Он поглядел на меня долгим, изучающим взглядом. Я не отвернулась.
Почему? А потому, что энергия максимального количества людей направлена на максимально эффективное применение. Сочетание способностей, сил и характера, ума и образования, желания и удовлетворения – принимает оптимальный характер.
Я хочу, чтобы ты с ним не встречалась.
Задача государства – создание условий и соблюдение законов, при которых человек может максимально реализовать себя. Сделать максимально много и качественно. На пользу себе и другим.
Ты мне не отец.
СВОБОДА ТРУДЯЩЕГОСЯ СОБСТВЕННИКА – ОСНОВА ПРОЦВЕТАНИЯ СТРАНЫ
Твои родные знают?
Вот со свободой-то при социализме и происходят удивительные вещи.
Здесь я уже отвернулась:
Теоретически именно при социализме трудящийся подлинно свободен: он владеет всем, распоряжается всем, это его государство с его общенародной собственностью, и он всем распоряжается.
Нет.
Практически – именно при социализме запрещены – именно запрещены! – все формы собственности на средства производства. А также:
Они ведь католики?
Запрещены все партии, кроме единственной господствующей.
Дольф, я не буду обсуждать с тобой эту тему.
Запрещены все СМИ, кроме государственных.
С кем-нибудь тебе надо будет ее обсудить.
Запрещены все точки зрения на политику, экономику и все государственные вопросы, кроме единственной – официальной.
Может быть, но не с тобой.
Запрещено эмигрировать.
Анита, посмотри на него. Посмотри на вот это и скажи, что ты можешь вот с таким спать.
Запрещено почти всем ездить за границу.
Брось ты это, – сказала я.
И тебе объясняют, что это и есть истинная свобода – потому что все делается ради твоего же блага. Но не объясняют, что иначе социализм в стране рухнет.
Не могу.
И как только начинались попытки «создать социализм с человеческим лицом», то есть там свобода слова и печати, оппозиционная партия и поездки за границу – так к этому лицу мгновенно пристраивался капитализм, а социализм с несвойственным ему лицом рушился. Не обессудьте: каков строй – таково и личико.
Мы смотрели друг на друга, не отводя глаз. Я не собиралась объяснять Дольфу свои отношения с Жан-Клодом. Не его это собачье дело.
Диктатура приходит на время, а остается навсегда. Социализм – политически насильственный строй. Экономически и информационно он неконкурентоспособен. Ограничивая свободу, инициативу, обратную связь – дать ту же производительность труда, что общество свободного предпринимательства, невозможно в принципе. Математически. Физически.
Тогда у нас проблема.
В дверь постучали.
Подождите! – сказал Дольф.
Осуществляется диктатура не пролетариатом, разумеется, а верхушкой правящей партии. Политической олигархией. Посредством мощного репрессивного аппарата, невиданного в иных обществах. Огромный и всемогущий репрессивный аппарат обеспечивает народу свободу. Именно так. Ага. Да, Оруэлл гений.
Войдите! – отозвалась я.
Диктатуру при социализме можно уподобить двойному комплекту палок: из одних сколочена поддерживающая загородка, чтоб не рассыпался в стороны – а другие суются в колеса, чтоб хуже крутились.
Дверь открылась. Отлично. Вошел Зебровски. Еще лучше. Я знала, что улыбаюсь, как идиотка, но не могла сдержаться. В последний раз я его видела, когда он вышел из больницы. Ему едва не выпустил кишки оборотень – леопард размером с пони. Это не был ликантроп, это была колдунья-оборотень. Вот почему Зебровски не пришлось раз в месяц покрываться шерстью. Колдунья вспорола ему живот, а я ее убила. Потом держала руками вываливающиеся кишки, пока не приехали медики. У меня остались шрамы от той же самой колдуньи.
(Ну еще раз повторим:
Обычно волосы у Зебровски были спутанной курчавой массой, черные с сединой. Он их сейчас короткопостриг, и они как-то держались. От этого у него был более серьезный, более взрослый вид, не похожий на прежнего Зебровски. Коричневый костюм имел такой вид, будто в нем спят. Темно-голубой галстук, который Зебровски нацеплял всегда, не подходил ни к одному из его костюмов.
Капитализм ведь не запрещает любую коллективную собственность – ее и раньше всегда мирным путем можно было создать, да и все формы собственности при капитализме разрешены. Нет:
Блейк, черт-те сколько не виделись!
Это социализм ЗАПРЕЩАЕТ все формы собственности, кроме общенародной и все отношения, кроме социалистических. Этим он сам создает врагов против себя.
Я не смогла сдержаться: подошла и обняла его. Быть женщиной – в этом есть свои преимущества. Хотя до того, как в моей жизни появился Ричард, я бы могла подавить такой порыв. Ричард оживил во мне женственную сторону.
А в борьбе с врагами за единство политического и экономического устройства – он запрещает все иные партии и идеологии, которые могут его подорвать и сместить. Цензура и политически преследования обязательно следуют.
Зебровски неуклюже меня обнял, смеясь.
Отсюда – железный занавес, запрет на эмиграцию и загранпоездки и жестокая лживая пропаганда.
Я всегда знал, что тебя тянет к моему телу, Блейк.
Спасибо за счастье такой социалистической свободы. Пробовали, знаем.
