Январь 1821
Двумя годами ранее


Моей входной дверью.

Я совершенно оцепенела.

Холодный дождь размыл дорогу из Апана до Сан-Исидро, и все вещи оказались перепачканы в грязи. Путь занял большую часть дня, и прибыл я, когда на западе вечерело.

В голове царил полный сумбур.

Я вернулся в Апан около шести недель назад, но наконец был дома.

Где же мама?

Пройти через ворота имения было все равно что пройти сквозь воспоминание о том, чего больше нет. Вернувшись на земли своего детства, я, поддавшийся влиянию внешнего мира, был чересчур высокого мнения о себе. Дорога до Сан-Исидро казалась дорогой в сон. Я покинул будничный мир Церкви и горожан и перешел в иной мир, где низко висящие брюха туч обращались в слух и где койоты боялись приближаться к дому Тити. Где когда-то все части моей души наконец обрели смысл. И я надеялся, что это произойдет снова.

Где Сид?

Конечно, то была ложная надежда. Грязь с асьенды ничем не отличалась от городской. И все тревоги, весь груз, не рухнули с плеч, стоило мне только войти.

Молчание длилось целую вечность. Я, как будто ничего не случилось, стояла, наблюдая, как ласточки стремительно носятся над грядками кресс-салата и ловят мошек. Высоко в небе парил канюк.

Тетя Ана Луиза поприветствовала меня с привычной ей чопорностью. Я сомневался, что она, от природы холодная, когда-либо простит меня за совершенное преступление – мне с рождения был присущ потенциал, которого ей недоставало, и именно я стал учеником бабушки, а ей Тити отказала.

Затем на лестнице раздался топот, и из парадной двери выскочила мама, а за ней следом – дядя Дерек с Сидни на руках.

– Палома в доме с остальными, – бросила она, забирая у меня намокшую сумку с немногочисленными вещами. – Думаю, тебе лучше будет остаться в капелле, раз уж ты теперь… – Она неопределенным жестом указала на мой воротничок. – Этот.

– Скарлет! – воскликнула мама и, широко раскинув руки, бросилась ко мне. Я заметила, что она вся в слезах. – Нас ограбили!

Ана Луиза отнесла мою сумку в капеллу и рассказала, как пройти на кухню в доме. Там Палома подогреет мне ужин, и я смогу сесть у зажженного огня и почитать Библию женщинам из дома, занятым починкой или вышивкой.

Она крепко обняла меня. Ограбили? Я представила наш двадцатилетней давности телевизор и подержанный ноутбук.

Когда я подошел к дому, ночь сгустилась.

Здравствуй, старина, – подумал я, шагая сквозь утихающий дождь.

– И что украли?

Дом заворчал в ответ и, сварливый, покачнулся на своем основании.

Дядя Дерек опустил Сида на землю.

– Мы подумали, что ты знаешь.

Я не сдержал улыбки. У дома настроений было больше, чем перьев у ласточки. Мне нравились его капризные заговоры; нетерпеливые скрипы и стоны пробуждали во мне желание нежно погладить его по боку, как я бы сделал с упрямым, но любимым мулом. Еще ребенком я понимал, что старый дом с духами не похож ни на что другое, что я когда-либо встречал. И сейчас, побывав в старых домах бесчисленное количество раз, я знал, что он такой один.

У меня перед глазами заплясали чёрные мушки.

– Cuervito! – В освещенном дверном проеме кухни нетерпеливо топталась женщина, которая назвала меня детским прозвищем: вороненок. Это была Палома. Если не считать шествий, я не видел ее лет с двенадцати или тринадцати, и, повзрослевшая, она застала меня врасплох. – Поторопись!

– Это почему?

Палома провела меня в теплую кухню и, забрав промокшее шерстяное сарапе, развесила его сушиться у огня.

Она обернулась ко мне – руки в боки, необъяснимо похожая на Тити.

– Потому что именно твоя спальня перевёрнута вверх дном.

– Ты когда-нибудь прекратишь расти?

Я пожал плечами, сел где велено и стал терпеливо ждать, пока Палома приготовит еду. Годы разлуки не изменили моей роли в семье: как единственному выжившему мальчику, находящемуся среди громких, властных женщин, мне полагалось сидеть и слушать, есть еду, что окажется передо мной, и доставать вещи, которые хранились слишком высоко.

Полицейские

В промокшую одежду и обдутые ветром кости просачивалось тепло.



Я почувствовал себя дома.

В доме странно пахло. Пахло тем, что мама называет «мужским потом» с примесью лосьона после бритья.

Когда я обсох и наелся, Палома повела меня в зеленую гостиную, чтобы представить жене хозяина.

Полицейских было четверо. Один из них – дядя Дерек, второй, похоже, заваривал чай, а двое других посыпали всё каким-то серым порошком.

