень интересовало ее имя, адрес и род занятий. Совершенно бессмысленные вопросы. Она всегда считала себя образцовой гражданкой, но в государственной базе данных была всего лишь безликим набором цифр.
– Хорошо, мы вышлем бригаду, – наконец пообещал полицейский.
Она взглянула на телефон и поняла, что зарядки хватит на четверть часа, а то и меньше. Что произойдет за эти минуты? Ее обнаружат и будут держать в заложниках вместе с остальными? Их всех освободят или застрелят во время полицейской спецоперации? Да, вполне вероятно, что, когда батарея окончательно сядет, Тайная вечеря турецкой буржуазии завершится – благополучно или трагически. Жизнь часто несправедлива, но самая большая несправедливость в ней – смерть. И еще не известно, что легче принять: то, что за всем этим безумием кроется какой-то тайный умысел, которого никто никогда не узнает, или то, что никакой закономерности в этом нет, а значит, нет и справедливости.
Словно живя своей собственной жизнью, ее руки снова зашевелились, как щупальца осьминога. Втиснутая между обувными коробками и корзинами с одеждой, она сидела в темном шкафу в доме, где ее мужа и друзей держали в заложниках, и судорожно набирала номер, который ей дала Ширин.
Она звонила Азуру.
Бесчестье
Оксфорд, 2016 год
Каждый вечер в сумерках Азур выходил на прогулку. Проходил миль пять, а то и семь, шагая по давно протоптанным тропам, мимо древних лесов и пастбищ. Он всегда считал, что прогулки на свежем воздухе сами по себе способствуют прояснению ума, даже если у вас нет никакой определенной цели. Если он в чем-то по-настоящему убедился после стольких лет размышлений о человеческой природе, так это в ее пластичности. Люди, как хамелеоны, могут приспособиться к чему угодно, даже к стыду и бесчестью. Он знал это по собственному опыту. Он пережил стыд. Он пережил бесчестье. Если бы кто-нибудь в его юные годы сказал честолюбивому и уверенному в себе Азуру, который еще только начинал взбираться по социальной и карьерной лестнице, что, поднявшись слишком высоко к солнцу, можно опалить крылья и упасть на землю, он бы рассмеялся ему в лицо. Сказать по правде, молодой и бескомпромиссный, он, скорее всего, заявил бы, что предпочтет умереть, чем жить с запятнанной честью. И вот прошло уже больше десяти лет с того скандала, а он все еще на плаву, жив-здоров, хотя и набил шишек.
Четырнадцать лет назад его вынудили уйти с должности преподавателя. Связь с колледжем, когда-то его вторым домом, после той истории стала уже не такой прочной, но и не обрывалась совсем, как пуповина, которая больше не доставляет питательные вещества, но не может быть перерезана. Его не просили вернуться к преподаванию, а сам он об этом не заговаривал, чтобы не ставить в неловкое положение коллег и руководство. За эти годы он прочел о себе множество статей, но особенно запомнилась одна. В ней он обвинялся в мании величия, незаслуженно раздутом авторитете и в «фукольдианском сплаве власти и знаний, который разъедает юные неокрепшие умы, как проказа». Изобразив его как абсолютное зло, автор связал попытку самоубийства Пери с исчезновением Аниссы. «Вне всякого сомнения, этот человек приносит несчастье каждой молодой женщине, которую обольщает силой своего интеллекта». Пылкий слог и пугающая осведомленность автора статьи потрясли его и стали причиной ужасной депрессии, из которой он не мог выбраться очень долго. Уныние настолько поглотило его, что он уже с трудом мог вспомнить время, когда жизнь приносила ему радость. И все же он продолжал работать, понимая, что только новые книги могут внести смысл в его существование. Работа стала его спасением.