Я оттолкнулась от него:
И еще тебе объясняют. Что именно теперь ты свободен! Ибо все ведь твое – общенародное, и ради твоего блага тебя заткнут рот.)
Размечтался!
Агрессия и гражданская война
Нет ничего более агрессивного, чем Утопия, старающаяся всеми способами превратить себя в реальность. Приведение всех сторон жизни в соответствие с мечтой порождает величайшие трагедии.
Он оглядел меня с головы до ног, глаза его искрились смешинками.
Агрессия – это насильственное силовое изменение невынужденным к тому субъектом окружающей среды с входящими в нее объектами.
Если ты будешь так одеваться каждый вечер, я мог бы ради тебя бросить Кэти. Чуть укоротить эту юбку – и будет отличный абажур для лампы.
Это академического характера определение, но корректное и исчерпывающее. Можно только уточнить, что имеется в виду невынужденность субъекта внешними обстоятельствами. Потому что внутренние причины, мотивировка действия есть, разумеется, всегда.
Хоть он и язва, а я была рада его видеть.
Отличительная черта социализма – он агрессивен по своей сущности.
Ты давно уже на службе без ограничений?
Во-первых, для своего существования он запрещает и уничтожает все формы политики и экономики, кроме собственных. Как кукушонок, он вылупляется и растет в гнезде, из которого потом выбрасывает всех хозяйских птенцов и заставляет кормить только себя.
Недавно.
Во-вторых, распределительная экономика всегда связана с насилием. Отобрать у производительного работника и передать слабому, неумелому, ленивому.
Я тебя видел в новостях с твоим другом.
Без агрессии как черты характера и свойства системы не проживешь. Давно выяснено и понято. Но социализм вносит кое-что новое.
В новостях? – Я и забыла о коридоре вспышек, через который мы прошли с Жан-Клодом.
Социализм во внутриполитическом плане – это социальный милитаристский онанизм. Борьба соло. Сама с собой и внутри себя. Социализм проповедует и развязывает войну внутри собственного социума. Он делит общество на антагонистические, то есть непримиримо враждебные, классы – и абсолютизирует войну между этими классами.
Отлично выглядит для мертвеца.
Социализм легитимизирует гражданскую войну. Объявляет ее неизбежной и необходимой. Считает единственно возможным разделить общество на группы – и одни группы уничтожить ради процветания других.
Блин.
Политическая сущность социализма – перманентная гражданская война. Уничтожить всех врагов при установлении своего господства – и затем давить врагов по мере их появления. Более того: бороться с врагами профилактически, то есть раньше, чем они проявили свою враждебность.
Что такое? – спросил Дольф.
А человек пластичен, а общество изыскивает нужные средства. Борьбе нужны борцы, войне – воины. Карательной политике нужны каратели. И они всегда находятся. Все всегда найдутся! Стукачи, палачи, пропагандисты, охранники – все, кто нужен социальной и государственной системе, всегда найдутся.
Это было национальное телевидение, не местное.
И вот социалистическая система – одобряет агрессию, легитимизирует ее и поощряет. Сначала: твой враг – эксплуататоры. Потом – все богатые. Потом – все, кто против социализма. Потом – все инакомыслящие.
И что?
Результат прекрасен. Свободный и поощряемый выход получает зависть ко всем, кто успешнее, богаче, знаменитее тебя. Законное и одобряемое применение находит злоба и ненависть – ко всем, кто много о себе мнит, преуспел, слишком умный. Надо лишь найти, в чем они провинились перед идеей, теорией и практикой мирового социализма и коммунизма. Найди вину, а нет – придумай и припиши! Обвиняй и топчи!
Мой отец не знает.
Хамы, неудачники, насильники и бездельники влекутся к социализму: он позволяет им чувствовать свою значимость, свою правоту, дает право на насилие и самоутверждение. И делать ничего не надо: только займи нужную политическую позицию. Кто был ничем – тот станет всем!
Теперь знает, – заржал Зебровски.
И с огромным и сладким облегчением ты можешь издеваться над уродливостью врагов, их физическими недостатками и внешностью, как они ходят и как они говорят, как живут и как пахнут.
Думаю, тебе все же придется поговорить с отцом, – заметил Дольф.
При социализме ты можешь написать донос на врага и занять его квартиру или должность.
Что-то было либо у меня в лице, либо в голосе Дольфа, отчего Зебровски перестал смеяться.
Слушайте, чего это с вами? Будто у вас любимого щенка раздавили.
Но обличители и борцы не могут же бороться и обличать исключительно от собственного имени. Это же склочники и хамы получатся. И социализм – дает им свое имя! И имена своих кумиров! Как индульгенцию. Именем короля! Именем пролетариата! Именем коммунизма! Это как раскрытые корочки в нос арестованному, как удостоверение НКВД, или Гестапо, или Центрального Комитета Мирового Коммунизма.
Ваше слово, товарищ маузер!
Дольф посмотрел на меня, я на него.
Хам, обличитель и ненавистник сам-то по себе сознает собственное ничтожество. Ему нужна компания авторитетных пацанов. Их есть у него. Маркс. Сталин. Жуков. И вот он уже в благородной позе защитника! Он защищает верное, потому что всесильное, учение во благо трудящихся, святую истину защищает! И ссылается на великих, и защищает великих от нападок мелкой своры врагов социализма. Красное знамя авторитетов и мудрецов, святых и героев осеняет его, как крыло боевого ангела. Ой бля.