В очаге пылал огонь. Силуэт доньи Марии Каталины Солорсано, сахарной хозяйки асьенды Сан-Исидро, поднялся, чтобы поприветствовать меня. Из Паломиной болтовни на кухне я узнал, что слуги обращаются к ней «донья Каталина». Вслед за ней поднялись несколько человек из прислуги – я узнал среди них Мариану, подругу Паломы, которую также преобразило время.

– Вам нужны мои отпечатки пальцев? – спросила я.

Дядя Дерек потрепал меня по голове.

– Падре Андрес, – голос доньи Каталины зашелестел, будто свежий лист бумаги. Свет пламени краской проникал в ее бледные волосы, и ореол из красного золота обрамлял маленькое, заостренное лицо. – Как здорово, что вы к нам присоединились. Ана Луиза говорит, вы обладаете, помимо других ваших достоинств, способностью к чтению вслух.

– Незачем, Скарлет, дорогуша. У тебя маленькие ручки, как и у Сидни. Мы сразу поймём, какие из них твои.

Desagradecido, sin vergüenza[31]… когда я был маленьким, Ана Луиза описывала меня по-разному, но только не так. Я натянул праведную, застенчивую улыбку, которой обучился в Гвадалахаре, – она скрывала любые беспокойства или недоверие, которые я испытывал во время разговоров с прихожанами. Почтительно склонив голову, я взял у доньи Библию.

– Наверху, дорогая, – сказала мама за моей спиной.

После чего сел напротив нее и открыл Послание к Ефесянам.

Она произнесла эти слова почти весело, но я слышала дрожь в её голосе, как будто она вот-вот расплачется.

В комнате было тихо и только потрескивал огонь.

Я пошла вверх по лестнице. Воротца на верхней площадке, обычно не пускающие Сида прогуляться вниз по лестнице, показались мне даже более дурацкими, чем обычно, сама площадка – унылой и грязной. Дверь в мою комнату была перепачкана серым порошком, и я не стала к ней прикасаться. Просто толкнула плечом.

Я остановился, и палец проскользил по странице Библии, не распознавая строк под собой. До чего странно, что дом предпочел затихнуть в этой комнате. Я всегда слышал, как он жалуется, как лукаво перешептывается, как журчит при каждом разговоре.

Мне пришлось приложить усилия, и немалые, потому что дверь едва приоткрылась.

Сейчас же он был тихим.

Полицейские сказали правду. В моей комнате буквально всё было перевёрнуто вверх дном.

И это было не благочестивое молчание священных мест, не почтительная тишина кладбища. Это было… странно.

От пола и до потолка.

Я прочистил горло, зная, что донья Каталина все еще наблюдает за мной, и принялся читать.

Кровать лежала вверх ножками, как будто опрокинутая землетрясением. На полу – несколько слоёв одежды, плюшевых мишек и игрушек. Поверх – книги, сброшенные с полок и лежащие… словно раненые чайки на берегу моря.

Палома заняла место рядом с Марианой и взялась за свое шитье.

Мне хотелось кричать и плакать одновременно, но вместо этого я молча таращилась на этот хаос.

– Скарлет? – Дядя Дерек взял меня за руку. – Скажи, что-то пропало? Ты чего-то не находишь? Чего-то недосчитываешься?

Из ее косы выбивались темные тонкие волоски; она кусала губы, пока шила – прямо как Тити, когда ее что-то беспокоило. Воздух в комнате стоял тяжелый, но тяжесть исходила не от огня; это была напряженность, источник которой я не мог распознать. Когда Палома, с кучей одеял в руках, настояла на том, чтобы провести меня до покоев, примыкающих к капелле, я не стал сопротивляться.

Первым делом я нашла взглядом электрические приборы – проигрыватель компакт-дисков, мою камеру. Всё на месте. Вилка старого магнитофона по-прежнему в розетке, а вот кассеты к нему исчезли.

Моя комната была скромной: камин, стол, кровать. Пол из глины вперемешку с гравием был начищен лаком и шагами многих поколений.

Странно.

На стене висела полка для книг и простой деревянный крест. Палома закрыла дверь и положила одеяла на стол. Затем зажгла несколько свечей и встала надо мной, пока я сидел у камина и разводил огонь. Я поглядывал на Палому краем глаза. Она снова кусала губы и теперь, когда руки не были заняты шитьем, перебирала кисточки на своей шали.

Я огляделась по сторонам, пытаясь вспомнить, где что находилось до того, как всё внезапно как будто смёл ураган.

Мне был знаком взгляд человека, которому есть что сказать, но говорить он боится. Я понизил голос, чтобы звучать как можно мягче и не спугнуть Палому, – так я обычно разговаривал с птицами.

Я вспомнила про отцовские отмычки, но они лежали в маминой комнате. А ведь они могли быть задвинуты под койку вместе с остальными вещами из коробки.

– Тебя что-то беспокоит. Могу я помочь?