Он мог перебраться в Америку или в Австралию и все начать сначала. Но он предпочел остаться в Оксфорде. Теперь, когда ни административные, ни преподавательские обязанности больше не обременяли его, у него вдруг сразу появилась масса свободного времени, для того чтобы читать, заниматься наукой, писать. Отчасти благодаря этому, но еще и потому, что его душой владело какое-то новое, лихорадочное вдохновение, он начал выпускать одну книгу за другой. Каждая из них все эти годы продвигала его к славе и признанию, и его нынешнее положение вряд ли было бы достигнуто, останься он на своем прежнем посту. Что ж, возможно, Плутарх был прав. Судьба действительно ведет тех, кто хочет быть ведомым, тех же, кто постоянно сопротивляется, как он, потащат силой.
Азур по-прежнему жил в доме с эркерными окнами, из которых был виден лес. Выращивал в маленьком огороде овощи и пряные травы, общался только с самыми близкими старыми друзьями. Все так же любил готовить. Ему нравилась такая жизнь, спокойная и размеренная. За эти годы у него сменилось несколько возлюбленных, но его больше не волновало, имеет ли женщина, с которой он делит постель, какое-либо отношение к университету. Как это ни парадоксально, публичное бесчестье не только отнимает у человека его положение в обществе, но и освобождает его. Да, он был свободен, как птица, и почти так же беззаботен. Хотя птиц вряд ли можно назвать свободными, ведь они заложники своих инстинктов, да и забот у них тоже хватает.
Время от времени ему поступали звонки или электронные письма от журналистов с просьбами об интервью или от студентов, которые хотели написать курсовую по его книгам. Одних он принимал, другим отказывал, слушая исключительно свою интуицию. Вначале он решительно пресекал любые попытки проникнуть в его личное пространство, не сомневаясь, что, сколько бы времени ни прошло, всех в первую очередь будет интересовать тот скандал. И даже если в интервью журналист об этом не спросит, в самой статье обязательно упомянет, что еще хуже. Поэтому он долго отказывался от любых контактов с прессой. Однако подобная закрытость только еще больше подогревала интерес его читателей. У него была своя, преданная ему аудитория, не пропускавшая ни одной его строчки и разделявшая все его мысли. Как подметил кто-то из журналистов, среди опозоренных мыслителей всех времен он был самым уважаемым.
После смерти Спинозы он решил не заводить другую собаку. Однако судьба распорядилась иначе. В день его рождения у дверей дома появился двухмесячный щенок румынской овчарки с золотым бантом на ошейнике – подарок Ширин. Толстый, мохнатый увалень, белый с серыми пятнами пес отличался умом и спокойным нравом, как и все пастушьи породы, выведенные специально для гор. Азур счел, что его новый питомец достоин носить имя румынского философа, прославившегося своими мрачными взглядами на Бога, да и на все остальное тоже. К тому же это вполне соответствовало его нынешнему настроению. Так что на прогулках его теперь сопровождал Чоран.
* * *
В тот день на пороге его дома появилась Ширин, с огромным животом и полыхающими румянцем щеками. Беременность делает некоторых женщин похожими на святых, и Ширин относилась к их числу. Если только бывают святые грешники.
– Ты ведь придешь? Только не говори, что нет! Иначе я учиню здесь настоящий разгром! – заявила она, постукивая по столу ярко-зелеными ногтями.
Ширин достигла немалых успехов на научном поприще. После того скандала она перевелась в Принстон, откуда писала ему почти каждый день. Вернувшись, она стала преподавать в колледже, где когда-то училась сама. Все эти годы они оставались добрыми друзьями, несмотря на разницу в возрасте и укладе жизни. Возродить прежние отношения никто из них не пытался, и это было правильно, как он считал, хотя и грустно. Он чувствовал, что стареет.
– Послушай, это ужасный человек. Расист. Гомофоб. Исламофоб. Бедную Мону удар бы хватил. Стыд ему неведом. Утверждает, что его устами говорит сам Бог.
– Распространенное явление, – улыбнулся Азур. – Я к таким привык.
– А я нет! – вздохнула Ширин. – Ну пожалуйста, приходи!