Расхождение мировоззрений, – сказала я наконец. Дольф ничего не сказал, да я и не ждала.
Можно обвинять врага в неосторожном слове. В том, что затемнил лицо черным тоном. В том, что у него белая кожа. И топтать, топтать, топтать!..
Ну, о’кей, – сказал Зебровски.
Ну, как вы понимаете, в войне неизбежны жертвы. Здесь жертвами становятся самые мыслящие, самые успешные, самые талантливые и работящие. На войне как? Кто высунулся – тот и громоотвод. Сенцов высунулся из окопа, и комбат покрыл его матом.
Он достаточно знал Дольфа, чтобы не приставать. Из меня одной он бы душу вынул, но не из Дольфа.
Один из ближайших соседей – праворадикальный антивампирист, – сказал Зебровски. – Это притекло наше внимание.
Тест на лирику
Подробнее, – сказал Дольф.
Солженицын Александр Исаевич не был совершенством. Скорее он был вместилищем и гнездилищем пороков, не считая мелкие недостатки. Был он необыкновенно эгоистичен, эгоцентричен, высокомерен и спесив, неблагодарен и бездушен к людям, славолюбив и тщеславен до чрезвычайности, и манией величия не страдал, а напротив, упивался. Словно все ему были должны. Мудрость его была плодом его же воображения, умом выдающимся не обладал. Да и литератор, в смысле беллетрист, был не более чем крепкого среднего качества.
Делберт Сполдинг и его жена Дора сидели на диване, держась за ручки. Предложили мне чаю со льдом. Он меня поправил, когда я сказал, что Роберта убили. Он пояснил, что мертвеца убить нельзя. – Зебровски достал из кармана сморщенный блокнот, перелистнул к нужной странице, попытался ее разгладить, оставил так и процитировал: «Теперь, когда нашелся добрый человек и уничтожил эту тварь, женщина может сделать аборт и избавиться от монстра. Вообще-то я противник абортов, но это мерзость, чистейшая мерзость».
Мировоззрение имел скорее депрессивное, во всем отмечал негативные черты, и читать его громоздкие сочинения скорее неприятно.
Как минимум «Люди Против Вампиров», – заметила я. – Может быть, даже «Человек Превыше Всего».
А может, ему просто не нравится жить рядом с вампиром, – сказал Дольф.
И все эти скверные качества были соседством и продолжением его несокрушимого упрямства, жизненной выносливости, стойкости, веры в свою звезду, параноидальной преданности главному делу своей жизни в главный период его жизни: сказать миру страшную правду о миллионах замученных и убитых жертв Советской Власти. Это был великий борец за память и справедливость. Были сотни талантливых писателей в Советском Союзе. Было много историков и архивистов, а мемуаристов развелось без числа. Миллионы прошли через тюрьмы и лагеря и выжили: вместе они знали все о тех, кто сгинул.
Мы с Зебровски уставились на него.
И нашелся только один, кто вступил в безнадежную борьбу с роком. В тоталитарном подцензурном государстве он поставил немыслимой целью в одиночку создать правдивую историю: как Советская Система уничтожала своих граждан. Где, кого, сколько, начиная с какого времени. Сумасшедший, вообразивший себя титаном, Прометеем таким с огнем правды для людей.
Ты не спросил у мистера Сполдинга, не принадлежит ли он к одной из этих групп? – спросил Дольф.
«Архипелаг ГУЛАГ» – эпохальная книга. Сила ее воздействия была ужасающа. Она перепахивала человека. Самиздат и бог весть как протащенные заграничные издания ходили по рукам: давали читать на три дня, два, на сутки. В стоячей безвоздушной атмосфере брежневской эпохи, когда любое мыслие стало инакомыслием, «Гулаг» был экспедицией в преисподнюю: перехватывало горло, расширялись глаза, дрожали пальцы, чтение превращалось в неостановимый мазохизм, и когда оно заканчивалось – ты поднимал глаза и с холодеющим нутром понимал, что ты живешь не в той стране, что до прочтения книги.
У него на столе были разбросаны брошюры ЛПВ, и он одну мне дал.
Из воображаемого СССР ты переезжал в реальный.
Отлично, – сказала я. – Проповедник ненависти.
Не знаю, как воспринимали современники Ад Данте, но Ад Солженицына потрясал основы читателя и страны.
ЛПВ не одобряет подобного насилия, – возразил Дольф.
«Архипелаг ГУЛАГ» – это портрет Дориана Грея ленинско-сталинской эпохи. Гюльчатай показала личико, и Петруху затрясло.
Он сказал это так, что я задумалась: а в каком списке рассылки числится сам Дольф? Но я тряхнула головой: не буду я думать о нем худшее только потому, что он возражает против моих свиданий с ходячим мертвецом. Еще пару месяцев назад у меня были бы те же чувства.
…Я это только затем тут привел, что среди русских неокоммунистов Солженицына принято оплевывать и помоить. За клевету, антисоветчину(!), русофобию и зоологический антикоммунизм. Причем: не по приказу, не за зарплату, как при советской власти, а – по зову души грязью поливать. Ибо он противоречит коммунистическому мировоззрению, а оно – истинно, верно, всесильно и для счастья человечества.
ЧПВ одобряет, – сказала я.
