– Все удивлялись, что тебя нет. Шептались за моей спиной. Мол, что за семья такая, старшего сына нет, дочери тоже нет!
– Значит, Умут тоже не приехал? – спросила Пери.
– Обещал. Говорил, приедет во что бы то ни стало. Я приготовила все его любимые блюда. Всем рассказала, что Умут обязательно будет. Но в самый последний момент он позвонил и сказал, что у него важные дела. Что за важные дела такие? Он что, дурой меня считает? Нет, не понимаю я этого парня.
Зато Пери понимала. После освобождения из тюрьмы Умут поселился в маленьком южном городке, в хижине, которую называл домом, и вел тихое, незаметное существование, собирая на берегу ракушки и делая из них безделушки для туристов. Они навещали его несколько раз, и Пери поразилась тому, какой робкой и неуверенной стала его улыбка. С родителями и сестрой Умут держался вежливо и сдержанно, как с чужими. Женщина, с которой он жил, – разведенка с двумя детьми – говорила, что характер у него прекрасный, но иногда бывают приступы депрессии, и тогда он становится раздражительным и брюзгливым, целыми днями лежит в постели, отказываясь даже умываться. Иногда его так «переклинивает», жаловалась сожительница Умута, что ей приходится днем и ночью не спускать с него глаз, из страха, что он наложит на себя руки. Страх этот так силен, что она прячет от него бритвы и другие режущие предметы. Впрочем, подруга Умута предпочитала не распространяться о своих тревогах и подозрениях, а члены семьи Налбантоглу воздерживались от расспросов, опасаясь, что правда окажется для них непосильной.
– Мама, прости, я обязательно приехала бы, если бы могла, – сказала Пери, ссориться с матерью ей хотелось меньше всего. – Расскажи, как все прошло.
– Ой, да как обычно, – пожала плечами Сельма. – Ничего из ряда вон выходящего. Теперь они ждут, что мы прольем на них дождь из бриллиантов.
Как дотошный счетовод, Сельма записывала, сколько денег потратила на свадьбу семья жениха и сколько – семья невесты, сколько гостей пригласила та и другая сторона и так далее. Она словно взвешивала все свадебные расходы на невидимых бакалейных весах и ревниво следила за тем, чтобы чаша затрат одной семьи не перевесила другую чашу. Пери поражалась, наблюдая, как ее мать, только что горько сетовавшая на будущих родственников, обвиняя их в скупости и расточительности одновременно, минуту спустя щебечет по телефону с матерью невесты, вознося хвалы ей, ее мужу и их дочери.
Впрочем, несмотря на все невысказанные претензии, у семьи невесты имелось одно качество, за которое Сельма могла простить им все остальное. Они были очень религиозны.
– Должна признать, они привели на ночь хны замечательного ходжу, – сообщила она. – Голос как у соловья! Все плакали. Да и что тут говорить, по части благочестия эта семья не идет ни в какое сравнение с нашей. У них в роду были ходжи и шейхи.
Последние слова она произнесла с нажимом, делая все возможное, чтобы они достигли грешных ушей ее мужа.
– Прекрасно! – подал голос Менсур. – Это значит, что у них в роду столько же еретиков. Пери, объясни своей матери, что это один из основных законов диалектики. Закон единства и борьбы противоположностей. Там, где много святых, должно быть не меньше грешников!
Сельма нахмурилась:
– Пери, скажи своему отцу, что он несет околесицу!
– Папа, мама, прошу вас, хватит! – взмолилась Пери. – Хотя бы в такой день не надо ссориться. Мой брат нашел женщину, которая сделает его счастливым, и берет ее в жены. Мы все должны радоваться этому. А все остальное не имеет значения.
Невесту она видела всего пару раз. Юная девушка с ямочками на щеках и карими глазами, которые округлялись при малейшем удивлении. Судя по всему, нрав у нее был кроткий и покладистый. Она обожала золотые браслеты и носила хиджаб в так называемом дубайском стиле. От нее Пери узнала, что стамбульский стиль идет круглолицым, дубайский – тем, у кого лицо овальное, а иранский – тем, у кого квадратное. Выяснилось, что Пери совершенно не курсе современной мусульманской моды, и такие новинки, как хиджаб от-кутюр, халяльные брюки и купальный костюм буркини, прошли мимо нее.
В отличие от многих противников исламского фундаментализма, включая ее отца, Пери вполне спокойно относилась к женщинам с покрытыми головами, особенно с тех пор, как подружилась с Моной. Пери больше интересовало, что у человека в голове, а не то, чем она накрыта. Именно этот принцип и определил ее отношение к невесте брата. Против внешнего вида будущей родственницы она ничего не имела и все же смотрела на нее свысока, не признаваясь в этом не только родителям, но и себе самой. Девушка совсем не любила читать и наверняка после школы не открыла ни одной книги. Говорить с ней было совершенно не о чем. Все, что ее интересовало: телевизионные шоу и сериалы, косметика, низкокалорийные диеты, – не вызывало ни малейшего интереса у Пери. Впрочем, в невежестве будущий муж ей вполне соответствовал. Пери, втайне презиравшая своего брата, не могла припомнить, был ли у нее когда-нибудь хотя бы один содержательный разговор с Хаканом.
Надо сказать, интеллектуальный снобизм Пери распространялся исключительно на молодежь. К невежеству представителей старшего поколения она относилась более снисходительно, считая, что у них не было возможности получить знания. Но любой человек ее возраста, смотревший на книги как на деталь интерьера, переставал для нее существовать.
«Если я и влюблюсь, – обещала она себе, – то только в очень умного человека. Внешность, возраст, положение – все это ерунда. Ум – вот единственное, что имеет значение».
* * *
Для свадебного торжества был арендован большой банкетный зал в пятизвездочном отеле, откуда открывался дивный вид на Босфор. Атласные дорожки на столах, гирлянды из шелковых цветов, стулья, украшенные лентами и золотыми бантами, огромный восьмиярусный торт с изящной аркой из сахарных листьев, сделанных вручную. Венчало все это великолепие установленное в центре зала хрустальное дерево, переливавшееся всеми цветами радуги. Пери не сомневалась, что свадьба поглотила значительную часть родительских сбережений. А ведь учеба в Оксфорде тоже была весьма обременительна для семейного бюджета. С изумлением взирая на окружавшую ее роскошь, Пери решила, что, вернувшись в Англию, непременно найдет работу на неполный день.
Гости постепенно прибывали. Родственники, соседи, друзья обеих семей занимали места за изысканно сервированными столами, поставленными вокруг специально отведенного места для танцев. Молодожены заметно нервничали, он приветственно махал каждому новому гостю, она стояла, опустив глаза в пол. Жених говорил излишне громко, невеста едва шевелила губами. Платье невесты – цвета слоновой кости, закрытое, с длинными рукавами, сшитое из тафты и кружев и украшенное серебряной нитью и стразами, – в каталоге было представлено как стильный и шикарный мусульманский наряд. Платье и в самом деле было шикарным, но, к сожалению, слишком тяжелым, и в ярком свете ламп невеста уже начала слегка потеть. Жениху было гораздо проще: когда стало слишком жарко, он просто снял смокинг и остался в белоснежной сорочке. Гости по очереди подходили к молодоженам, поздравляли их и прикалывали к платью невесты свои подношения – банкноты и укрепленные на лентах золотые монеты. Подношений было так много, что, когда невесте пришлось встать перед объективом фотографа, она напоминала уже некую концептуальную скульптуру, созданную то ли авангардистом, то ли безумцем.