– Милая, но чем я могу помочь? – пожал плечами Азур. – Неужели ты думаешь, мое присутствие что-то изменит, тем более для него? Я ведь теперь кто-то вроде изгоя, ходячий позор. К тому же я больше не принимаю участия в спорах о Боге.
– А вот в это я никогда не поверю, – покачала головой Ширин. – Приходи, умоляю.
После ее ухода он налил себе чая и сел за кухонный стол. Солнечный луч, пробиваясь сквозь листву росшего за окном платана, бросал на его лицо кружевную тень, подчеркивая точеные черты. Перед ним лежала местная газета, развернутая на странице, где была помещена статья о голландском богослове, известном своими непримиримыми взглядами на ислам, беженцев, однополые браки и состояние современного мира. Он утверждал, что имеет прямой доступ к Богу, словно они были членами одного привилегированного клуба. В течение почти двух столетий Оксфордский союз приглашал выдающихся ораторов со всего мира – как традиционных, так и спорных взглядов. Но никто не помнил, чтобы один человек вызывал такую шумиху.
Азур поднял чашку. На фотографии голландского ученого остался круглый след, напоминающий нимб. Вылитый святой, подумал Азур. Потом, подчинившись внезапному импульсу, схватил куртку и ключи от машины.
* * *
Через двадцать минут Азур уже подходил к зданию Оксфордского союза, которое четко вырисовывалось на фоне хмурого неба. У входа стояла группа студентов с плакатами, выражающими протест против лектора и требующими его немедленного изгнания с территории университета.
Один из студентов подошел к нему. По виду первокурсник. Разумеется, он понятия не имел, кто перед ним.
– Мы собираем подписи под петицией против этого урода. Подпишете? – Он говорил с едва заметным акцентом.
– Не поздновато ли? – усмехнулся Азур. – Через десять минут он начнет свое выступление.
– Не важно. Если мы соберем достаточно подписей, в следующий раз Союз хорошенько подумает, прежде чем приглашать таких типов. Кроме того, мы намерены ворваться в зал и прервать его речь.
Парень протянул Азуру планшет с прикрепленным листом бумаги и ручку.
– Мне жаль разочаровать вас, но я не подпишу, – покачал головой Азур.
На лице юноши отразилось презрение.
– Значит, вы разделяете взгляды этого фашиста?
– Я не сказал, что разделяю его взгляды.
Однако, потеряв к нему интерес, парень уже отвернулся и быстро зашагал прочь. Азура охватили противоречивые чувства. С одной стороны, он был рад, что его оставили в покое, с другой – хотел объяснить свою позицию.
– Подождите! – все же крикнул он. Студент обернулся, явно удивленный. – Вы ведь мусульманин, верно? – (Настороженный кивок.) – Надеюсь, вы читали Руми. Помните, у него есть такие строки: «Если тебя раздражает любое трение, как ты отполируешь свое зеркало?»
– Простите?
– Дайте ему высказаться. Идеи должны бороться с другими идеями. Книги – с другими книгами. Каким бы глупым нам ни казался собеседник, мы не должны затыкать ему рот. Запретами ничего не добьешься.
– Оставьте свою цветистую философию при себе, – ответил парень. – Никто не имеет права оскорблять мою религию и то, что для меня свято.
– Вы только представьте, каким свободным себя почувствуете, если сможете возвыситься над его ненавистью. На оскорбления следует отвечать мудростью.
– А это кто сказал? Опять ваш Руми?
– Нет, это Шамс, его товарищ и…
– Меня это не интересует! – отрезал юноша, резко повернулся и направился к своим друзьям. Подойдя, он что-то негромко сказал им, и все они, как по команде, уставились на Азура.
Азур вздохнул. И почему он никогда не может промолчать? Неужели его язык еще мало принес ему неприятностей в жизни? Проведя рукой по редеющим волосам, в которых уже поблескивала седина, он вошел в здание. Перед входом висел плакат с броской надписью: «Спасем Европу для европейцев!»