Во-первых, это еще раз подтверждает, что никакие рациональные аргументы, никакие неопровержимые факты на человека, уверовавшего в некую идею, не действуют. (Не удержаться, чтобы не помянуть гениального «Человека убежденного» Эрика Хоффера.)
Мы выясним, не входит ли мистер Сполдинг в группу «Человек Превыше Всего».
Во-вторых. В-главных. Если человек может равнодушно читать эту книгу. Если пытки и расстрелы, муки физические и духовные, намеренное и хладнокровное глумление и уничтожение людей по спискам, и как седели в расстрельных камерах, и как давали восемь лет женам за невинно посаженных и расстрелянных мужей, как выбивали глаза и раздавливали яйца, вгоняли в анус раскаленный шомпол и били молотком по пальцам, как умирали на снегу младенцы «раскулаченных», а лагерные придурки разглядывали голыми прибывших зэчек, выбирая наложниц, – если все это никак не колеблет благополучного «коммунистического» читателя-современника, и он тоном примерного ученика произносит, что конечно, он признает ошибки и «некоторые недопустимые вещи», но, тем не менее, это не отменяет великой цели, свершений и так далее.
Вам еще придется выяснить, есть ли у Сполдингов магические способности.
А как? – спросил Дольф.
У него некий душевный дефект. Отсутствие способности к сочувствию. Чужие страдания и смерти его не волнуют. Он за них не переживает. Он, строго говоря, социопат.
Я могу с ними встретиться, оказаться в одной комнате. Для верности надо еще до них дотронуться – скажем, руку пожать.
Если он согласен и готов убить миллионы – миллионы! – невинных людей, честных граждан своей страны, чтобы ценой их крови строить счастливое государство под диктатурой пролетариата – ну так успокойтесь и ничего ему не доказывайте: это не человек. Это готовый убийца, палач, конвоир и охранник, пыточных дел мастер. Он согласен. Ради великой цели.
Я пожимал руку Сполдинга, – сказал Зебровски. – Рука как рука.
Если он читал еще и Шаламова, Гинзбург, Разгона, Волкова – почитай, сука, почитай, как люди сидели и за что. И остался сторонником коммунизма. То все разговоры бессмысленны.
Ты классный коп, Зебровски, но ты почти нуль. Ты можешь пожать руку колоссальной шишке и не почувствовать даже укола. Дольф – полный нуль.
Это упертый, тупой, жестокий и фанатичный враг. Так его надо расценивать, так к нему надо и относиться. Его действия, дай ему власть и развяжи руки, вытекают из его убеждений, чувств и слов: посадит, расстреляет, выгонит, и уж рот тебе заткнет обязательно.
Нуль – это что? – спросил Дольф.
…А еще страшно полезно было бы собрать и издать книгу: «Советские революционеры». Сделать серию «Библиотечка молодого коммуниста». Что они все наделали – и как их всех потом расстреляли. Уцелели единицы высших аппаратчиков – и только. Пусть нео-совки осмыслят революционную логику и справедливость.
В смысле магии. Человек, не имеющий магических или экстрасенсорных способностей. Вот почему тебя этот круг не удерживает, а меня останавливает.
Быдло в стойло
То есть у меня есть магические способности? – восхитился Зебровски.
Почему свободные люди, добровольно и по собственному разумению, могут стремиться в стойло?
Я покачала головой:
У тебя есть зачаточная чувствительность. Наверное, ты из тех, у кого бывают предчувствия, впоследствии оправдывающиеся.
Предчувствия бывают у меня, – сказал Дольф.
Как же это все-таки так? В чем причина этого феномена? Почему образованные, неглупые, полные идей о справедливости и счастье люди – предаются душой, любят и стремятся создать жестоко регламентированное общество, где будут господствовать инструкции и предписания на все случаи жизни – а врагов этого строя следует выискивать, репрессировать и карать?
У тебя они основаны на опыте, на годах работы. А у Зебровски бывают логические скачки, которые вроде бессмысленны, а потом оказываются правдой. Я права?
Они переглянулись, потом посмотрели на меня и оба кивнули.
Если говорить об истории Советской России – почему неокоммунистов приводит в раздражение и бешенство упоминание о миллионах невинных жертв, они считают это антисоветизмом и русофобией одновременно (что уже бред) – а свою уверенность, что жертвы вполне оправданы высшими целями, они искренне считают патриотизмом? Почему тупость, жестокость и фанатизм возводится в доблесть и добродетель?..
Бывают у Зебровски моменты, – сказал Дольф.
1. Стремление к повышению групповой самоидентификации. Я буду членом великой, могучей, знаменитой группы – государства славного, заботливого к своим, грозного для чужих.
Хочешь пожать руку Спеллингу? – спросил Зебровски.
2. Стремление к повышению индивидуальной самоидентификации. Самоуважение: имею высшие интересы, высшие цели, причастен великих идей. Мне ведома путеводная истина. Я принадлежу к лидерской группе борцов за счастье народа.
Пусть детектив Рейнольдс пожмет. Ведь для таких вещей вы ее и взяли в команду?
3. Стремление масс избегать личной ответственности и личных решений, к чему масса не способна. Предложите нам самый понятный вариант, полезный для нас. Создайте рабочие места, наладьте организацию. Мы будем хорошо работать. Отдайте нам честно заработанное. И создайте условия получше.