На сцене какая-то самодеятельная рок-группа играла нескончаемые мелодии – от анатолийских народных песен до хитов «Битлз», то и дело норовя вставить в это попурри собственные сочинения, далеко не всегда благозвучные. В дальнем углу зала, несмотря на возражения семьи невесты, подавали алкоголь. На этом настоял Менсур, заявивший, что не пойдет на свадьбу, если туда не допустят ракы, его верного друга и компаньона на протяжении всей жизни. В большинстве своем гости предпочитали безалкогольные напитки, однако нечестивый бар не испытывал недостатка в посетителях. Как ни удивительно, среди первопроходцев, отважившихся вступить на запретную территорию, был и дядя невесты. Менсур с удовольствием наблюдал, как новый родственник опрокидывает стакан за стаканом. Учитывая скорость, с которой он это проделывал, можно было ожидать, что он напьется в стельку.
Пери была в платье аквамаринового цвета, длиной чуть ниже колен. Волосы, собранные на затылке в тяжелый узел, заставляли ее слегка откидывать голову. Так как она исполняла роль хозяйки, ей пришлось обмениваться любезностями с множеством едва знакомых и совершенно незнакомых людей и постоянно растягивать губы в улыбке. Воркуя с детьми, целуя руки у пожилых, слушая болтовню своих ровесников, она вдруг заметила молодого человека, не сводившего с нее глаз. Взгляд его не был похож на восхищенный взгляд мужчины, который, не переходя границ дозволенного, отдает должное женской красоте. Нет, это был оценивающий, настойчивый, требовательный взгляд человека, явно не понимающего, что столь откровенное разглядывание можно счесть оскорбительным. Когда их глаза встретились, Пери нахмурилась, всем своим видом показывая, что его внимание ей неприятно. Но смысл немого послания не дошел до молодого человека, ответившего ей самодовольной ухмылкой.
Полчаса спустя, когда Пери направилась в дамскую комнату, молодой человек преградил ей путь. Упершись руками в стену, он заявил:
– Вы похожи на фею. Ваши родители правильно выбрали вам имя.
– Простите, вы не могли бы найти себе другое занятие?
– Вы сами виноваты. Нельзя быть такой красивой, – сказал он, пожирая ее глазами.
Пери почувствовала, как закипает кровь, и резко выговорила помимо своей воли:
– Оставьте меня в покое. Кто дал вам право разговаривать со мной в таком тоне?
Молодой человек растерянно заморгал и опустил руки. Лицо его, еще минуту назад сиявшее самодовольной улыбкой, теперь выражало откровенную враждебность.
– Про тебя говорят, что ты сильно задираешь нос. Вижу, люди не врут, – процедил он. – Думаешь, ты лучше других, раз учишься в Оксфорде?
– Оксфорд здесь ни при чем, – стараясь не давать воли гневу, отчеканила Пери.
– Наглая сука, – буркнул он себе под нос, впрочем, достаточно громко, чтобы она услышала.
Пери, белая как мел, смотрела, как он удаляется по коридору. Да, этому типу не составило труда сделать шаг, отделяющий любовь от ненависти. Здесь, на Востоке, сердце мужчины подобно маятнику: оно так же раскачивается из стороны в сторону от одной крайности к другой. Чрезмерный восторг с легкостью превращается в столь же чрезмерное отвращение, бурная страсть оборачивается полнейшим равнодушием. У восточных мужчин все чувства – любовь, ненависть, ярость – слишком пылки и недолговечны.
Вернувшись в зал, Пери увидела, что жених и невеста готовы начать танец для новобрачных, которого все так ждали. Десятки глаз со всех сторон устремились к ним. Держась неестественно прямо, едва касаясь друг друга напряженными руками, они слегка раскачивались в такт, напоминая со стороны двух лунатиков, которым снится один и тот же сон.
Пери ощутила острый приступ печали. Внезапно она осознала, как велика и непреодолима пропасть между ее собственными душевными стремлениями и ожиданиями, которые связывают с ней окружающие. Так же непреодолима, как пропасть между средой, в которой она родилась и выросла, и миром, который так влечет ее теперь. Она не хочет стать такой вот невестой. Не хочет повторить жизнь своей матери. Не хочет в угоду другим отказываться от своих надежд и чаяний и превращаться в человека, который ей самой внушает презрение.
Все эти мысли пронеслись в ее голове с быстротой молнии. «Я никогда не выйду замуж за восточного мужчину», – пообещала она себе. Подобный зарок противоречил всему, что она впитала с молоком матери, он был кощунственным, богохульным, бунтарским. Пери потупила голову, опасаясь, что окружающие прочтут по глазам, что творится у нее на душе. Если она когда-нибудь выйдет замуж, ее муж будет принадлежать к культуре, не имеющей ничего общего с той, что взрастила ее. Пусть лучше он будет эскимосом, чем мусульманином. Она готова смириться даже с тем, что его будут звать Акбалибактук или как-нибудь в этом роде.
Пери невольно усмехнулась, представив, как отец выпивает в компании зятя, закусывая супом из рыбьих голов, сырым китовым мясом и засоленными плавниками моржа. Мать, конечно, настоит, чтобы зять принял ислам и подвергся обрезанию. Акбалибактук станет Абдуллой. Потом ее брат Хакан преподаст ему краткий курс турецкой мужественности. Новоиспеченный Абдулла проведет немало часов в чайной, играя в карты и покуривая кальян. И очень скоро бедный эскимос, попавший в плохую компанию, усвоит тип поведения, присущий мужчинам этой страны, которые с раннего детства привыкли пользоваться всеми преимуществами своего пола. Арктическая любовь растает в котле патриархальных обычаев.
* * *
После полуночи свадьба начала выдыхаться. Задержавшиеся гости один за другим стали разъезжаться по домам, музыканты сложили свои инструменты и тоже удалились. Вскоре в зале остались лишь члены двух породнившихся семей. Молодоженов ожидал медовый месяц, правда, продолжительностью всего неделю. Следующим утром им предстояло отправиться в шикарный отель на турецком Средиземноморье. Отель был знаменит своей верностью мусульманским обычаям. Там имелись халяльные рестораны, халяльные бассейны и халяльные дискотеки; пляж и даже море разделялись на мужскую и женскую части.
Но нынешнюю ночь, по настоянию Сельмы, молодые должны были провести в доме Налбантоглу. Это было удобно, так как аэропорт находился неподалеку. Родители невесты, живущие в другой части города, тоже были приглашены на ночлег. Нагруженные бесчисленными сумками, свертками и букетами, уже начавшими увядать, обе семьи втиснулись в минивэн.
Для этого времени года было непривычно холодно, ветер завывал за окнами автомобиля, точно злобный дух.
Сидя в машине, мчавшейся по мокрым от дождя улицам, Пери увидела, как мать невесты достала из сумки ярко-красный кушак – пояс девственности – и завязала его на талии своей дочери. Этого Пери никак не ожидала, хотя и знала, что в некоторых районах страны этот обычай до сих пор имеет самое широкое хождение. Пытаясь скрыть свое смущение, Пери заговорила с Хаканом. Брат отвечал неохотно, вид у него был усталый и отсутствующий, на лбу выступили бисеринки пота. Вскоре Пери тоже погрузилась в молчание.
Больница
Стамбул, 2000 год
Приехав домой, молодожены заняли хозяйскую спальню, а родители невесты – комнату Пери. Сельме и Менсуру пришлось отправиться в комнату сына и улечься на одной кровати. Самой же Пери оставалось довольствоваться диваном в гостиной.
