– Все вы псы! Будьте вы все прокляты, критяне! И добрые, и злые!

Задыхаясь от ярости, паша вышел в коридор, крикнул стражу. Прибежали низами, бряцая саблями и шпорами.

Стоя на пороге, митрополит вздохнул: «Господь не счел меня достойным того, чтобы и меня повесили на двери моей резиденции. Ну да ладно, главное – были бы спасены христиане».

Паша вернулся в зал, вытер вспотевший лоб.

– Как услышишь трубы, уходи сейчас же! Надоели вы мне все! Не желаю никого видеть!

Он повалился на диван, нервно перебирая янтарные четки и косясь на митрополита, который возвышался на пороге, как золотая гора.

Ох и молодец этот проклятый поп! – восхищался он про себя. В былые времена я бы в два счета сделал ему обрезание и назначил шейхом!



Капитан Михалис повернулся к Трасаки. Мальчик все еще стоял на коленях и слушал, как кричит Эфендина, как грязно ругается арап. Потом вдруг во всем квартале наступила тишина. Из двора Идоменеаса доносились вопли.

– Есть хочешь, Трасаки?

– Ага!

– Иди скажи матери, пускай спустится и чего-нибудь нам приготовит. Думаю, сегодня уже никто не пожалует.

Капитан Михалис отложил ружье и взялся за кисет. Но тут опять услышал рыдания, и пальцы его застыли.

Наверно, убили беднягу Идоменеаса, и старая кормилица его оплакивает… Капитан Михалис покачал головой. Разве он был мужчиной? Наверняка начал плакать, и его прирезали, как ягненка на Пасху…

Он свернул цигарку и уже собирался прикурить от ружейного кремня, но его снова оторвали: на этот раз рев труб. Капитан Михалис приоткрыл ворота. По улице шел патруль – человек двадцать вооруженных солдат. Впереди шагал глашатай с криками:

– Мир! Мир! Выходите, православные! Мир! Мир!

– Ну да, мир! – буркнул капитан Михалис. – Полгорода перерезали, и теперь паша сподобился навести порядок! Неужто Бога на них нет?! А может, он тоже мусульманин? Ну да ничего, настанет день, оденем его в критские шаровары, хочет он того или нет!

На следующий день паша издал указ: «Случившемуся суждено было случиться. Отныне – мир! Открыть крепостные ворота. Всем христианам Мегалокастро вернуться в город из деревень. Крестьянам-мусульманам возвратиться в деревни. Ушедшим в горы бунтовщикам сложить оружие, никто их пальцем не тронет. Султан милостив. Мусульмане и христиане! Желаю вам добра и спокойствия. А кто не внемлет голосу разума, на того у меня есть Большой платан, веревка и мыло!»

Турки вытерли ножи, опять расселись, скрестив ноги, в кофейнях, стали курить наргиле и с наслаждением слушать, как пухлые турчата тоненькими голосами выводят амане. Христиане вышли из домов, подобрали трупы, послали в деревню за Коливасом. Мурдзуфлос, Каямбис, Вендузос, Фурогатос и другие греки, кто покрепче, принялись рыть большие могилы на кладбище за Ханиотскими воротами и во дворе синайской церкви Святого Матфея.

Запыхавшийся отец Манолис, подоткнув рясу, укладывал по пять покойников враз, скороговоркой благословлял их, провожая на небеса, а затем принимался за следующую пятерку.

Мужчины три дня хоронили, а женщины три дня отмывали пороги и комнаты от крови и тихо рыдали, боясь, как бы не услышали аги и не рассвирепели снова, потому что и во взглядах, и в походке турок еще сквозило безумство резни.

Прошло еще три дня. На четвертый капитан Михалис позвал к себе в каморку сына.

– Трасаки, пора уходить. Пусть паша мелет, что взбредет ему на ум: он нездешний и ничего не понимает. Если Крит вспыхнул, его не так-то легко потушить!.. Понял?

– Понял, отец.

– Так вот, завтра утром мы, мужчины, должны вывести из города женщин и детей. Я впереди, ты сзади, а промеж нас женщины…

– А пистолеты возьмем?

– Как же без оружия? Пойдем к деду. Скажи матери, чтоб собиралась.

После обеда капитан Михалис сел на кобылу, выехал через Лазаретные ворота и направился к постоялому двору вдовы. Спешился, окликнул разбитную толстуху. Она вышла, вызывающе покачивая телесами.

– Оставлю у тебя лошадь. Накорми ее как следует, а завтра утром я ее заберу. И раздобудь мне трех ослов.