Они снова переглянулись, и Зебровски осклабился.
4. Равенство как реализация зависти. Никто не будет сильно возвышаться над другими за счет ума, таланта, работящести. Кого мы, масса, определим как достойных – того сами назначим выдающимися и сами решим, сколько прибавить ему благ.
Я прихвачу Рейнольдс и пойду туда. – У двери он повернулся. – Кэти мне проедает плешь, чтобы я пригласил тебя к обеду, познакомил с детишками – так, посидеть по-домашнему. – Простодушные карие глаза невинно глядели из-под очков в темной оправе. – Я хотел попросить тебя привести Ричарда, но раз ты сейчас встречаешься с графом Дракулой, это может быть неудобно.
5. Реализация агрессии. Мы находим врагов, определяем врагов, создаем условия и законы, по которым некоторые или довольно многие оказываются врагами. И законно изливаем на них свою ненависть. И караем, как сами решим.
Он смотрел на меня, задавая вопрос без всякого вопроса.
6. Еще раз о групповой самоидентификации. Наши – и не наши. Свои – и чужие. Друзья – и враги. Найти или создать врагов, отграничить их от своих, выместить на них свою агрессию – означает определить и сплотить именно свою группу, свой социум. Определение своих, своей группы – через противопоставление врагам.
Я продолжаю встречаться с Ричардом, наглый ты сукин сын.
Он улыбнулся:
7. Свобода, политическая и экономическая, страшно раздражает лузеров и аутсайдеров. Свобода им противопоказана. Они проигрывают в открытом честном соревновании умов, характеров и сил. Стремление к самоутверждению диктует им стремление к такому порядку, где они расквитаются с удачниками за свои неудачи, свою второсортность. Они согласятся на бандитизм, если смогут стать членами банды. Согласятся на концлагерь, если будут в нем надсмотрщиками с большой пайкой и бичом.
8. Человек умный, но ограниченно умный, имеет достаточно воображения представлять себя выгодополучателем и распорядителем в жестком социалистическом государстве – но недостаточно воображения и ума увидеть себя в роли жертвы. А это в истории происходит неукоснительно. Кому бы ты ни рыл яму – оказывается, что ты вырыл ее себе. Они даже не понимают, что ступили на проторенный путь к расстрельной стенке.
Тогда отлично. Приводи его в субботу на той неделе. Кэти приготовит свою знаменитую курятину с грибами.
9. Изменение есть не закон жизни, но более – это форма существования Энергоматерии. Это аспект Времени. В нашем конкретном случае – ни один политический строй не вечен, они переходят один в другой. Об этом писал еще Аристотель. Мы сейчас – коротко о необходимом скажем сами. Государство, по мере развития и совершенствования, дополняет и реформирует себя, пока не дореформируется до фазы дегенерации, крушения и замены другим строем. Угнетенный народ борется за свободу, рождает лидеров, сносит деспотическое государство и создает свободное. Свобода – обеспечивает себя через множащиеся институты бюрократов, плодит паразитов, порождает распри – и в конце концов вызывает мысли о порядке и укрощении сильных и жадных. Рычаг перегибается в другую сторону – и вскоре бесправный народ вновь запоет песни о свободе.
А если бы я встречалась только с Жан-Клодом, приглашение распространялось бы на моего кавалера?
Сочетание свободы, сытости и безделья – так же, как сочетание бедности и бесправия слабых и свободы наглых сильных – ведет к одному результату: желанию железного порядка, где слабые будут равны в скромном гарантированном достатке – а сильные наказаны, ограблены и подчинены большинству. Дальше: красные флаги, госбезопасность и концлагеря. И корыта с лимитом хлёбова.
Нет, – ответил Зебровски. – Кэти малость нервничает. Она не хочет знакомиться с графом Дракулой.
Необходимо понимать: жлобы ненавидят умников биологической ненавистью. Не в силах возвыситься над ними в честном и равном свободном соревновании – жлобы мечтают о стойле для стада, где они будут примерными и лидирующими скотами, а умникам поотшибают рога и отправят на мясокомбинат. Умник – белая ворона в стае, паршивая овца в стаде. Стойло для каждого – это самоутверждение жлоба.
Его зовут Жан-Клод.
А боевая песня жлоба – о диктатуре пролетариата.
Я знаю.
Цивилизация грабит каждого
Он закрыл за собой дверь, и мы с Дольфом опять остались в компании мертвого тела. Не очень приятная выдалась ночь.
Что мы ищем, Анита? – спросил Дольф, и у меня гора с плеч свалилась, когда он заговорил о деле. Трепа на личные темы с меня уже вот так хватило.
Сущность эксплуатации
Группу убийц.
Для понимания сути эксплуатации надо всего лишь понять несколько крайне простых вещей: откуда берется прибавочный продукт, как он отнимается и на что он расходуется.
Почему?
Я подняла глаза на него.
Если племя победителей обложило регулярной данью племя побежденных – это эксплуатация? Видимо, да. Часть труда племя-данник отдает победителю: шкуры, зерно, оружие. А их еще добыть и произвести надо. Коллективная эксплуатация. Но. Они добровольно согласились? Нет: под угрозой смерти или продажи в рабство. А эксплуататоры им предоставили выбор? А вот и весь выбор. Не было у племени выбора. А эксплуататоры им предоставили охотничьи угодья, поля, орудия труда и охоты? Ничего не предоставили! И что? А то, что такую форму эксплуатации экономика не рассматривает. Принуждение носит формы не экономические, а силовые.