Волна усталости накатила на нее сразу же, едва она коснулась головой подушки. Уже начиная дремать, она услышала чье-то далекое бормотанье. Кто-то читал слова молитвы; слова растворялись в воздухе вместе с последними гаснувшими огнями. Пери попыталась понять, кто это мог быть, но голос казался лишенным всяких признаков возраста и пола. А может, Пери уже спала. Убаюканная тиканьем часов в коридоре, она отдалась во власть сна, дыхание ее стало спокойным и ровным.
Через час или около того, уже посреди ночи, она внезапно проснулась. Ей почудился какой-то звук. Опершись на локоть, она замерла, вслушиваясь. Но напрасно она напрягала слух, в темноте раздавались лишь удары ее собственного сердца… один… два… три… четыре… Внезапно звук повторился. Кто-то плакал. Между всхлипываниями раздавалось негромкое шуршание, похожее на шелест ветра в кронах деревьев. Где-то открылась и с шумом захлопнулась дверь. Нет, это не ветер, догадалась Пери, это человек, и этот человек вне себя от ярости.
Она интуитивно почувствовала неладное, но все же продолжала лежать, надеясь, что все образуется само собой. Однако шум усиливался. Шепот перерос в крик, по коридору загрохотали шаги, а рыдания сменились стонами, полными боли и отчаяния.
Пери вскочила.
– Что происходит? – громко спросила она, но не получила ответа.
Она побежала в комнату, где спали родители. Мать, с мертвенно-бледным лицом, сидела на постели. Отец, тоже бледный и растрепанный, сцепив руки за спиной, расхаживал по комнате. Хакан сидел на стуле и нервно затягивался сигаретой. Глядя на них, Пери вдруг испытала странное чувство, как будто она не знает никого из этих людей, будто они просто чужаки, выдающие себя за тех, кого она любит.
– Что случилось? – снова спросила она. – Почему никто не спит?
Брат повернулся в ее сторону, его прищуренные глаза сверкнули, как лезвия бритвы.
– Иди к себе!
– Но…
– Я сказал: иди к себе!
Пери отшатнулась. Никогда прежде она не видела Хакана таким злым. Хотя он легко раздражался и выходил из себя, на этот раз его ярость была похожа на ярость дикого зверя.
В гостиную она возвращаться не стала и пошла в хозяйскую спальню. Дверь была открыта настежь, невеста, в одной рубашке, с рассыпанными по плечам волосами, сидела на кровати. По обе стороны от нее, скорбно поджав губы, сидели ее родители.
– Клянусь, это неправда! – стонала новобрачная.
– Тогда почему он так сказал? – процедила ее мать.
– Кому вы больше верите – ему или своей дочери?
На несколько мгновений в воздухе повисло молчание.
– Я поверю тому, что скажет врач, – изрекла наконец мать невесты.
Постепенно до Пери дошло, в чем причина ночного переполоха. У ее брата возникли подозрения, что его жена не девственница. Вне себя от гнева, он выскочил из спальни, хлопнул дверью и перебудил весь дом.
– Врач? Какой врач? – испуганно переспросила невеста.
Взгляд ее заплаканных покрасневших глаз устремился к окну, за которым стоял угольно-черный сумрак ночи. Но луна уже скрылась, и на горизонте темноту прорезала пурпурная полоса, предвестница рассвета.
– Это единственный разумный выход, – заявила ее мать, встала и, схватив дочь за руку, рывком подняла ее на ноги.
– Мама, пожалуйста, не надо, – прошептала девушка, голос ее был тих, как шелест травы.
Но мать была непреклонна.
– Иди одевайся, – повернулась она к мужу.
Тот кивнул, то ли не желая спорить, то ли разделяя мнение жены.
Кровь прилила к щекам Пери. Со всех ног она бросилась к родителям.
– Баба, останови их. Они собираются вести ее в больницу.
Менсур, в измятой пижаме, стоял с растерянным видом человека, которого вынудили играть в пьесе совершенно не знакомую ему роль. Он посмотрел на дочь, потом на невесту, вышедшую в коридор в сопровождении матери. В глазах его застыла та же беспомощность, что и в ночь ареста старшего сына.
– Давайте успокоимся и все обсудим, – сказал он. – Мы теперь одна семья, и нам ни к чему впутывать в наши дела посторонних.
Мать невесты сердито махнула рукой:
– Если моя дочь виновата, я должна ее наказать. Но если ваш сын солгал, Аллах свидетель, ему придется об этом пожалеть.
– Прошу вас, давайте не будем давать волю гневу… – уговаривал Менсур.
– Пусть делают что хотят! – вмешался Хакан, выпустив из ноздрей сигаретный дым. – Я хочу знать правду. И я имею право знать, какую женщину взял в жены.
– Как ты можешь так говорить?! – возмутилась Пери.
– Заткнись! – бросил Хакан, голос его прозвучал неожиданно равнодушно, почти вяло. – Не суйся не в свое дело.
* * *
Меньше чем через полчаса они все сидели в вестибюле ближайшей больницы. Все, кроме невесты.
События этой ночи Пери вспоминала еще долгие годы спустя, особенно отдельные ее подробности: трещинки на потолке, напоминавшие карту какого-то забытого континента, цоканье каблуков медсестры по цементному полу, запах дезинфицирующего средства, смешанный с запахом крови и страдания, облупившаяся темно-зеленая краска на стенах, надпись «Отделение скрой помощи» с пропущенной буквой и одна неотвязная мысль о том, что, каким бы абсурдным ни казалось ей все происходящее, ее ведь тоже могут подвергнуть такому унизительному осмотру, если семью ее будущего жениха, выбранного родителями, будет волновать ее невинность. Когда Пери представляла себя на месте несчастной невесты, сердце ее замирало.
Да, она слышала, что после первой брачной ночи в семьях иногда вспыхивают скандалы, но надеялась, что это происходит лишь в глухих деревнях, среди неграмотных крестьян. Ей даже в голову не приходило, что ее родители способны среди ночи потащить свою дочь в обшарпанную больницу, чтобы удостовериться в ее непорочности. С детства ее воспитывали наравне с братьями. Если кому-то и оказывали предпочтение, то не им, а ей, девочке. Родители холили и лелеяли свою ненаглядную доченьку, самого младшего ребенка в семье. И все же она росла, зная, что множество соседских глаз следят за ней из-за кружевных занавесок. С младых ногтей Пери окружали невидимые границы, которые ни в коем случае нельзя было переступать. Она знала, какую одежду ей следует носить, как сидеть и как говорить на людях, не позже какого часа возвращаться домой, и до поры до времени свято следовала этим правилам. В выпускном классе школы, когда водоворот протеста закружил многих ее одноклассников, Пери осталась в тихой заводи нерушимых моральных принципов. Пока ее ровесники с одинаковым пылом разбивали все табу и сердца друг друга, она сохраняла невозмутимость и безмятежность. Но потом она влюбилась. Роман длился недолго, тем не менее все границы были разбиты, все принципы уничтожены. Родители даже не догадывались, как далеко зашли отношения их дочери со студентом-экономистом, сторонником радикальных левых взглядов. Этой ночью Пери осознала, насколько шатко ее положение любимой доченьки. Она чувствовала себя обманщицей и лицемеркой. Как могла она спокойно сидеть и ждать результатов постыдного осмотра другой молодой женщины, если сама не сохранила девственность?
– Почему так долго? Что-то не так? – то и дело спрашивал отец невесты, вскакивая и тут же снова опускаясь на скамью.
– Все в порядке, так и должно быть, – откликнулась его жена. – Просто осмотр требует времени.