Коробка? Отцовские снимки?

– Помощь мне как раз и нужна, – выпалила Палома, поднимая голову. Она выдвинула стул из-за стола и села, в защитном жесте подтягивая колени к груди. – Именно твоя помощь. Видишь ли… – Она запнулась, уставившись на огонь. – Моя подруга не решилась спросить тебя прямо, хотя я и говорила ей, что ты безобиден. Она… Это Мариана, она сегодня сидела с нами. Робкая девушка. – Я кивнул, но «робкой» бы я ее не назвал.

Я принялась отчаянно осматривать пятачок, который, по идее, ещё этим утром был «под койкой», в надежде обнаружить коробку. Её там не было. Ни там, ни вообще где-нибудь.

Я, спотыкаясь, начала пробираться через завалы разбросанных по полу вещей. Я попыталась разгрести их. Но не нашла ни фотографий, ни книги. Или даже клочка раздавленного картона.

Мариана вздрагивала всякий раз, когда я двигался, и плечи ее тут же ссутуливались. Она укололась иглой по меньшей мере дважды от резких движений.

Готовая в любой миг разреветься, я покачала головой; я потеряла всё, что осталось у меня от папы. Однако вслух я сказала другое:

Именно так двигалась моя мать, когда еще была жива.

– Кроме нескольких старых кассет, ничего не пропало.

– Тити наверняка тебя научила, – сказала Палома. – Наверняка. Ты должен помочь ей.

– Неужели ничего? – удивился дядя Дерек.

Наша бабушка научила меня многому. Я не сразу догадался, что Палома имеет в виду.

Я лишь покачала головой и шмыгнула носом.

– Я не понимаю.

Я лишилась всего, потеряла всё, кроме дурацких отмычек.

Палома подыскивала слова, явно взволнованная. От разочарования в ее глазах блестели слезы, и, когда она заговорила, голос у нее дрожал:

Внезапно я вспомнила про висевший у меня на шее ключ и библиотечный формуляр в кармане.

– Когда хозяин был здесь, он принудил Мариану.

Почти всё.

Я уставился на Палому, пытаясь ухватиться за слова; потрясение жалило щеки, будто пощечина. Слова не находились. Господь, почему Ты отрекаешься от Своего народа? Почему Ты не защищаешь их от золоченых чудовищ, что рыщут по земле?

– Странно, – сказал дядя Дерек. – Странно, – повторил он и щёлкнул секундомером.

Я подумал о светловолосом Солорсано, который улыбался падре Гильермо, и о его изящной жене – желудок тут же превратился в камень и стал тонуть все глубже и глубже. Я ошибочно считал, что сын старого Солорсано будет лучшего своего отца. Доны, господствующие благодаря пульке, – отравленные люди.

Печёный картофель

– Не притворяйся дураком. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Женщины в моей семье скрывали свои страхи и горести за ножами и когтями; резкость голоса Паломы не задела меня, но ясно показала, насколько она расстроена. – Мариана ждет ребенка. Она должна выйти замуж за Томаса Ревилью с асьенды Ометуско, но если он узнает, если хоть кто-то узнает… – Ее дрожащий голос сорвался, будто она была не в силах сказать еще хоть слово.



Сердце перевернулось в груди. Я покачнулся на пятках.

Мы ночевали у дяди Дерека. На этот раз я не возражала.

– Когда будет венчание? – тихо спросил я. – Возможно, Мариане удастся скрывать беременность до тех пор, пока…

Вечером дядя Дерек готовил, а мама названивала друзьям, плакала, смеялась и выпила миллиард чашек чаю.

– Ты меня не слушаешь, – рявкнула Палома. – Она не хочет ребенка. Разве этого недостаточно?

На ужин у нас был печёный картофель, рыбные палочки, замороженный горошек и консервированная сладкая кукуруза. Это было жутко вкусно. Мы все сидели за столом. Сид восседал на старом блестящем высоком стульчике Элли и выжимал кетчуп на всё, до чего только мог дотянуться.

Ее слова обрушились на меня, словно огромная сосна в лесу, оставив после себя затянувшееся молчание. От огня тянуло дымом, тихое потрескивание означало, что пламя перекинулось на щепки. Я не отвернулся от Паломы.

Как будто не было никакого ограбления. Как будто мы – настоящая семья, которая всегда ужинает вместе. Впрочем, я знала: оставленные папой подсказки где-то совсем рядом и мы должны что-то с ними сделать, причём как можно скорее.

– Ты должен помочь ей. Ты знаешь, что я имею в виду. – Все еще надтреснутый голос Паломы становился все увереннее, и тут она нанесла свой последний удар: – Тити бы помогла.

Я пыталась придумать способ, как бы мне спросить про Фазекерли-Холл, но Элли первой подала голос.