– В горы уходишь, капитан Михалис? – поинтересовалась вдова. – Неужто резня еще не кончилась?

– Только начинается, – ответил капитан Михалис и, не теряя ни минуты, отправился пешком в город, торопясь вернуться до того, как закроют ворота.

Лето было в разгаре. Дул горячий южный ветер, поднимая на дороге столбы пыли, слепившей глаза. Капитан Михалис отвернул лицо в сторону моря, чтобы хоть немного освежиться. Вдали виднелся выжженный остров Диа, по очертаниям напоминающий морскую черепаху. Как-то раз, впав в уныние, капитан Михалис взял лодку, поднял парус и через несколько часов причалил у каменистых берегов залива Панагии. Сойдя на берег, он двинулся вдоль него вверх – жара невыносимая, камни раскалены, воздух дрожал от зноя. Над головой пролетели две чайки, затем, спустившись пониже, пролетели второй раз, испуганно крича. Из-за скалы выскочили два диких кролика, встали на задние лапы и с любопытством уставились на него. Капитан Михалис поднялся на вершину, осмотрелся. Ни души. Весь остров – груда камней, а вокруг бурлило сердитое море. Воздух чист, не осквернен дыханием человека.

Вот где надо жить, подумал он, среди этих камней. Опротивела мне пресная вода, зеленая трава, люди!..

Вспоминая о той поездке, капитан Михалис прибавил шагу, миновал ворота и пошел переулками. Кое-где еще лежали непогребенные трупы, распространяя тошнотворный запах. Вскоре он оказался у лачуги Фурогатоса. Толкнул дверь, зашел. Оглянулся: в бедном жилище никого не было.

– Эй, есть кто живой? – крикнул он.

Откуда-то послышался тонкий испуганный голосок, будто пропищала птичка. Через некоторое время в полутьме показалось испуганное безбородое лицо Бертодулоса.

– Кто? Кто здесь? – опасливо спросил он.

– Не бойся, кир Бертодулос, это я.

Бертодулос узнал капитана Михалиса, обрадовался.

– Приветствую тебя, храбрейший!

– Ты что, занемог, кир Бертодулос? Гляжу, у тебя зуб на зуб не попадает.

– Это от страха, капитан.

– Стыдись! Ты же мужчина!

Тот ничего не ответил, завернулся в накидку и сел, прислонившись к стене.

– Святой Дионисий, куда я попал? – послышался его шепот. – В львиный ров, что ли! – Он перекрестился. – Боже милостивый, за что же все это! У меня не умещается в голове, как человек может взять нож и зарезать другого человека. Не понимаю! Я даже ягненка не могу зарезать! Да что там ягненка! Поверишь ли, капитан, я, даже когда огурец чищу, вздрагиваю!

– А где Фурогатос?

– Здесь, пошли ему, Бог, здоровья! Он спас мне жизнь! В самый разгар этого безумия пришел и взял меня к себе. Я от страха не мог идти. Он на руках меня тащил, а гитару мою повесил через плечо. По пути нам повстречались дикие турки. Усищи – во! Я зажмурил глаза, чтобы их не видеть. Фурогатос спустил меня на землю только здесь, у корыта с водой. Жена его, правда, рассердилась: «Ты что, полоумный, нас вот-вот резать будут, а он этого приволок, да еще с гитарой!» Но Бог милостив: на следующий день она отправилась в деревню, и мы остались одни.

В эту минуту вошел Фурогатос.

– Добро пожаловать, капитан Михалис, в мое бедное жилище! Знаю, зачем я тебе понадобился. Только что был у тебя дома… Ну так когда?

– Завтра… Позови Вендузоса и Каямбиса. Ждет нас славная пирушка, всех вас приглашаю.

– Будем, капитан, не сомневайся. А с этим что делать? – спросил он, указывая на Бертодулоса.

Тот слушал и таращил глаза. Он понимал, хотя оба критянина говорили намеками, что речь идет об оружии и о походе в горы… Зубы у него опять застучали.

Капитан Михалис наклонился к добродушному старичку, похлопал его по плечу.

– Возьмем его с собой, – сказал он, – нам лишний рот не помеха.

Бывший граф выглянул из-под накидки. Оставшиеся на голове волоски стали дыбом.

– В горы? – с ужасом спросил он. – В горы?! С ружьями?!

– Нет, с женщинами и детьми. Будешь веселить их, чтоб позабыли тоску, – сказал капитан Михалис и направился к выходу. До встречи!

– А где мы встретимся, капитан?

– На Селене, в овчарне старика Сифакаса.

Капитан Михалис вышел за ворота и свернул в проулок.