В переполненном зале висел гул взволнованных голосов. Одни слушатели не испытывали к сегодняшнему оратору ничего, кроме гнева, презрения и недоверия, зная, что карьеру свою он сделал на постоянном разжигании вражды и ненависти, другие с мрачной радостью предвкушали, когда наконец хоть кто-то выскажет вслух их тайные мысли.
Когда Азур вошел в зал, несколько старых знакомых помахали ему, остальные притворились, что не заметили. Подмоченная репутация, подобно волшебному плащу, делает человека невидимым. Именно так он всегда себя чувствовал, находясь в публичном месте, и если раньше его это задевало, то теперь уже нет. Он лишь с легкой грустью думал о том, с какой готовностью люди осуждают других и обрывают прежние связи. В такие минуты он всегда думал о Пери. Как ей живется в Стамбуле, чем она занимается, счастлива ли? Если он приговорен к пожизненному бесчестью, то она приговорена к пожизненным сожалениям. И кто может сказать, какое наказание мучительнее?
Увидев его, Ширин поднялась со своего места и помахала ему рукой, держа другую на животе. Ее волнение было так трогательно, что Азура вновь охватила грусть. Невидящие взгляды его трусливых обвинителей или бывших соперников по научным баталиям больше не ранили его. А вот любовь, уважение и поддержка тех, кто, несмотря ни на что, не отвернулся от него, терзали сердце. Друзья хотели, чтобы он восстановил свое доброе имя. Но он отказывался. Он всегда считал, что чем больше оправдываешься, тем больше тебя считают виноватым. Кроме того, невозможно было разворошить прошлое, не причинив боли Пери.
– Спасибо, что пришел, – улыбнулась Ширин. – Я в этом не сомневалась.
– Долго я здесь не просижу. Думаю, до конца мне не выдержать.
Она молча кивнула.
Вскоре на сцене появился лектор, он был в кашемировом костюме цвета электрик и без галстука. Битых полчаса он говорил об опасностях, подстерегающих западную цивилизацию. Голос его, звучащий с точно рассчитанной интонацией, то понижался до хриплого шепота, то возвышался почти до крика в самых устрашающих местах. Он ни в коем случае не расист, заявил лектор. И уж точно не ксенофоб. Его любимая пекарня принадлежит арабской супружеской паре, его личный врач – выходец из Пакистана, а лучший отпуск в своей жизни он провел в Бейруте, где таксист вернул ему оброненный бумажник. И тем не менее он убежден, что двери Европы необходимо запереть на все замки. Это совершенно естественная реакция на тот хаос, который учиняют здесь люди другой культуры. Европа – дом. Мусульмане – чужаки. Даже пятилетний ребенок знает, что нельзя пускать чужих в свой дом. Весь мир завидует богатству Запада, и Европа вынуждена защищать себя как от внешних врагов, так и от внутренних предателей. Да, всякого, кто отказывается признать, к каким губительным последствиям ведет слияние культур, смешение рас, сближение двух миров, мы с полным правом можем назвать предателем! Браки между представителями разных рас и религиозных конфессий загрязняют чистоту европейского общества. Мы не должны стыдиться говорить о чистоте, мы должны блюсти ее! Расовая, культурная, социальная и религиозная чистота – вот залог европейского процветания.
Надо отдать должное лектору, он был красноречив, держался непринужденно и, как всякий опытный демагог, умел вовремя ввернуть шутку.
Главная проблема Европы в том, что она забыла Бога, продолжал он. Но сегодня люди наконец-то осознают, что совершили историческую ошибку. Настало время вернуться в лоно Спасителя. Семья, общество, наука – все это мертво без Бога. Общественные свободы не должны иметь ничего общего со свободой от Бога. Европа тратит время на обсуждение всяких глупостей – вроде однополых браков, – в то время как у наших ворот уже собрались варварские орды в полной боевой готовности. Если кто-то хочет стать геем, то это их выбор, но им придется принять все последствия такого решения. Они не имеют права претендовать на брак – этот освященный Богом союз между мужчиной и женщиной. Все нынешние беды – терроризм, беженцы, исламские экстремисты в Европе – это уроки, с помощью которых Бог хочет вразумить нас. Если Европа откажется внять предостережениям, ее ожидает печальная участь. Когда-то Всевышний пролил на нечестивые города дождь из серы и огня, сегодня Он насылает на нас беженцев и террористов. У каждой эпохи – свои наказания.