Тити не была священником, хотелось закричать мне, но я прикусил язык. Могла ли Палома понять, что после отъезда в Гвадалахару страх стал моим единственным спутником? Она не жила бок о бок с падре Висенте; хотя Инквизиция и переместилась в Испанию из-за беспорядков и восстаний, она все еще текла по венам многих священнослужителей и наполняла их праведным гневом.

– Пап? – сказала она.

Мне нужно было продолжать скрываться. Так я выжил, и так я смогу выживать и дальше. В этом не было никаких сомнений.

– Да, тыковка, – с улыбкой ответил дядя Дерек.

– Нам нужно съездить в Фазекерли-Холл.

Я отвел взгляд от Паломы и повернулся к дымящимся щепкам.

Я бы сказала это совсем иначе. Как она собиралась объяснить внезапный интерес к старым зданиям и чайным?

– Я помолюсь о ней, – сказал я огню.

Мама растерянно заморгала.

– Молитвы – пустая болтовня. – Я вздрогнул от едкости Паломы. Она резко встала и, сжав челюсть, запахнула шаль яростным жестом. – Ей нужна помощь.

– Но зачем?

Палома ушла, захлопнув за собой дверь.

Вот именно. Зачем? Я недоуменно посмотрела на Элли. В ответ она уставилась на меня.

* * *

– Домашнее задание? – спросила я.

Отслужив мессу в капелле на следующее утро, я вышел из часовни и решил срезать путь через кладбище, где были похоронены поколения Солорсано. Ноги по многолетней привычке шагали по тропе; перепрыгнув через низкую стену, я снова стал мальчишкой восьми, двенадцати или пятнадцати лет, который пришел навестить бабушку, – сбежал из города с его бесконечными днями, полными учебы и обязанностей по дому, и бесконечными ночами, в которых приходилось уклоняться от выходок пьяного отца.

– Конкурс? – спросила она.

Дом наблюдал за мной украдкой. Вместо того чтобы забавляться, пичкать меня вековыми пересудами и шепотом певучих голосов, как это происходило, когда я был ребенком, дом осмотрительно держался на расстоянии. Быть может, он учуял во мне перемены. Быть может, ему было известно, как глубоко я закопал те части своей души, которые он находил наиболее занимательными.

Мама и дядя Дерек посмотрели на нас так, как будто мы превратились в хомячков.

Пока я пробирался между могилами и старыми скромными надгробиями, воцарилась тишина. Палома принадлежала к седьмому поколению нашей семьи, проживающему на этой земле; однажды и она будет погребена здесь, а ее дети продолжат жить рядом с этим домом, ее дочери будут работать под его крышей, а сыновья возьмут в руки мачете как тлачикеро или станут пасти овец. Еще одно поколение нашей семьи будет зарабатывать на жизнь в тени золотого семейства Солорсано и их агавы.

– Конкурс? – Будь у маминых бровей возможность встретиться посередине, они бы это точно сделали.

Я спустился по холму к месту, где покоились жители поселения. Большую часть ночи я провел в темноте, уставившись в потолок и раздумывая, как же мне поступить. Но пришло время напрямую спросить Тити, а не раздумывать.

– Домашнее задание? – переспросил дядя Дерек.

Следуя указаниям Аны Луизы, я прошел туда, где была похоронена бабушка; туфли оставляли глубокие следы на земле, напитавшейся дождем. Я почувствовал ее еще до того, как прочел имя на надгробии: Алехандра Флорес Перес, ум. в июле 1820.

– Ание, Арлет, – повторил Сид, тыча в кетчуп рыбной палочкой.

Июль. В тот месяц я был рукоположен. Я покинул Гвадалахару осенью; путь был небыстрый, меня сдерживали движущиеся армии и угроза разбоя, но я вернулся так быстро, как смог. И все же недостаточно быстро.

– Домашнее задание. – Дядя Дерек вручил всем по миске с идеально круглым шариком розового мороженого и выхватил из рук Сидни рыбную палочку. – Домашнее задание – это прикольно, заставляет мозги работать.

Почему же ты не дождалась меня? Я опустился на колени у ее могилы, не заботясь о том, что запачкаю брюки в грязи, не заботясь ни о чем, кроме собственного горя, кроме жалости к себе. Слезы подступили к горлу. Я закрыл глаза и откинул голову назад: к небу, к бледному зимнему солнцу. Почему ты не осталась со мной?

У меня имелся миллион слов, чтобы описать домашние задания, но среди них отсутствовало слово «прикольно».

Ветер поднялся, зашевелил мои волосы и снова опустился. Облака над холмами, окаймляющими долину, замедлились. Далеко за стенами Сан-Исидро пастух засвистел собаке, и его высокий тонкий голос прорезал чистый воздух.

– Я отвезу вас туда, – сказал дядя Дерек.

Могилы молчали.

Мама с улыбкой коснулась его руки.

Я не получил ответа.

– Отличная идея. Спасибо, Дерек.