С пустым медным кувшином, усталый, грустный возвращался домой Барбаяннис. Увидев капитана Михалиса, остановился:

– Много крови пролилось, капитан. Ты подумал, как отплатить за нее?

Но капитан Михалис только отстранил его и пошел дальше. Остановился у неказистого дома капитана Стефаниса. Старый морской волк сидел один на небольшом диване и латал что-то из своей одежды. Он был холостяк и поневоле научился делать любую женскую работу – шить, готовить, стирать. Каждый день драил он в своем домишке пол, словно это была корабельная палуба, и доливал масло в лампаду под иконой святого Николая, хотя тот и не удосужился помочь ему в тяжелую минуту и поднять его «Дардану» с морского дна.

– Где ж ему поспеть на помощь стольким кораблям на всех морях! Дай Бог, мое масло прибавит ему сил.

Увидев гостя на пороге, он привстал.

– А, капитан Михалис, заходи! Каким ветром тебя занесло?

Тот молча глядел на него.

– Понимаю, – кивнул Стефанис, – ты выступаешь в поход и собираешь команду… Но если я у тебя записан, вычеркни меня.

– Так ведь ты тоже как будто в поход собрался. Отчего ж нам не пойти вместе?

– Говорю тебе, вычеркни! Какая польза от меня на суше? Для нее крепкие ноги нужны, а мои не годятся. Поеду на Сирос, попрошу корабль у Критского комитета. – Он повернулся к иконе. – Слышишь, святой Николай? Не вздумай опять подстроить мне какую-нибудь пакость, как в тот раз!

– Ну что ж, счастливого пути, капитан Стефанис! Коль не увидимся больше – не поминай лихом, Господь с тобой!

Морской волк засмеялся.

– То же самое сказал мне позавчера и Поликсингис… – Быстрые соколиные глаза собеседника хитро сверкнули. – А ведь опередил тебя Поликсингис! Он уже сидит в засаде у турецкого села Кастели. Говорят, и ханум его с ним.

Лицо у Михалиса пошло пятнами. Он схватился за железное кольцо в двери и чуть не вырвал его. А потом пулей вылетел из дома, будто на голову ему обрушивался потолок.

– Не горюй, Вепрь, все пройдет когда-нибудь, и Эмине тебя найдет! – насмешливо крикнул вдогонку хромой Стефанис, после чего снова взялся за иглу…

На другой день утром двинулись в путь. Впереди капитан Михалис в суконной накидке, с кинжалами и пистолетами за поясом. Следом жена с младенцем на руках и Риньо с узелком, в котором был самый дорогой ее наряд, а также золотые украшения матери. Замыкал шествие Трасаки. Али-ага с двумя осликами вышел раньше и теперь, наверно, был уже около Трех арок.

Возле крепостных ворот стояли на страже свирепые низами. В город шумной толпой валили крестьяне, и в сводчатой галерее эхом отдавались их голоса, смешиваясь с ослиным ревом. Капитан Михалис достал широкий пестрый платок. Делая вид, будто вытирает нос, он прикрыл им лицо. Вепрь проскользнул у самой стены, в толпе крестьян.

– Проходите быстрее! – велел Трасаки женщинам и, беззаботно посвистывая, тоже миновал ворота.

К вечеру семья добралась до берлоги капитана Сифакаса.

Пока в Мегалокастро лилась кровь, здесь все были заняты сбором винограда. Здоровые, загорелые, по пояс голые мужчины ссыпали ягоды в огромную давильню посреди двора. Они опьянели от запаха сусла, бороды и волосы – все было в виноградных выжимках.

Капитан Михалис радостно вдохнул знакомый винный аромат, который теперь чем-то напомнил запах крови.

– Будьте здоровы, племянники! – крикнул он, да так громко, что капитанша повернулась и с удивлением посмотрела на мужа: что-то уж больно веселый у него голос.

Спешились посреди двора. Вышел старик в белой рубахе с длинными рукавами.

– Добро пожаловать, дети и внуки! Ешьте и пейте, здесь все ваше!

– Передаю тебе невестку и внуков, – сказал капитан Михалис, – а сам – в горы.

– Что ж, в добрый путь, Михалис! С детства ты был сорвиголовой, видно, до сих пор ума не набрался.

– Наберусь, только когда Крит станет свободным.

– Тогда уж пусть лучше не освобождается! – засмеялся старик. – Если ты ума наберешься, то тебя надо будет сразу в гроб класть!

Отец с сыном шутливо поддразнивали друг друга, пока в доме накрывали большой стол. Туда-сюда сновали невестки и внуки капитана Сифакаса – как от погибших, так и от живых сыновей. В эти трудные дни весь род слетелся под гостеприимный кров старика. С собой привели ослов, мулов, быков, собак, овец. А теперь прибавилась еще кобыла капитана Михалиса.