Не знаю, хватит ли силы всех людей в мире, чтобы вот так распять вампира. Даже если это были вампиры или оборотни, их нужно было больше одного. Я бы так сказала: двое существ сверхъестественной силы держат, одно втыкает ножи. Может быть, держали больше, может быть, еще нужен был кто-то для наложения чар. Не знаю, но не меньше трех.
А рэкет? Братки взяли под себя уличные ларьки. Не будешь платить – изобьют, ларек сожгут. Вроде и эксплуатация – а вроде и чистый бандитизм.
Даже если это были вампиры?
То есть. Когда чистая сила является средством отъема прибавочного продукта – это не экономика. Это разбой. Так полагает наука.
Я кивнула:
(Погодите. Любое государство будет отбирать часть прибавочного продукта у работяг. Это называется: платить налоги. За неуплату – закон наказывает. А это: полиция, суд, штраф или тюрьма. То есть: формы отъема меняются, усложняясь и изощряясь, но сохраняя суть. Под угрозой силы отдашь. Но – мы забежали вперед…)
Разве что один вампир достаточно сильный, чтобы подчинить себе сознание Роберта. – Я пригляделась к телу, осторожно, опасаясь коснуться круга. Заставила себя глядеть на то, что с ним сделали. – Вообще-то нет, когда начали втыкать ножи, тут уж о подчинении сознания речь не шла. Человека – да, человека они могли бы так растянуть, и он бы в это время улыбался, но не другого вампира. Соседи ничего не видели и не слышали? Пусть Сполдинги замешаны и потому лгут, но кто-то должен был что-то видеть или слышать. Он не подставил горло, как овца.
И однако. Если царек трех деревень, или рыцарь, или бандиты взамен поборов предоставляют ограбляемому трудящемуся защиту от всех других грабителей – это уже предоставление силовых услуг. Товарообмен. Продукт в обмен на безопасность. Отдельно взятый элемент государственного устройства – при отсутствии государства в целом.
Все говорят, что нет, – сказал Дольф. Сказано было так, будто Дольф знал: кто-то из них заведомо лжет. Первое, что узнает коп на своей работе, – это то, что врут все. Кто хочет что-то скрыть, кто врет просто, чтобы врать, но врут все. Всегда предполагай, что каждый что-то скрывает, – это экономит время.
Я глядела в лицо Роберта, обвисшее, с отвалившейся челюстью. В углах рта у него были следы потертости, чуть красноватые.
Это была преамбула, а теперь перейдем к амбуле: рабовладение – феодализм – капитализм – социализм+коммунизм. Это уже сфера, подотчетная экономической науке.
Ты видел эти следы возле рта?
Что мы имеем на каждой стадии? Во-первых, кто-то уже изобрел и внедрил такие способы хозяйствования, такие орудия труда, которые позволяют создать рабочие места для эксплуатируемых. Вот это принципиально важное – мы выделим, повторим и усвоим:
Да, – ответил Дольф.
И не собирался мне о них говорить?
1. Изобретение орудий труда.
Ты была подозреваемой.
2. Создание эксплуататором рабочих мест для эксплуатируемого.
Я мотнула головой:
При этом – рабами становились как правило военнопленные и жители захваченных городов. За побег рабов ловили, клеймили, били, казнили. То есть силой заставляли работать. Но рабочее место и прокорм обеспечивали. Раб получал необходимый инструмент, похлебку, место в хижине.
Ты в это на самом деле не верил. Ты просто играешь, как всегда, пряча карты. Мне уже надоело складывать кусочки в мозаику, когда ты давно это сделал.
И какой вывод ты делаешь из этих следов? – спросил Дольф совершенно нейтральным голосом.
При феодализме – прямого насилия над эксплуатируемой рабсилой уже не было. Хочешь – работай, ешь, не хочешь – не работай, уйди и сдохни. Но рабочие места – земли, то есть, – изначально захватывались силой. Воинские дружины, рыцари, бароны и так далее. Пришли и завладели. Или скупили, или иным образом взяли землю под себя. И закрепили право на эту собственность законом, а гарантом закона были мечи твоих воинов или палач, исполнявший приговор королевского (герцогского, маркграфского) суда. Но: отдававший часть продукта феодалу, крестьянин получал в пользование землю, с которой кормился и сам. Жилище, орудия труда – могли быть свои, могли арендоваться, варианты существовали разные.
Ты чертовски хорошо знаешь, какой вывод. Когда с ним это делали, ему заткнули рот кляпом. Соседи могли действительно ничего не слышать. И все же это не говорит нам, как убийцы проникли в дом. Если тут замешаны вампиры, они не могут переступить порог без приглашения. Роберт не пригласил бы в дом незнакомого вампира, значит, это был либо знакомый, либо человек, но не вампир, во всяком случае.
Капиталист построил завод и ввел свободный найм. Заходишь – и получаешь все, нужное для работы. Вышел – живи где хочешь: вот тебе заработок, и заботься о себе полностью сам.
А человек мог переступить порог и пригласить вампира? – спросил Дольф.
Что мы видим? Что по мере развития цивилизации эксплуататор сбрасывал с себя все заботы о работнике. Получи свои деньги и не морочь мне голову жильем и едой. Но свободнее становился и работник: уйду от тебя к черту куда хочу, много вас кровососов в моем труде нуждается.