От возбуждения она говорила так громко, что дежурная медсестра уже несколько раз делала им замечание.
Прошел целый час, а может быть, так им показалось. Наконец появилась женщина-врач, волосы ее были убраны под шапочку, глаза поблескивали за стеклами очков, на лице застыло выражение нескрываемого презрения. Выпавшую ей обязанность она, без сомнения, считала тягостной и ненавидела тех, кто на нее эту обязанность взвалил.
– Если вы это так жаждали узнать, она девственница, – отчеканила врач. – Некоторые девочки рождаются без девственной плевы. Есть и такие, у которых акт дефлорации во время сексуального сношения или просто физической активности не сопровождается кровотечением. – Судя по всему, она намеренно использовала медицинские термины, желая унизить их, отомстить им за то унижение, которому они подвергли невесту. – Вы нанесли тяжелый удар по психике этой молодой женщины, – продолжала доктор. – Если ее здоровье вам не безразлично, покажите ее терапевту. А сейчас прошу вас уйти. Меня ждут пациенты, которым действительно необходима помощь. По вашей милости я и так потеряла много времени.
С этими словами она повернулась и ушла. Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Наконец мать невесты нарушила молчание.
– О великий Аллах! – возопила она. – Эти люди возвели напраслину на мою дочь. Но Господь, милостивый Господь, защитил ее. Этим нечестивцам еще придется держать ответ за то, что они хотели запятнать чистоту, растоптать розовый бутон!
Краем глаза Пери видела, как ее отец понурил голову, уставившись на цементный пол. Казалось, он хотел, чтобы пол провалился у него под ногами.
– Это ваш сын ни на что не способен, вот что я вам скажу! – продолжала мать невесты. – Если он не мужчина, зачем обвинять мою дочь? Лучше бы сыночка своего сводили сами знаете куда!
– Успокойся, женщина, – пробормотал отец невесты, судя по всему не разделявший обличительного пыла своей жены.
Но слова его только подлили масла в огонь.
– Не затыкай мне рот! – взвилась мать невесты. – Почему я должна прощать им наш позор!
Тут дверь распахнулась и появилась невеста. Ровным, неспешным шагом она подошла к ним. Мать бросилась к ней, колотя себя в грудь кулаками, как на похоронах:
– Цветочек мой, что они с тобой сделали! Да поглотит их грязь, в которой они пытались вывалять нас!
Не обращая внимания на мать, новобрачная двинулась к выходу. Проходя мимо супругов Налбантоглу и своего мужа, качавшего ногой так сильно, что скамья под ним скрипела, она устремила глаза в пространство, не желая удостоить их даже взглядом. Посмотрев на ее руки, окрашенные хной, Пери заметила на ладонях свежие багровые ссадины. Это потрясло ее больше, чем все остальные события этой тягостной ночи. Во время осмотра несчастная невеста так крепко сжимала кулаки, что поранила ладони ногтями.
– Ферида… подожди…
Пери впервые назвала ее по имени. До этого, говоря о ней, она употребляла слово «невеста» или просто «она», а в личном общении ограничивалась обращением «ты».
Ферида слегка замедлила шаг, но не повернула головы. Не останавливаясь, она вышла через автоматические двери. Родители бросились вслед за ней.
Пери чувствовала, как внутри ее кипит гнев на брата, чей эгоизм и недоверие к жене стали причиной несчастья, на родителей, которые не смогли предотвратить позора, на многовековую традицию, утверждавшую, что честь женщины находится у нее между ног. Но сильнее всего Пери злилась на саму себя. Она должна была помочь Фериде, но она этого не сделала. И это уже не в первый раз. В критические моменты, когда требуется проявить смелость и решительность, на нее нападает апатия. Словно чья-то невидимая рука щелкает выключатель, находящийся у нее внутри, и ее чувства начинают гаснуть, как лампочки, и мир вокруг расплывается, превращаясь в сгусток тумана.
* * *
Домой Налбантоглу возвращались одни, в том же минивэне, арендованном для свадьбы. Хакан сидел за рулем, Менсур – сзади, уставившись в окно, а Пери – рядом с матерью.
– И что теперь будет? – спросила Пери.
– Ничего не будет, иншаллах, – ответила Сельма. – Купим хорошие подарки – украшения, шелка, шоколад – и попросим прощения. Хотя, честно говоря, извиняться нам не за что, ведь это ей, а не нам взбрело в голову ехать в больницу.
Пери промолчала.
– Неужели их брак выживет после такого кошмарного начала? – спросила она через минуту.
Сельма криво усмехнулась. А может, просто свет уличного фонаря рассек ее лицо надвое, оставив одну половину в тени.
– Поверь мне, Периким, у них все наладится. Многие браки строятся и на более шатком фундаменте.
Пери повернулась к матери и посмотрела на нее, быть может вообще в первый раз за всю жизнь по-настоящему увидев ее. Никогда до этой минуты она даже не думала о том, что у родителей тоже есть свои тайны и что ее обожаемый отец не всегда был воплощением благородства, каким она его считала.
На память пришла свадебная фотография родителей, которую они держали не на виду, а в ящике комода. Менсур и Сельма, молодые, стройные, напряженно застыв перед объективом фотокамеры, стояли с каменными лицами, словно пришибленные тяжестью только что совершенного поступка. За их спинами виднелся идиотский задник с цветущими орхидеями и дикими гусями. На голове Сельмы еще не было хиджаба, зато ее украшал венок из маргариток – их пластмассовая красота была столь же искусственной, как и счастье молодоженов.
Пери схватила руку матери – скорее поддавшись порыву, чем осознанно – и крепко сжала ее. Только теперь она поняла, что ее мать, которую она всегда считала раздражительной и плаксивой, обладает немалым запасом внутренней прочности. Со своими душевными надломами Сельма справлялась так же незаметно, как и с домашними обязанностями. Тщательно собирала по кусочкам утраченную гармонию, как будто это были разбросанные по дому вещи.
Словно прочитав мысли дочери, Сельма сказала:
– Вера – вот единственное, что мне помогает. Тот, кто верит, может пройти через любые испытания. Нам неведомо, как много мы можем выдержать. Это знает только Аллах.
Пери знала: мать не кривит душой. Об этом говорил блеск ее глаз и вспыхнувший на щеках румянец. Вера, какой бы смысл Сельма ни вкладывала в это слово, позволяла ей жить, всецело полагаясь на Небесный промысел. Вместо того чтобы сделать ее слабой и безвольной, это придавало ей сил. Так что же такое религия? – размышляла Пери. Единственный источник силы для женщин, обреченных на бесправие в обществе, созданном мужчинами и для мужчин, или еще одно орудие для того, чтобы держать женщин в подчинении?
На следующий день Пери улетела в Англию. Десятки вопросов роились у нее в голове, и она никак не могла решить, стоит искать на них ответы или лучше забыть о них.
Мусорщица
Стамбул, 2016 год
После разговора с матерью Пери спустилась по главной лестнице, украшенной псевдогреческими вазами, пересекла выложенный мраморной плиткой холл и вернулась в столовую. Из-за того что не удалось получить номер Ширин, она расстроилась, но вместе с тем даже испытала облегчение. Она совершенно не представляла, что скажет подруге юности, да и захочет ли та вообще ее слушать. Вскоре после отъезда из Оксфорда она несколько раз звонила Ширин, но разговора не получилось. Рана была слишком свежа, Ширин – слишком сердита. И хотя с тех пор прошло много лет, нет никаких гарантий, что все сложится иначе.
Оглушительный смех гостей резанул ее уши. Владелица рекламного агентства, стоявшая возле шкафчика с напитками, помахала ей рукой, приглашая подойти.