– Друзья мои, сегодня Господь с нами! – провозгласил лектор. – Его пытались изгнать из школ и университетов. Его долго оскорбляли. Но Он возвращается к нам во всей своей славе. Я всего лишь Его смиренный сосуд, Его уста, которыми Он обращается к вам. – Он замолчал, и в наступившей тишине вдруг раздался смех Азура, громкий и дерзкий. Все посмотрели на него, и оратор тоже. – Кого я вижу! Если не ошибаюсь, нас почтил своим присутствием профессор Азур, – произнес он. – Точнее, бывший профессор.
По залу пронесся шепот, преподаватели и студенты выворачивали шеи, чтобы лучше рассмотреть возмутителя спокойствия. Азур встал. Лицо сидевшей рядом с ним Ширин было белее мела.
– Вы правы. Я больше не преподаю.
– Да, я слышал, – кивнул лектор. – Слухи о том, что с вами случилось, дошли даже до нашего старого доброго Амстердама. – Рот его искривился в улыбке фальшивого сочувствия. – Но я счастлив увидеть собственными глазами, что Бог вернул вас к свету.
– А кто сказал, что я блуждал в темноте? – пожал плечами Азур.
– Ну это же очевидно…
– Что ж, тогда я должен вселять в вас надежду, – сказал Азур. – Если Бог сумел наставить на путь истинный такого нечестивца, как я, значит Он может сотворить чудо с каждым. Может быть, Он даже откроет глаза такому слепцу, как вы.
– Как чудесно с вашей стороны цитировать святого Франциска! Пусть даже и для собственных целей, осмелюсь предположить. Люди часто так поступают. Когда-нибудь мы непременно должны это обсудить. Будет увлекательно.
С этими словами он как ни в чем не бывало продолжил свою проповедь, оставив все еще стоявшего Азура, уже готового к схватке, с обещанием, которое едва ли когда-нибудь сбудется.
* * *
Когда Азур вернулся с вечерней прогулки, по-прежнему вспоминая то, что случилось в Оксфордском союзе, дом показался ему холодным и неуютным. Фотографии на стенах смотрели равнодушно, святым на каминных изразцах не было до него никакого дела. Когда он разогревал вчерашнюю лазанью, зазвонил телефон. Номер был незнакомый, похож на международный. Разговаривать ни с кем не хотелось, и он решил не отвечать. Внезапно звонки оборвались. Чоран, сидевший у ног хозяина, тихонько заскулил. Через минуту телефон вновь ожил.
На этот раз, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, он снял трубку. А на другом конце, в стамбульском особняке у моря, Пери пыталась одолеть сковавшую ее немоту.
Три страсти
Стамбул, 2016 год
Вдох. Выдох. На мгновение время словно отступило, и она вновь превратилась в маленькую девочку, очнувшуюся от одного страшного сна и тут же оказавшуюся во власти другого – шкаф, в котором она пряталась, вдруг стал похож на тюремную камеру ее брата. Снаружи раздался звук шагов по лестнице – гостей и прислугу вели в кабинет хозяина. Потом наступила зловещая тишина. Отсчитывая гудки, она сжимала телефон во влажной ладони. Внезапно горло сдавил комок: в трубке послышался голос Азура.
– Алло?
До боли знакомый тембр. Слезы застилали глаза Пери. Во рту было сухо, словно ее раскаяние рассыпалось на крошечные песчинки. Прошлое, подобно жидкой боли, с пугающей скоростью заполняло лакуны молчания, зияющие в настоящем.
– Алло? Кто это?
Все слова разом вылетели у нее из головы. В отчаянии она едва не нажала кнопку отбоя. Но нельзя же всю жизнь убегать от себя, когда-нибудь она должна преодолеть свои страхи? И она решилась.