Да, – ответила я.
Почему стала возможной основа эксплуатации – прибавочный продукт? Потому что кто-то придумал не охотиться на животных, а одомашнивать и пасти. Кто-то придумал не собирать дикие колосья – а высадить зерна и дождаться урожая. А еще раньше кто-то придумал мясо жарить, а зерно размалывать в муку и печь хлеб. Неизвестные гении изобрели соху и плуг, колесо и телегу. Неизвестные гении додумались делать из глины кирпичи и обжигать их, строить стены и рыть каналы для орошения. И только в результате этих гениальных изобретений мог возникнуть и процвести рабовладельческий строй.
Дольф что-то записывал, не глядя на меня.
А что делали с рабами до рабовладельческого строя? А пленных убивали. И часто ели. (Могли и позднее вырезать город под корень, но это уже было сочетание бойцового зверства с глупой бесхозяйственностью.)
Итак, мы ищем смешанную группу: по крайней мере один вампир, по крайней мере один не вампир и по крайней мере один некромант или колдунья.
Явствует очевидное: без интеллектуальной, информационной, технологической составляющей – нет прибавочного продукта. Нет эксплуатации. А вместе с ними нет прогресса, гуманизма, и длинный ряд далее.
Последнее тебе сказала Рейнольдс, – догадалась я.
Крестьянин при феодализме тысячу лет пользовался тем же инвентарем и упряжным скотом. Но он был свободнее раба, производительность его была выше, и он отдавал эксплуататору-феодалу меньшую долю прибавочного продукт. Это плюс. Однако с крахом рабовладельческого строя рухнула и исчезла великая античная культура. Искусства и науки, ремесла и коммунальные сооружения – все исчезло и забылось на тысячу лет. М-да, это минус.
Рабский труд – и великая античная цивилизация: единство и борьба противоположностей (прости, старый учебник). Нет рабов – нет цивилизации: дикость и варварство вернулись!..
Ты не согласна?
Плата за победу и освобождение эксплуатируемых – развал и нищета; это называется «период реформ». Без этого периода вперед не перескочишь, к новому подъему не перейдешь. Светлого феодализма не построишь: работягам посытнее и свободнее, эксплуататоры же сплошь неграмотные головорезы. Но – пропасть между принцами и нищими стала мельче.
Нет, но поскольку я в городе единственный некромант, это должен быть гастролер... – В этот самый момент я поняла, что в городе есть гастролер. Доминик Дюмар.
Мануфактуры и ремесла, оружейники и механики, торговцы и мореплаватели – прикончат феодализм. Технический прогресс его прикончил, ученые и изобретатели; новые технологии порождали новые возможности. И – «овцы съели людей», а на место окультурившихся за века аристократов пришли торгаши. Рыцарская мораль заменилась торгашеской. Прибыль вместо доблести. Труд вместо битвы. Расчет вместо романтики.
Джон Берк мог бы это сделать?
А дальше был капитализм и появление классической экономики.
Я подумала.
При этом. Капитализм не мог возникнуть раньше, чем кто-то изобрел горнорудное производство и создал металлургию. Появилась паровая машина и разнообразные станки. И прочее, прочее, прочее.
Джон – жрец вуду, но вуду здесь ни при чем. Не знаю, так ли глубоко он знает арканы. И не знаю, хватило ли бы у него силы это сделать даже при наличии знания.
Без интеллектуальной составляющей прогресс не существует. Без гениев, первооткрывателей и изобретателей, рационализаторов и организаторов – не будет никакого прибавочного продукта и никакой цивилизации.
А у тебя хватило бы?
Технический работник, рядовой исполнитель, раб – легко заменяем любым другим. Интеллектуал, изобретатель и открыватель – уникален, единичен и незаменим. Второй родится – но не скоро, не здесь, и будет так же уникален.
Я вздохнула:
Тысячи и миллионы рядовых работников – дают количественное производство продукта. Гении – дают его качественное изменение: и возможность производить его в небывалых ранее количествах.
Дольф, я не знаю. Я в некотором смысле в некромантии новичок. То есть я уже годами поднимаю мертвых, но без такого формалитета. – Я показала на тело. – Таких чар я вообще никогда не видела.
Работники есть биотехническая масса цивилизации. На периферии этой массы иногда появляются гении – и тогда рабочая масса изменяет свою конфигурацию и характер своего труда.
Дольф кивнул:
Когда-то, в глубине тысячелетий, навсегда неизвестные гении жили обычной жизнью своих племен и народов. Кто научился первым добывать огонь, кто отщепил острую пластину камня, кто изобрел лук, колесо, пращу? Специализации профессий в доисторические времена не было.
Есть еще что добавить?
А в рабовладельческих цивилизациях уже были инженеры, администраторы, писцы. Крайне ценные специалисты и важные персоны. Без них и рабы были бы не нужны – делать им нечего, занятия им не придумать. Копать, строить, пахать и жать, выламывать камень и делать кирпич – для всего вначале нужна была информация, технологии, организация всего трудового процесса.
Очень мне не хотелось втягивать Доминика, но слишком уж подозрительное было совпадение: в городе появляется сильный некромант, и одновременно некромантией устраняют вампира. Если он окажется ни при чем, я извинюсь. А если он замешан, то это дело тянет на смертную казнь.