– Пока вас не было, я позвонила брату, – сообщила она, растянув губы в улыбке, не отразившейся в ее глазах. – Он очень обрадовался, узнав, что вы с ним учились в Оксфорде примерно в одно время. Наверняка у вас куча общих знакомых.
Пери старательно улыбнулась в ответ:
– Может быть. Хотя Оксфорд – большой университет.
– Я сказала брату, что у вас есть фотография того скандального профессора. Он очень удивился. – (Пери сжала губы, пытаясь не выдать волнения.) – Как его фамилия? Брат назвал ее, но я моментально забыла.
– Азур, – проронила Пери.
Это слово обожгло ей язык, точно искра.
– Да, помню, что фамилия какая-то странная! – Владелица рекламного агентства даже хлопнула в ладоши. – Брат очень хотел узнать, вы были его студенткой?
– Нет, я не очень хорошо знала того профессора, – быстро ответила Пери. – Его студентками были мои подруги, те девушки на фотографии. К сожалению, я давно уже потеряла всякую связь с ними.
– А-а, – разочарованно вздохнула ее собеседница, впрочем не собираясь завершать на этом разговор. – Попытайтесь отыскать их через «Фейсбук». Я там нашла всех своих друзей по колледжу и даже тех, с кем училась в школе. Теперь встречаемся и очень весело проводим время.
Пери кивнула, мечтая поскорее избавиться от этой назойливой особы, которая, подобно вражеской армии, вторглась в ее личное пространство и теперь беззастенчиво посягала на ее прошлое. Она не собиралась рассказывать, сколько раз набирала имя профессора Азура в «Гугле», рассматривала его фотографии и изучала сотни статей о его книгах и достижениях. После того злополучного скандала он прекратил преподавательскую деятельность, но продолжал писать и давать интервью.
– Брат рассказал, что этот профессор, по слухам, закрутил роман с какой-то студенткой из Турции. Об этом говорил весь город.
Пери ощутила, как воздух между ними стал густым и вязким.
– Вы на что-то намекаете? – ледяным тоном осведомилась она.
– Что вы! Я просто ужасно любопытна.
Пери вспомнила сегодняшнего бродягу с его тощим телом, пронзительным взглядом и шершавыми руками. Эта холеная, богатая женщина была такой же наркоманкой, как и он. Только ее пластиковый пакет был наполнен не клеем, а чужими секретами и несчастьями, запах которых пьянил и возбуждал ее.
– Увы, я не могу сообщить вам ничего интересного, – пожала плечами Пери. – Я была не слишком общительна и так поглощена учебой, что не обращала внимания на скандалы. – (Владелица агентства понимающе улыбнулась.) – Когда будете говорить с братом, скажите ему, что та студентка из Турции не имеет ко мне никакого отношения, – добавила Пери.
– О, разумеется.
Остаток обеда Пери избегала встречаться с этой женщиной взглядом. Ей было ничуть не стыдно за свою ложь. Она не обязана давать отчет о своем прошлом первому встречному, тем более что этот встречный явно был из породы мусорщиков, собирающих слухи и сплетни. К тому же, если разобраться, ее слова вовсе не являются ложью. Нынешняя Пери действительно не имела никакого отношения к любимой студентке профессора Азура, ставшей причиной его увольнения.
Пробежка в сумерках
Оксфорд, 2000 год
Вернувшись в колледж, Пери с головой погрузилась в учебу. Иногда по утрам, идя со стаканчиком жидкого кофе, так непохожего на крепкий и сладкий турецкий кофе, она смотрела на студентов и преподавателей, которые деловито шли из одного здания в другое, с задумчивым видом прижимая к груди стопки книг и тетрадей, и размышляла о том, способен ли кто-нибудь из них ощущать вкус жизни везде, где бы он ни находился. Ведь так удобно и заманчиво решить для себя, что Оксфорд или какое-нибудь другое место и есть центр мироздания.
Как-то вечером она засиделась в библиотеке допоздна. После почти трехчасового чтения ее мозг был перенасыщен до предела. Она представила себе, что ее память похожа на огромный дом с множеством комнат, где хранится все, что она когда-то прочла, видела или слышала, и все эти сокровища проверяет, обрабатывает и учитывает некий малюсенький секретарь, гомункулус, находящийся во власти ее подсознания. И все же она допускала, что у человека могут быть тайные мысли, скрытые даже для него самого.
Она решила пробежаться. Быстро поднялась к себе, оставила взятые в библиотеке книги, переоделась в спортивный костюм и направилась по Холиуэлл-стрит, медленно набирая темп. Свежий ветер приятно холодил ей лицо.
Мимо проезжали велосипедисты, дружески подмигивая фарами. По тротуарам сновали прохожие, спешащие по своим делам – в магазины, рестораны, на семинары. Пери нравилось наблюдать, как развеваются на ветру мантии пожилых профессоров, катившихся на велосипедах. Сама она пока не решалась сесть на велосипед. Надо будет непременно овладеть этим искусством, пообещала она себе. Как и искусством быть счастливой.
Изменив свой привычный маршрут, она миновала несколько пустынных улиц и переулков. Глубоко вдыхая аромат незнакомых растений, которые цвели даже зимой, она повернула за угол и остановилась, с трудом переводя дыхание. Прямо перед ней на стене дома висела афиша.
Музей естественной истории
Оксфордского университета
представляет
дискуссию о Боге
Участвуют:
профессор Роберт Фаулер, профессор Джон Питер
и
профессор Э. З. Азур
Приходите и примите участие
в увлекательной дискуссии
между самыми блистательными
умами современности.
Пери во все глаза смотрела на плакат. Еще раз проверила место и время дискуссии, указанное на афише. Да, все верно – сегодня, в пять вечера, в Музее естественной истории.
Значит, уже началось. Отсюда примерно мили две. У нее нет ни билета, ни денег, чтобы его купить, если билеты еще остались в продаже. Она понятия не имела, как попадет внутрь, но все же развернулась в сторону музея, сделала глубокий вдох и побежала.
Третий путь
Оксфорд, 2000 год
К тому времени, как потная и растрепанная Пери добежала до музея, уже совсем стемнело. Величественные очертания здания в неоготическом стиле, задуманного как храм науки, смутно проступали в вечернем сумраке. Архитектура Оксфорда разделялась на две категории: дома, пробуждающие воспоминания, и дома, пробуждающие мечты. Музей естественной истории принадлежал к обеим категориям. Слушая, как хрустит гравий под ногами, она подумала, что это здание, независимо от того, что хранится внутри, должно внушать посетителям уважение и благоговейный трепет.
У главного входа дежурили двое: молодой человек и девушка, в одинаковых голубых рубашках и с одинаковым скучающим выражением на лицах. Оба вопросительно взглянули на Пери.
– Я на дискуссию, – пробормотала запыхавшаяся Пери.
– У вас есть билет? – осведомился молодой человек, нескладный юнец с отвисшей нижней губой и узким лбом, над которым курчавилась копна рыжих волос.
– Э-э… нет… – пришлось признать Пери. – И к тому же я забыла дома кошелек.
– Даже будь у вас деньги, это бы ничего не изменило, – сказал парень. – Билеты распроданы несколько недель назад.
– Но как же теперь быть? Я ведь бежала сюда всю дорогу! – Слова эти сорвались с языка помимо ее воли.
Такая непосредственная и простодушная реакция вызвала у девушки улыбку.
– В любом случае вы опоздали, – сказала она. – Дискуссия уже заканчивается.