– Азур… Это я… Пери.
– Пе-ри, – эхом откликнулся он и замолчал, словно сам звук ее имени пробудил все, что было с ним связано, – и хорошее, и плохое, и то, что уместилось между этими двумя крайностями.
Она никак не могла собраться с мыслями. Сердце колотилось как бешеное. И все же, когда она снова заговорила, голос ее звучал спокойно.
– Я давно должна была позвонить вам. Но я боялась.
Азур по-прежнему молчал. Он всегда знал, что этот момент наступит, но никогда не готовился к нему.
– Какой сюрприз, – наконец произнес он, хотел добавить что-то еще, но передумал. – У вас все хорошо?
– Не совсем, – уклончиво ответила она.
Не рассказывать же ему о вооруженных налетчиках. О том, что ее телефон вот-вот сядет и разговор может внезапно прерваться, она тоже не хотела говорить. Из трубки донесся лай собаки.
– Спиноза? – спросила Пери.
– Спиноза умер, дорогая. Надеюсь, сейчас он в лучшем мире.
По щекам Пери текли слезы, но она старалась не всхлипывать.
– Я очень виновата перед вами, Азур. Я должна была тогда выступить перед комитетом.
– Не вините себя, – мягко сказал он. – Вы не могли тогда рассуждать здраво в вашем состоянии. К тому же вы были очень молоды.
– Я была достаточно взрослой!
– Что ж… Мне следовало проявить больше такта и деликатности.
От изумления у нее перехватило дыхание. Все эти годы она думала, что он ненавидит ее, но оказалось, это вовсе не так. В том, что случилось, он винил только себя.
Я прочла вашу последнюю книгу, хотелось ей сказать. Я прочла все книги и статьи, которые вы опубликовали за это время. Вы изменились. В вас стало больше скептицизма и… хладнокровия. Нежели вы утратили свое воодушевление, тот неугомонный дух, что некогда очаровывал студентов и завораживал всех ваших слушателей? Надеюсь, это не так.
Сверху донесся топот шагов. Резкие голоса. Чей-то короткий вскрик. Грохот выстрела. Глухой звук упавшего тела.
Пери еще крепче сжалась в комок, прерывисто дыша.
– Что там у вас происходит? – спросил Азур.
– Ничего, – ответила она.
– Где вы?
На одной шикарной вилле, куда только что ворвались грабители. Я сижу в шкафу, во рту у меня привкус страха и трюфельной конфеты с названием «Оксфорд». Нет, этого она не могла сказать.
– Знаете, что я подумал, когда впервые увидел вас, Пери? – произнес Азур. – Я подумал, эта девушка, сама того не подозревая, носит в себе три страсти, о которых писал Бертран Рассел: жажду любви, тягу к знаниям и мучительное сочувствие к страданиям человечества. – (Пери слушала, не произнося ни слова.) – Да, вы носили в себе все эти страсти, – продолжил он. – Вы так горячо желали любви. Так рьяно стремились к знаниям. И так пылко сочувствовали другим, что доходили до самоуничижения. Все это восхищало меня. И вместе с тем вызывало досаду. Вы напомнили мне женщину, которую я знал прежде.
– Вашу жену? – робко спросила она.
– Нет, милая. Другую женщину. Ее звали Нур. Я испугался, что причиню вам боль, так же как когда-то причинил боль ей. Правда в том, что я разрушаю жизнь всех женщин, которые подходят ко мне слишком близко.
– За исключением Ширин.
– Да, она оказалась неуязвимой. По крайней мере, я на это надеялся. Несмотря на свою молодость, она уже была закована в броню. Прирожденный воин. За нее можно было не опасаться. С ней не могло произойти ничего плохого.
– Вы хотели любви, свободной от чувства вины.
– Может быть, – согласился Азур. – Поверьте, не только у вас есть причина просить прощения у Бога.
На телефоне замигал индикатор заряда батареи.
– Вы бы не могли кое-что для меня сделать? – спросила Пери.
– Все, что в моих силах.