К началу! Возвращаемся!
Доминик Дюмар – некромант. Он только что прибыл в город.
Прибавочный продукт, произведенный рабами – отнимался на роскошь господствующей прослойки. Дворцы с бассейнами, пиры с винами и деликатесами, дорогие ткани и прокорм многочисленных слуг.
А он мог бы это сделать? – спросил Дольф.
Но еще продукт сей злосчастный прибавочный шел на содержание армии и всего чиновного аппарата – а без этого все рухнет. На содержание государства шел продукт!
Дольф, я его только один раз видела.
И еще – на искусства: кормили придворных поэтов и певцов с музыкантами, расписывающих стены художников и проектирующих здания архитекторов. На церковь шел продукт, в смысле на весь аппарат религии с храмами и жрецами – а без устойчивой религии народ смущен, дух его шаток и государство непрочно.
Изложи свои впечатления, Анита.
Но главное сейчас для нас: наука содержалась в сытости. Не только астрономы, не говоря о философах. Математики, механики, открыватели законов и создатели правил – судостроения, градостроения, орошения, металлургии.
Я вспомнила, как ощутила Доминика у себя в голове. Предложение учить меня некромантии. Главное было то, что убить Роберта и оставить тело так, чтобы мы его нашли, – это было глупо. Доминик Дюран не показался мне глупцом.
Мог бы. Он – человек-слуга вампира, так что вот тебе уже два члена группы.
Тяга к роскоши и траты на нее – это психологический стимул элиты государства: пусть рабов будет много, и они много и продуктивно работают, чтоб нам было шикарно. А развитие наук и ремесел – это объективное стремление цивилизации к накоплению благ, наращиванию производств и продуцированию информации, ко все большему расширению информационного поля.
Его хозяин-вампир знал Роберта?
Я вздохнула:
Раб кормит интеллектуала. Интеллектуал дает рабу возможность выжить, есть-пить. А нередко и кое-где – в свой срок стать свободным, подняться, выбиться в люди.
Мне ничего об этом не известно.
Прибавочный продукт возникает в две стадии: сначала гений придумал, как получать его с раба, как создать такие возможности. А уже потом раб работает и кормит гения, но вместе с ним – чертову прорву народа.
Есть у тебя телефон этого Дюмара?
А можно ли убрать «всех лишних», так сказать? Чтоб раб не кормил паразитов? Владельцев и прочих милитаристов и певцов попсы?
Могу позвонить нашему ночному секретарю и спросить.
Нельзя. Хоть плачьте, хоть расстреливайте: нельзя! Чтобы появился гений – нужно очень много людей, мал процент сильно умных-то. Дети этого гения вряд ли будут такими же.
Отлично. – Дольф стал пробегать свои записки. – Дюмар – твой главный подозреваемый?
И нарисовался у нас антигуманный вывод:
Я снова подумала.
ЭКСПЛУАТАЦИЯ – ОСНОВА РАЗВИТИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Да, пожалуй.
Теперь – детальнее:
Доказательства есть?
Мы называем эксплуатацией только такой отъем прибавочного продукта, когда сей отнятый продукт превращается в роскошь для социальных паразитов. А также обогащает конкретных личностей, создавших такие условия, такие производства, что работяги вынуждены отдавать им часть продукта – таковы условия найма и законы государства.
Ну – а кто платит ученым и учителям, конструкторам и инженерам? Капиталисты? С каких денег? А что у работяг отняли.
Он некромант, а это сделал кто-то, хорошо знающий некромантию. – Я пожала плечами.
А армия, полиция, суды, коммунальные работы? С налогов оплачивается. Государственные расходы. А кто налоги платит? Да в основном те же капиталисты. Деньгами, отнятыми и своих работяг.
Мы по той же причине подозревали тебя, – сказал Дольф и почти улыбнулся при этих словах.
Но тогда мы обязаны разделить эксплуатацию на два потока (оборот некорректен, но смысл точен). Одна часть – капиталист отнял и проел, пропил, прогулял, протратил на барахло. Кстати – часть отнятого труда работяг пошла через капиталиста на оплату виноделов, коннозаводчиков, архитекторов особняков и музыкантов – всей той культурной и ремесленной сферы, которая обслуживает капиталиста и паразита. Вот здесь – эксплуатация в чистом виде: пролетарий ничего не потребил за свои отнятые деньги. И здесь же – паразиты: наследники, рантье, акционеры. Ничего не делают, а жрут много.
Намек поняла.
А вторая отнятая часть труда – идет на армию, администрацию, дорожников и градостроителей, полицию и почту. На существование государства, без которого – не будет порядка и не будет работы, потому что вольные разбойники разграбят всю собственность, и нет уже смысла в заводе и заработке – капиталисты сбежали, работяги обнищали, все одичали.
Дольф закрыл блокнот.
Третья же часть идет на труд какой-то виртуальный, иллюзорный, пролетариям не понятный и считаемый формой биться баклуш. Все ученые и изобретатели, художники и писатели – кушают крестьянский хлеб, носят пролетарские штаны и целыми днями занимаются фигней. Это – мозг и чувства цивилизации, фермент ее роста. Серой скотинке, как выражались белогвардейцы в советских романах, этого не понять.
Я тебя отвезу давать показания.