Хватаясь за соломинку, Пери взмолилась:
– Можно мне хотя бы заглянуть?
Девушка пожала плечами. Она не возражала. Но молодой человек был непреклонен.
– Мы не можем позволить вам войти без билета, – заявил он тоном человека, неожиданно получившего власть и полного решимости эту власть проявить.
– Дискуссия записывается, позже ее можно будет посмотреть совершенно бесплатно, – сообщила девушка.
Это мало утешало. Тем не менее она кивнула, буркнула: «Хорошо, спасибо» – и повернулась, чтобы уйти. Стоя с поникшими плечами в слабом свете фонарей, она была похожа на обиженного ребенка. Если бы у нее спросили, почему ей так важно попасть туда, она бы назвала только одну причину: интуиция. Именно интуиция говорила ей, что здесь будут решаться вопросы, давно уже не дающие ей покоя. А еще интуиция подсказала ей, как следует поступить.
Вместо того чтобы пойти домой, Пери двинулась вокруг в поисках другой двери. Однако, обернувшись, она поняла, что в этом нет нужды. Девушки на посту уже не было, а молодой человек, подождав несколько секунд, скрылся в недрах здания.
Воспользовавшись неожиданной удачей, Пери вошла в никем не охраняемую дверь. Уже внутри она старалась ступать как можно тише, опасаясь, что рыжеволосый страж внезапно выскочит из-за угла и вышвырнет ее вон. Но нигде не было ни одной живой души. Идя по указателям «Дискуссия о Боге», Пери вскоре оказалась в просторном зале, до отказу набитом людьми.
Студенты и преподаватели, застыв в напряженном внимании плечом к плечу, не сводили глаз с четырех фигур на сцене. Одним из четверых был корреспондент Би-би-си, ведущий дискуссию. Судя по всему, он уже собирался ее завершать. Пери с любопытством разглядывала профессоров, гадая, кто же из них Азур.
Первый – высокий, худощавый, с раскосыми умными глазами – был совершенно лыс, но при этом имел длинную седоватую бороду, которую нервно теребил всякий раз, когда с чем-то не соглашался. Взгляд Пери отметил серый костюм, рубашку в розовую клетку, красные подтяжки с металлическими зажимами и слегка натянутую улыбку, вероятно скрывавшую досаду и раздражение. Он неотрывно смотрел на свои руки, словно на ладонях у него были выведены таинственные письмена, которые он пытался разгадать.
Второй профессор, самый старший из трех, плотный, круглолицый, с редеющими волосами, сидел, чуть сгорбившись, вероятно, чтобы скрыть свое округлившееся брюшко. Когда он волновался, то забывал об этом и широко распахивал желтовато-коричневую куртку, которая была ему тесновата. По этой или же по другой причине он испытывал явную неловкость, взгляд его был устремлен в пространство. Пери он показался добродушным дедушкой, которому больше пристало возиться с внуками, чем вести споры о Боге перед огромной аудиторией.
Третий профессор сидел в стороне от остальных, слева от ведущего. Густые светло-каштановые волосы волнами падали ему на плечи, нос, такой большой, что его можно было бы счесть карикатурным, придавал лицу выразительность и обаяние. Глаза за стеклами очков в классической черепаховой оправе поблескивали, как крупинки обсидиана, на губах застыла усталая улыбка. Интересно, почему он кажется таким невозмутимым и безмятежным, подумала Пери. Что это, следствие душевной гармонии или же снобистского высокомерия? Ответить на этот вопрос она не могла, как не могла и определить его возраст. Непринужденность его позы позволяла предположить, что он моложе остальных участников дискуссии, а исходящая от него сила могла быть как признаком молодости, так и следствием неиссякаемой душевной энергии. Так или иначе, Пери без колебаний решила, что именно он тот самый профессор, которым восхищалась Ширин.
– Уверен, что выражу всеобщее мнение, если скажу, что мы стали свидетелями захватывающего спора, во время которого было высказано немало оригинальных идей, – провозгласил ведущий.
Вид у него был усталый. Он явно радовался, что столь утомительное мероприятие близится к концу. Как видно, до ее прихода здесь разгорелись нешуточные страсти, подумала Пери. Чувствовалось, что под покровом академической учтивости ходят токи скрытого напряжения.
– Теперь пора дать слово аудитории, – продолжал ведущий. – Прошу вас задавать вопросы исключительно по теме, формулировать их точно и кратко. Напоминаю, говорить следует только в микрофон, который вам передадут. И не забывайте представляться.
По залу пронесся возбужденный ропот, точно легкий ветерок тронул колосья в поле. Несколько смельчаков тут же подняли руки.
Первым слово получил какой-то студент. Быстро назвав себя, он разразился длиннющей тирадой о двойственной природе добра и зла. Начал с Древней Греции и Рима, потом перешел к Средним векам. Когда он дошел до Возрождения, в зале начали проявлять признаки нетерпения.
– Хорошо, молодой человек, – прервал его журналист. – Скажите, у вас есть какой-нибудь вопрос к нашим участникам или же вы намерены демонстрировать нам свой ораторский талант?
За этой репликой последовал взрыв хохота. Студент вспыхнул и, так и не задав вопроса, с видимой неохотой расстался с микрофоном.
Следующим поднялся священнослужитель в черной сутане, возможно англиканский пастор – Пери плохо разбиралась в различиях между христианскими конфессиями. Он сообщил, что дискуссия доставила ему истинное наслаждение, однако выступление первого оратора, утверждавшего, что религия противится свободному обмену мнениями, показалось ему по меньшей мере необоснованным. История Христианской церкви знает немало примеров, убеждающих в обратном. Многие университеты Европы, включая тот, где все мы сейчас находимся, начинались именно с теологических кафедр, заявил священник. Разумеется, атеисты имеют право открыто высказать свое мнение, недопустимо лишь, чтобы они при этом искажали факты.
После этого вспыхнул короткий спор между священником и бородатым профессором, который, как поняла Пери, и был тем самым атеистом. Профессор заявил, что религия не только никогда не благоприятствовала свободным дискуссиям, но и веками играла роль Немезиды. Когда Спиноза поставил под сомнение учение раввинов, никто не восхитился мощью его интеллекта. Напротив, он был изгнан из синагоги. Столь же печальными примерами богата история христианства и ислама. Будучи поборником науки и прогресса, он может только радоваться тому, что в современном мире влияние религии становится все менее значительным, завершил свое выступление профессор.
После этого микрофон получила элегантная дама средних лет. Религия и наука никогда не были и никогда не станут союзниками, заявила она. На протяжении всей истории человечества и на Западе, и на Востоке множество философов и ученых подвергались преследованиям со стороны религиозных властей. Дама обращалась ко второму профессору, который, как поняла Пери, был не только известным ученым, но и глубоко верующим человеком.
Пожилой профессор оказался далеко не так красноречив, как его коллега-атеист. Говорил он с сильным ирландским акцентом и каждое слово произносил неспешно, словно пробуя его на вкус. С его точки зрения, никакого конфликта между религией и наукой не существует, сказал он. Если мы не будем воспринимать их как воду и масло, которым не дано соединиться, они могут идти рука об руку. Он лично знаком со многими учеными, ведущими специалистами в своих областях и при этом ревностными христианами. Как говорил Дарвин, который, как известно, никогда не был атеистом, нелепо сомневаться, что человек, верящий в Бога, может быть сторонником теории эволюции. Кстати, многие ученые, провозглашающие себя сегодня убежденными атеистами, в глубине души сохраняют веру.