Все, чего мне хотелось, – это услышать бабушкин голос, который подсказал бы, что делать, поправил меня, вразумил, ведь так было всегда, еще прежде, чем я научился читать.

И они поцеловались.

Снова поднялся ветер. Он ласково потрепал меня по лицу, и под закрытыми веками расцвело воспоминание. Я был мальчишкой и смотрел, как бабушка укрывает шерстяными одеялами ребенка с лихорадкой и бормочет молитвы, которые я не понимал. Мы были в поселении асьенды, расположенной к северо-востоку от Тулансинго. Я часто сопровождал Тити, когда она приходила к жителям других имений в окрестностях Апана, – на своенравном сером ослике, которого один из моих кузенов в шутку прозвал el Cuervito.

Это было несколько часов назад. Сейчас в доме стояла тишина.

В тот год по многим асьендам прокатилась лихорадка, стремительными волнами отбирающая жизни детей. Я наблюдал, как бабушка ухаживает за ребенком; в правой руке она держала яйцо, а на полу рядом с кроваткой стояла курильница. Копал ленивой змеей извивался к низкому потолку комнаты. Над ребенком нависла тень, будто кто-то накинул на разворачивающуюся передо мной сцену дымчатую завесу, и только бабушка могла пройти сквозь нее невредимой.

Хотя дядя Дерек и Элли нам не родные, приятно быть у них дома и знать, что они рядом. Приятно ночевать у них.

Тити встала. Спина у нее уже тогда была сгорблена, длинные косы – белые как молоко, но во всей ее позе чувствовалась непоколебимая сила. Она притянула к себе мать ребенка и обняла ее. Позволила женщине выплакаться и принялась утешать ее – я помнил, что она говорила на кастильском, так как pueblo[32] в той асьенде скорее понимали язык отоми, чем наш диалект науатля.

Как только мы вышли, Тити забрала у меня курильницу. Мы немного отошли от дома.

Хотя бы сегодня. После того как у нас дома побывали грабители.

– Что ты увидел, глядя на это дитя? – спросила она.

Мы с мамой и Сидом расположились на большой двуспальной кровати дяди Дерека. Я могла бы устроиться в одной комнате с Элли, но я выбрала маму: мне очень хотелось побыть рядом с ней. Вряд ли мы все спали крепко, зато я чувствовала себя в безопасности. Кровать была не слишком удобной и пахла дезодорантом дяди Дерека. Сам он лёг внизу, на диване; за компанию с нашим котом Гудини. Нам пришлось захватить с собой Гудини, потому что весь пол в нашем доме был усеян осколками стекла.

Видение завесы прилипло ко мне, как запах дыма. Что-то наблюдало за мальчиком, что-то ждало его.

Я представила себе, как Гудини улёгся на голове дяди Дерека.

– Он умрет, так ведь? – прошептал я.

Я лежала без сна, слушая дыхание Сидни, храп дяди Дерека на первом этаже и тихое попискивание гаджетов Элли, которые она поставила на ночь на зарядку.

Тогда бабушка смотрела на меня сверху вниз, а не наоборот. Она печально кивнула.

Весь дом негромко гудел.

– Да.

Под потолком висел абажур в форме медузы. Вряд ли это на самом деле была медуза, но в темноте абажур выглядел именно так. У него были глаза и щупальца.

– И какой тогда от нас толк? – голос сломался на этих словах. – Если мы не можем это остановить?

Тити остановилась и взяла меня за локоть. Я уставился на ее поношенные сандалии.

Я прижалась к маме и, хотя мне этого совсем не хотелось, всё время думала о краже со взломом. Я знала, чьих это рук дело.

– Посмотри на меня, Андрес. – Я подчинился. – Что еще ты увидел?

Но сказать не могла.

Я мысленно вернулся в темную комнату, в ее спертый воздух; единственный свет исходил от двери и от огня, зажженного, чтобы помочь ребенку справиться с жаром.

Прекрасная коллекция щипцов для сахара

– Его мать?



– Некоторые болезни нам неподвластны, – объяснила бабушка. – Но некоторые мы можем облегчить. Например, горе. Или одиночество. – Она посмотрела мне в лицо. – Понимаешь? Забота о заблудших душах – наше призвание.

По мнению мамы, съездить в Фазекерли-Холл – прекрасная идея. Но она не поедет с нами. Она вернётся домой, чтобы убрать учинённый грабителями разгром.

Наше призвание. Должно было быть нашим, общим; и медленно это бремя переместилось бы с ее плеч на мои. После многих лет совместной работы. Ведь именно Тити научила меня слушать как людей, так и духов, научила лечить травами, знания о которых переняла от своей бабушки, научила снимать mal de ojo[33] с больного лихорадкой ребенка при помощи куриного яйца. Она научила меня всему, что могла сама, всему, что знала.