Пери, так и не сумевшая отыскать свободное место, прислонилась к стене. Она не сводила глаз с Азура, который слушал выступавших, подперев подбородок рукой. На лице его светилась загадочная улыбка, каштановые пряди упали на лоб. Однако ему не пришлось долго хранить молчание. Следующий вопрос был адресован ему.
Микрофон взяла девушка из первого ряда. Как только Пери увидела ее безупречно прямую спину и черные блестящие волосы, собранные в хвост, она тотчас узнала Ширин.
– Профессор Азур, как человек свободомыслящий, я постоянно вхожу в противоречие с правилами религии, в которой была воспитана. Надменность так называемых знатоков и мыслителей не вызывает у меня ничего, кроме раздражения. Так же как и банальности, которые твердят все эти имамы, священники и раввины, на самом деле пекущиеся только о собственной выгоде. Простите за откровенность, но все это какой-то гребаный фарс. Ваша книга меня просто перевернула. О самых тонких и сложных вопросах вы говорите ясно и убедительно. Именно вы научили меня понимать других людей, сопереживать им. Скажите, когда вы пишете, вы думаете о том, кто ваши читатели?
Азур склонил голову набок, на лице его появилась улыбка, полная благодарности и участия, но этого Пери не заметила, так как внимание ее отвлекла ярко-голубая рубашка, мелькнувшая совсем рядом. Тот самый парень, который не впускал ее. Она вжалась спиной в стену, однако грозный страж и не думал смотреть в ее сторону. Сжав челюсти, он не сводил откровенно враждебного взгляда со сцены, а точнее, с одного человека на ней – профессора Азура.
Как только Ширин опустилась на свое место, парень тотчас устремился к ней, ловко лавируя через битком набитый зал. Остановившись рядом с Ширин, он наклонился к ней, как будто прося микрофон. Пери не видела, что произошло между ними, она лишь заметила, как напряглась спина Ширин. Выхватив микрофон, парень повернулся к участникам дискуссии и оглушительно заорал:
– У меня вопрос к профессору Азуру!
Лицо Азура помрачнело. Однако он кивнул, приветствуя молодого человека, которого, несомненно, хорошо знал.
– Слушаю вас, Трой.
– Профессор, в одной из своих ранних книг – насколько я помню, она называлась «Долой дуализм!» – вы заявили, что не намерены вступать в дебаты ни с атеистами, ни с теистами. И тем не менее сейчас вы занимаетесь именно этим, если только перед нами не сидит ваш клон. Скажите, что произошло? Вы ошибались тогда или совершаете ошибку сейчас?
Азур улыбнулся, но совсем не такой улыбкой, какой встретил вопрос Ширин. Теперь его лицо выражало лишь холодную уверенность.
– Вы вольны сколько угодно критиковать мои слова, Трой, если только не искажаете их смысл. Я не утверждал, что никогда не буду вступать в дебаты с атеистами и теистами. Я говорил… – Азур выгнул бровь. – Может, у кого-нибудь есть с собой эта книга? Я бы сам не прочь понять, что имел в виду.
По аудитории прокатился смех.
Ведущий протянул ему книгу. Азур быстро нашел нужную страницу.
– Вот здесь! – Прочистив горло – довольно театрально, отметила про себя Пери, он начал читать: – «Основополагающий вопрос о том, существует ли Бог, порождает множество утомительных, бессмысленных и безрезультатных споров, которые остаются таковыми, несмотря на то что в них участвуют умные и образованные люди. Мы слишком часто убеждаемся в том, что и атеисты, и теисты не готовы отказаться от гегемонии Факта. Их кажущееся несогласие повторяется, как надоедливый припев. Подобные словесные баталии, строго говоря, даже не могут называться дебатами, так как их участники, вне зависимости от выражаемой ими точки зрения, заведомо убеждены в незыблемости собственной позиции. Там, где нет вероятности изменений, нет и почвы для реального диалога». – Профессор Азур закрыл книгу, поднял голову и обвел аудиторию взглядом. – Поймите, друзья мои, участие в открытой дискуссии подобно влюбленности. – Голос его был невозмутим, жесты – спокойными и выразительными. – Когда она подойдет к концу, все ее участники должны стать другими людьми. И если вы не готовы измениться, значит вы не готовы к философским спорам. Я утверждал это в прошлом и утверждаю это теперь.
Аудитория взорвалась аплодисментами.
– Боюсь, мы уже превысили лимит времени, – провозгласил ведущий. – Еще один, последний вопрос, и мы завершаем.
Поднялся пожилой мужчина.
– Могу я спросить уважаемых участников, и верующих, и неверующих, есть ли у них любимое стихотворение о Боге?
По залу прошел оживленный гул.
– На разных этапах жизни мне нравились разные стихи, – заявил первый профессор. – Но сейчас мне вспомнились строки из «Прометея» лорда Байрона.
Титан! На наш земной удел,На нашу скорбную юдоль,На человеческую больТы без презрения глядел;Но что в награду получил?Страданье, напряженье силДа коршуна, что без концаТерзает печень гордеца,Скалу, цепей печальный звук,Удушливое бремя мук…[15]
– Боюсь, у меня не такая хорошая память на стихи, как у моего коллеги, – сказал второй профессор. – И все же я попытаюсь прочесть строфу Т. С. Элиота.
Многие пишут книги и печатают их,Многие жаждут увидеть свое имя в печати,Многие в ней читают только ответы о скачках.Вы читаете многое, только не Слово Бога,Вы возводите многое, только не Дом Бога[16].
Настала очередь Азура. Несколько мгновений, которые показались Пери очень долгими, он не произносил ни слова. Зал замер в ожидании. Наконец он заговорил:
– Я прочту стихотворение великого перса – Хафиза. Возможно, кое-где я изменю слова, ибо, как вам известно, каждый перевод – это всегда предательство любимого.
Он говорил так тихо, что Пери подалась вперед, стараясь не упустить ни слова. Она заметила, что все вокруг тоже превратились в слух.
Я так много узнал от Бога,Что больше не могу называть себяНи христианином, ни индуистом, ни мусульманином, ни буддистом, ни иудеем.Истина открылась мне так явственно,Что я больше не могу называть себяНи мужчиной, ни женщиной, ни ангелом, ни даже чистой душой.
Закончив чтение, Азур устремил взгляд в пространство, поверх голов слушателей. Хотя он, отстраненный и от своих критиков, и от своих поклонников, не смотрел ни на кого в отдельности, Пери не могла избавиться от ощущения, что слова его обращены именно к ней.
Ведущий украдкой взглянул на часы.
– У нас осталось немного времени для того, чтобы каждый из участников сказал небольшое заключительное слово, – сообщил он. – Господа, вы могли бы обобщить свои взгляды одной фразой?
– Пожалуй, я ограничусь тем, что приведу известную цитату, – сказал профессор-атеист. – Религия – это сказка для тех, кто боится темноты.
– В таком случае атеизм – это сказка для тех, кто боится света, – парировал религиозный профессор, говоривший с мягким ирландским акцентом.
Все взгляды устремились на Азура.
– Признаюсь, я очень люблю сказки, – начал он, и в глазах его блеснули озорные огоньки. – В сказках герою часто предлагается выбрать один путь из трех. По-моему, мои уважаемые коллеги сделали неверный выбор. Один из них отрицает возможность веры, другой – возможность сомнения. Оба отказываются понимать, что человеку равно необходимы и вера, и сомнение. Неопределенность, друзья мои, – это великое благо. Мы не должны от него отказываться. И я выбираю третий путь – путь неопределенности.
– Позвольте мне поблагодарить наших уважаемых участников и объявить дискуссию закрытой, – изрек ведущий.
Явно опасаясь, что последние рассуждения Азура вызовут новый всплеск страстей, он торопливо проговорил, что сегодняшняя встреча – замечательный пример открытого и свободного обмена мнениями, отвечающий лучшим британским традициям вообще и оксфордским в частности.
– Давайте поблагодарим наших замечательных участников аплодисментами! Не забудьте, сейчас они будут подписывать свои книги, и каждый из вас сможет получить их автограф.
После того как долгие аплодисменты наконец стихли, любители автографов устремились к столам, где высились стопки книг. Другие поспешили к сцене, надеясь лично поговорить с кем-нибудь из участников диспута; некоторые остались на своих местах и продолжили возбужденно обмениваться мнениями. Все остальные направились к выходу.
Профессора переместились за столы, на которых лежали книги. Напротив каждого организаторы вечера поставили желтую розу.
Пери медленно двигалась в толпе, со всех сторон до нее доносились обрывки разговоров. Прежде чем покинуть зал, она обернулась и обвела его глазами. Ведущий складывал в портфель какие-то бумаги. Два старших профессора оживленно разговаривали со своими читателями. Азура ей разглядеть не удалось – она увидела лишь огромную очередь поклонников, жаждущих получить его автограф.
Оптимизатор
Стамбул, Оксфорд, 2001 год
Первый триместр прошел как в тумане. Приехав домой на рождественские каникулы, Пери пыталась убедить себя, что в здоровье отца никаких заметных ухудшений не произошло, а материнская страсть к гигиене не переросла в болезненную манию. Дом насквозь пропах моющими средствами. На всех батареях сушилась одежда, вылинявшая от бесконечных стирок, на полу натекали крошечные лужицы, словно вещи оплакивали свою горестную участь.
Новый год отец с дочерью провели перед телевизором, поедая жареные каштаны и любуясь красотками, исполнявшими танец живота. У Менсура давно вошло в обычай встречать Новый год именно так. Сельма, как всегда, рано ушла в свою комнату – разумеется, для того чтобы молиться, а не спать. Теперь, когда Умут и Хакан жили отдельно, отец и дочь остались вдвоем, как в былые времена. Говорили они немного, ибо молчание давно уже стало для них языком, понятным обоим. Зато они соблюдали все свои ритуалы, которых Пери так не хватало в Оксфорде: совершали длительные прогулки по побережью, готовили менемен, играли в нарды за карточным столиком у окна, уставленного кактусами.
Через неделю Пери вернулась в Оксфорд. Две поездки в Стамбул совершенно истощили ее бюджет, и она решила найти работу на несколько часов в неделю. А еще она непременно хотела как можно больше узнать о профессоре Азуре.
* * *
Весенний триместр начался с новых надежд и новых планов. Не откладывая, Пери сразу же постаралась договориться о встрече со своим куратором. Доктор Реймонд был невысок, носил очки в тонкой металлической оправе, обладал волевым подбородком и всегда сохранял отсутствующее выражение лица, словно решал в уме квадратное уравнение. Всем своим подопечным он советовал составить разумное расписание, позволяющее оптимизировать собственные интеллектуальные ресурсы. За это студенты прозвали его сэр Оптимизатор.
Во время консультации доктор Реймонд и Пери обсудили, какие курсы ей следует прослушать в следующем году. Впрочем, вариантов было не так много. Студентам позволялось вносить лишь незначительные изменения в утвержденную программу.
– Я хотела бы посещать еще один семинар, – набравшись смелости, быстро проговорила Пери. – Все говорят, он замечательный. Ну то есть, конечно, не все. Моя подруга так говорит.
– И о каком же семинаре речь? – осведомился доктор Реймонд, снимая очки.
В течение многих лет он наблюдал, как студенты с упорством, достойным лучшего применения, направляют друг друга по ложному пути. То, что было полезно для одного, могло оказаться совершенно ненужным для другого. К тому же молодежь меняла свои пристрастия с головокружительной быстротой как в поп-музыке, так и в науке. В начале триместра они хором восторгались каким-нибудь курсом, в конце столь же дружно его поносили. Проработав в колледже двадцать три года, доктор Реймонд пришел к выводу, что избыток свободы вредит успешному обучению. Свобода выбора приводит к смятению.
Пери, понятия не имевшая об убеждениях своего куратора, сообщила:
– На нем размышляют о Боге. Руководит им профессор Азур. Вы его знаете?
Дружелюбная улыбка на губах доктора Реймонда неожиданно сменилась кислой гримасой.
– Разумеется, знаю, – сказал он, слегка вздернув бровь. – Кто же не знает профессора Азура?
Многозначительная интонация, с которой были произнесены эти слова, насторожила Пери. У нее было время понять, что англичане не считают возможным выражать свои эмоции открыто. В отличие от турок, они умеют ловко маскировать раздражение и злобу. Самое сильное возмущение, бушующее в душах англичан, никогда не вырвется наружу и не сотрет с их лиц приветливых улыбок. Турки имеют привычку говорить без обиняков, за каждой фразой англичанина скрывается сложный подтекст. Там, где турок разразится целым потоком обвинений, англичанин ограничится прохладной любезностью.
«Будь я дрянной актрисой, в Турции меня бы забросали гнилыми помидорами, – подумала Пери. – А вот в Англии, пожалуй, преподнесли бы букет роз – мол, уколется о шипы, сама все поймет».
Доктор Реймонд молчал, словно решая, как лучше приступить к деликатной теме. Заговорив, он с особой тщательностью подбирал слова – так родители говорят с детьми, которым необходимо растолковать какой-нибудь неприятный факт.
– Я не вполне убежден, что вы сделали правильный выбор.
– Но вы же сами сказали: я должна внимательно изучить список семинаров и выбрать для себя наиболее интересный. Я выбрала.
– Возможно, вы объясните мне, что именно возбудило ваш интерес?
– Видите ли… эта тема… она очень важна для меня… по семейным причинам.
– По семейным причинам?
– Да. Бог всегда был предметом разногласий в нашем доме. Точнее, не Бог, а религия. Мать и отец придерживаются противоположных точек зрения на этот счет. Поэтому я бы хотела изучить этот вопрос более глубоко.
Доктор Реймонд прочистил горло:
– К счастью, наш университет обладает одной из богатейших в мире библиотек. Вы можете читать о Боге столько, сколько захотите.
– Но разве не лучше будет, если я займусь этим под руководством профессора?
На этот вопрос доктор Реймонд предпочел не отвечать.
– Азур, без сомнения, весьма компетентен, но считаю своим долгом предупредить вас, что его методы обучения, ну, скажем так, нетрадиционны. Подобные методы подходят далеко не каждому. И отношение к его семинарам среди студентов, мягко говоря, неоднозначное: одни в восторге от них, другие испытывают недоумение и приходят ко мне жаловаться.
Пери молчала. Доводы куратора лишь разожгли ее любопытство. Она чувствовала, что должна попасть на этот семинар во что бы то ни стало.
– К тому же учтите, что количество его участников крайне ограниченно, – продолжал доктор Реймонд. – Азур отбирает лишь нескольких студентов и требует, чтобы они неукоснительно посещали занятия каждую неделю, читали рекомендованную им литературу и выполняли задания. Все это довольно обременительно.
– Я не считаю научную работу обременительной, – возразила Пери.
– Что ж, – испустил тяжкий вздох доктор Реймонд, – в любом случае вам необходимо поговорить с профессором Азуром. Попросите его показать вам программу семинара. Разумеется, если таковая существует, – не удержавшись, добавил он.