Мы с Элли поедем туда вместе с Сидом и дядей Дереком. Нам не придётся тащиться туда пешком. Элли была просто счастлива, но, с другой стороны, это усложняло задачу. Это также означало, что мама будет дома одна.

– Боюсь, тебе этого недостаточно, – сказала она как-то. – Однажды ты пойдешь неизвестной мне дорогой. Ты должен будешь сам найти свой путь.

– Мам, только не садись ни к кому в машину, ладно?

Это воспоминание каждый раз пронзало мне сердце, ведь я и презирал, и боялся того, что бабушка окажется права. Я всего лишь хотел пойти по тому же пути, что и Тити. Но даже до того, как я стал священником, было ясно – этого не произойдет.

– Что ты имеешь в виду?

Мой отец, Эстебан Вильялобос, был родом из Севильи и приехал в Новую Испанию[34] искать удачи – так он нашел работу на асьенде Сан-Исидро. Отправившись с полуострова на другой берег моря, он взял с собой единственную сестру.

– Просто будь осторожна – не соглашайся, если кто-нибудь чужой предложит тебя подвезти.

Мама расхохоталась:

Я видел ее лишь однажды. Вскоре после того, как мать умерла – мне минуло двенадцать. – я вернулся в отцовский дом в Апане. Проведя несколько дней в компании Тити и Паломы, я заметил на кухне высокую женщину. Всем своим видом она напоминала быка; руки у нее были широкие и мозолистые, волосы – медно-каштановые, а темные глаза искрились, как порох. Отец сказал, это его сестра Инес но, невзирая на родство, они обращались друг с другом довольно строго и холодно. Инес сказала, что приехала повидать брата и попрощаться с ним, после чего вернется в Испанию – ее поездка в Веракруз была запланирована на завтра.

– По идее, такое должна была сказать тебе я!

Следующим утром отец отправился в тюрьму, так как это входило в его обязанности помощника каудильо, а я проснулся и обнаружил Инес на кухне. Я видел, что она подняла краешек одной из половиц и подкладывала под нее связку бумаг.

Мне казалось, я двигаюсь бесшумно, но Инес подняла голову. Она замерла, пристально посмотрела на меня своими пороховыми глазами и прищурилась. Уголки ее глаз стали похожи на гусиные лапки.

Она не восприняла мои слова всерьёз.

– Ты, – сказала она лукаво; в голосе ее сквозили вражда и некая безжизненность. – В тебе кроется тьма Дьявола, не так ли?

– Ну, пожалуйста, мам, пообещай.

– Я… Я не понимаю, о чем вы, – от удивления я стал заикаться и для пущей убедительности перекрестился. – Боже упаси.

Мама поцеловала меня в лоб.

Ее светлые брови взлетели к самым волосам, отчего лицо приняло сардоническое выражение.

– Не лги мне. Я поняла это в тот момент, когда увидела тебя.

– Сомневаюсь, что сегодня я выйду из дома. Просто съезжу туда и сразу вернусь обратно. Меня не нужно никому подвозить. К тому же коллеги Дерека из полиции сегодня снова приедут снимать отпечатки пальцев, так что в любом случае я не буду там одна.

Меня захлестнуло горьким чувством стыда вперемешку со страхом. Я рассердил ее, хотя и не понимал, в чем мой промах и как его исправить, и это меня пугало. Я молча наблюдал, как она закончила прятать бумаги и вернула деревянную половицу на место.

– Считай, это твое наследство. – Инес прижала половицу, ладонь коснулась дерева с глухим, странным звуком. – Лучше спрячь его, для своего же блага.

– Всё равно, будь осторожна, – сказала я, надевая кроссовки. – Мне приснился не очень хороший сон. И теперь мне тревожно.

Не сказав больше ни слова, она собрала вещи и ушла.

– Хорошо, дорогая моя, – пообещала мама. – Я буду предельно осторожна.

Это. Но о чем шла речь? Не прошло и недели, как Инес уехала, а я, снедаемый любопытством, пробрался на кухню и заглянул под половицу. Бумаги, которые она спрятала, были сшиты в книжицу; листы пожелтели от старости, на краях виднелись следы пальцев. Я научился читать в школе и, несмотря на то что в том возрасте был не самым большим умельцем, смог разобрать, что глифы на страницах, пляшущие в танце чужого языка, не принадлежали ни к кастильскому, ни к латинскому.

На парковке миллион древних людей поставили свои безупречно скучные машины. Машина дяди Дерека вписалась сюда просто отлично. Не оставь Сид на внутренней поверхности стекол отпечатки липких ладошек, вы бы ни за что не догадались, что машина принадлежит ещё совсем не старому человеку.

Голоса в стенах отцовского дома позади меня заворковали. Волосы на шее встали дыбом, когда я почувствовал, что они разглядывают глифы через плечо, и их темный интерес будто стекал вниз по спине грязью.

Я в тот же день отнес бумаги Тити. Она не умела читать, но вскоре стало ясно, что для толкования книжицы, которую оставила Инес, этот навык был и не нужен: следуя зову собственного дара, Тити обнаружила, для чего предназначались эти глифы. То были заговоры на защиту и исцеление, на изгнание злых духов и проклятия. Тити соединила их со своими собственными заклинаниями и обучила меня усмирять тьму, что крылась внутри. Если Инес владела этой книжицей с глифами и обращалась к самому Дьяволу, должно быть, она тоже принадлежала к ведуньям, только совершенно иного сорта, чем Тити. И каким бы образом Инес ни получила свои силы, они передались мне – либо через кровь, либо через дар в виде книжицы, либо совместно.

У дяди Дерека на сиденье накидка из деревянных шариков для массажа, как у таксистов. По его словам, это полезно для его спины.

Я научился перекладывать для себя то, чему меня учила Тити, с языка науатль, но, когда мне было шестнадцать лет, отец обнаружил записи, которые я в спешке спрятал под кровать в его доме.

Мы направились вслед за древними людьми в кассу.

Мне казалось, я знаю отцовский нрав так же, как знаю погоду. Если в него хлынуло пульке, следом ожидался приход бури, хлопанье дверей, разговоры на повышенных тонах. Я мог обойти худшее, если был достаточно терпелив; я научился сливаться со стенами, как будто сам был одним из голосов. Но если же я проявлял свой нрав или огрызался, то навлекал на себя беду.

Очередь двигалась с черепашьей скоростью. Сид начал хныкать. Дядя Дерек, похоже, был готов сорваться с места и бегом броситься через прекрасные зелёные газоны. Я повертела головой по сторонам и поняла, что я не представляю, что, собственно, ищу и где.

Когда я попытался отобрать у отца бумаги, то ожидал, что он накричит на меня, толкнет или даже ударит.

Элли вопросительно посмотрела на меня и указала на путеводитель. Я кивнула, и она сунула книжку в руку дяде Дереку.

Но вместо этого отец отшатнулся от меня.

– Семнадцать фунтов? – удивился он, когда кассирша вручила ему три билета.

– Знаешь, таких, как ты, обычно сжигают. Ты, Инес… вас нужно сжечь. – Глаза отца, налитые кровью – за исключением ярко-белых кругов у зрачков, были полны страха. – Отправить в ад, где вам и место.

– Да, сэр, путеводитель стоит три фунта пятьдесят пенсов, а в доме самая лучшая в стране коллекция весов.

Словно животное, готовящееся к прыжку, он сорвал со стены деревянный крест и швырнул им в меня. Я пригнулся, и крест с глухим стуком влетел в стену, после чего упал, расколовшись надвое.

– Не говоря уже о Восточном крыле, – добавил проходивший мимо гид.

– Иди к черту.

Дядя Дерек посмотрел на нас.

В ту ночь я покинул Сан-Исидро. Отца я больше никогда не видел.

– Вы в этом уверены?

В городе говорили, что он собрал вещи и уехал из Апана. Кто-то слышал, что он собирался на север, в Сонору или Верхнюю Калифорнию, кто-то – что он плюнул на землю и поклялся вернуться в Испанию.

Вскоре после этого Тити настояла на моем обучении в Гвадалахаре. Мне полагалось исполнить желание умирающей матери и стать священником.

Элли ответила решительным кивком:

– Ты должен, – сказала бабушка мне на прощание. – Так будет правильно.

– Да. Это нужно для домашней работы. Книжка нам нужна по той же причине.

Я был гораздо менее тверд в своих убеждениях. Я боялся повстанцев и испанцев, которых мог встретить по дороге, боялся разбойников и Инквизиции, что кружила вокруг меня, как львы во рву вокруг Даниила[35]. Разве послать проклятую душу прямо в лапы Церкви, от которой следовало бы скрываться, было разумно?

Страх в глазах отца, когда он отшатнулся от меня, навечно наложил свой отпечаток. Этой ране никогда не зажить, никогда не зарубцеваться.

Да она умеет отлично врать!

Вас нужно сжечь.

Если честно, Фазекерли-Холл – это тоска зелёная. Особенно комната с весами восемнадцатого века. Но мы должны были изучить всё. Мы искали глазами записки, заглядывали в замочные скважины и укромные уголки, где мой папа мог оставить сообщение.

Элли с самым заинтересованным видом рассматривала буквально всё, хотя это могло быть просто уловкой с её стороны. Сид размазывал по гобеленам сопли и требовал мороженого. Дядя Дерек угодил в ловушку и оказался в комнате с гидом, решившим показать ему каждый экспонат из превосходной коллекции щипцов для сахара.

– Откуда ты знаешь, что так правильно? – Страх прорезался в моих словах. – Откуда?

– Девочки, – сказал дядя Дерек, пробираясь к двери, – вам не кажется, что мы уже посмотрели достаточно?

– Эх, Cuervito. – Бабушка похлопала меня по рукам. Прикосновение ее заскорузлых рук было нежным, но в темных глазах сверкала стальная уверенность. – Ты этому научишься. Когда придет время, ты поймешь, что правильно.

– Но мы ещё не осмотрели Восточное крыло, – возразила Элли, похлопывая себя путеводителем по ноге. Ни она, ни я пока даже носа не сунули в эту книжку.

– Верно, – со вздохом согласился дядя Дерек. – Ещё не осмотрели.

Прошли годы, но время так и не пришло.

Мы дружно посмотрели на Сидни. Тот почти вывалился из коляски и писклявым голоском распевал песенку про пугливого паучка.

Зимний ветер холодил лицо. Я сжал руки в кулаки, колени все еще вжимались во влажную землю у бабушкиной могилы.

Как можно это понять?

– Давайте поступим так. Мы с Сидни пойдём в сад, погуляем, поедим мороженого. – Дядя Дерек посмотрел на часы. – Встретимся через тридцать две минуты.

В Гвадалахаре я жил от проповеди до проповеди, благодаря вере и убеждениям. Благодаря тому, что вверил свою судьбу в руки неизведанного. В моей расколотой душе Господь был един. Господь был невидим и непознаваем, но я научился верить в Его присутствие, хотя и сомневался, что он уделяет столько же внимания такому куску земли, как Апан, сколько остальным местам.

– Хорошо, пап, – ответила Элли.

Но благодаря Тити я узнал, что некоторые вещи можно познать. Я всегда слышал голоса – вне зависимости от того, где находился. И теперь, возвратившись в Апан, я ощущал движения погоды. Я знал, когда над долиной разверзнется гроза. Я знал, когда берега рек переполнятся от присутствия духа Плакальщицы[36], и знал, как ее успокоить. Я знал, когда распустятся полевые цветы и когда ожеребятся лошади. Я чувствовал, что в горах живут духи, что они ворочаются даже в глубокой спячке.

Бледно-зелёные тени для век

Так почему же я не знал, стоит ли помогать Паломе с Марианой? Я вспомнил, как Мариана, сидя у огня, вздрагивала от каждого моего движения, словно подбитая голубка, хрупкая тень. Я понимал, что ей причинили боль – как будто это было написано чернилами на ее душе. Я хорошо знал Паломину свирепость. Ее твердую убежденность.



Наш план не сработал. Через секунду телефон дяди Дерека зазвонил, и его срочно вызвали на пожар в другой части города. Это было подозрительно, кстати.

И когда тем утром после мессы я взглянул на небольшую кучку прихожан, то понял, что отсутствие моей бабушки – большая рана для них. Люди Сан-Исидро, родные мне люди, страдали без нее.

– Девочки, мне очень жаль, но я должен или срочно отвезти вас домой, или оставить вас здесь. Как быть?

Священник я или нет, мне было суждено заменить ее.

– Мы останемся, – ответили мы хором.

Но теперь никто не подскажет мне как. Никто.

– Вы уверены? – Дядя Дерек, похоже, был одновременно встревожен и рад. – А как вы вернётесь?

Я должен в одиночку найти свой путь.

– На автобусе, – ответила Элли.

– Пешком, – одновременно с ней ответила я.

18

– Только не садитесь в машину к незнакомцам, и вот вам пять фунтов на пирожное, чай или что вам там понравится.

Беатрис

В конце концов Сидни тоже остался с нами. Дядя Дерек уехал, включив на крыше машины синюю мигалку. Мы же подошли ко входу в Восточное крыло – с Сидом в коляске, двумя рюкзаками и входными билетами.

Настоящее время


– О, нет, нет! Сюда с этим нельзя. Где ваши родители? – заявил нам служитель с бакенбардами, одетый в твидовый костюм. Подозреваю, он предпочёл бы сидеть дома и смотреть по телику крикет, чем иметь дело с такими личностями, как мы.

После похорон Аны Луизы мы с Андресом осторожно пробрались в гостиную. Там он долго смотрел на кровь, стекающую по стене, и наконец его потрескавшиеся губы зашевелились.

– Мы сами по себе, – сказала я.

– Но мой папа полицейский, – добавила Элли.

– Я должен закрыть круг, – прошептал он.

– Это возможно?

– Да хоть сама королева. Мне всё равно. – Он указал на Сида. – Вы не можете входить сюда с этим, в таком виде.

– Надеюсь. – Андрес вдохнул через нос и медленно выдохнул. – Cielo santo. Надеюсь.

Я посмотрела на Сидни. Мой младший брат облизывал ладони. Это была самая чистая часть его тела.

Он повернулся лицом к кругу, прикрыл глаза и принялся тихо напевать. Руки его были вытянуты вперед, а ладони обращены вверх, как будто он молился.

Я отступила на шаг.