Заслышав топот во дворе, старик выходил на порог и с распростертыми объятьями принимал всех.

Когда стало известно, что приехал капитан Михалис, вся округа взволновалась. На другой день он верхом на кобыле объехал те деревни, где был избран капитаном, призывая жителей к восстанию.

– Много крови пролилось в Мегалокастро! – говорил он, не слезая с лошади. – Слишком много! Дело чести – отомстить за нее. К оружию, братья! Вперед!

Так он собрал большой отряд добровольцев и поднялся на Селену. У ворот отцовской овчарни прикрепил свое знамя – черное полотнище с красными буквами: «СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ!» Потом послал двух быстроногих парней разжечь костер на вершине горы и велел не спускаться до тех пор, пока не увидят на востоке и на западе ответных костров – сигналов, что призыв принят и передан дальше.

Тодорис, узнав, что дядя тоже перебрался в горы, разыскал его и при встрече поцеловал ему руку.

– Слава тебе, капитан Михалис. Передаю тебе свое знамя и свой отряд – командуй!

– Ты что, безусый юнец, забыл, что я тебе велел сидеть и не высовываться? Сложи свое знамя, спрячь на груди. Развернешь, когда меня убьют.

На призыв Михалиса в овчарне собрались капитаны со всего Восточного Крита. Тот послал к отцу спросить разрешения зарезать несколько овец, чтоб накормить прибывших.

– Мои овцы очень обрадуются тому, что их будут есть капитаны, – ответил старик. – Только не трогайте большого черного барана-вожака. Я берегу его себе на похороны.



Молодые помощники капитанов зарезали несколько овец. Пока они жарились на вертелах, капитаны советовались, усевшись в ряд во дворе овчарни. Нынешний день был особенным – великий праздник Успения Богородицы. Сам старик Сифакас пришел в горы на большой совет.

Их собралось четырнадцать. У каждого – своя история. Были среди них и старейшины в шароварах, с критскими черными платками на головах и пистолетами за поясом. Их подвиги воспеты в песнях. Горячий ветер, будто огненный нимб святых мучеников на иконах, овевал эти седые головы.

Старейшин усадили на длинной скамье, застланной овечьими шкурами, а справа и слева на валунах разместились не менее достойные, только помоложе – лет семидесяти.

Сифакас – тоже долгожитель. Столетний лев. Борода спускается на волосатую грудь, скрывая шрамы от ран, полученных во время Большого восстания. Мохнатые брови срослись на переносице и мешают старику видеть: он то и дело убирает их с глаз рукой. Но щеки у него все еще румяные. А когда он сердится, заметно, как в висках пульсирует кровь. Должно быть, тело до сих пор не насытилось жизнью. Теперь, на старости лет, люди кажутся Сифакасу совсем маленькими, будто суетятся где-то у его ног.

Односельчане гордились Сифакасом, как гордятся вековым дубом. По воскресеньям и по большим праздникам всегда собирались вокруг него. На таких вот советах ему всегда отводилось почетное место, и каждый, прежде чем заговорить, бросал взгляд на старого Сифакаса.

Вот и сегодня он возвышался меж собравшихся, будто на троне. Справа от него восседал капитан Мадакас, коренастый, с бычьей шеей и короткой курчавой бородой. Лицо все в рубцах от турецких сабель, одного уха нет: в 1821 году его отхватил один низами, а еще в молодости после укуса ядовитой змеи он лишился двух пальцев на левой руке – сам отрубил их топором. Когда Крит брался за оружие, Мадакас был всегда первым, в боях бросался в самое пекло. Сколько турецких деревень он пограбил и пожег! Случалось, убивал и женщин, но никогда не насиловал их, как другие. Вообще-то на слабый пол он был падок, но, пока держал в руках ружье, не позволял себе никаких шашней, даже к жене не прикасался. Когда она приносила ему еду и патроны, он кричал издали:

– Не подходи, проклятая! Положи все на камень – и прочь отсюда!

Но едва восстание заканчивалось и повстанцы спускались с гор, тут уж капитан шел в загул по всем деревням.

Теперь годы начали брать свое: распухли суставы, помутнели глаза. Мадакас до сих пор облизывался на женщин, но лишь издали.

– Женщины не те нынче! – говорил он со вздохом.

У него в жизни осталась единственная радость: сидеть, приосанившись, на советах капитанов да похваляться застарелыми шрамами.

Слева от старика Сифакаса разместился капитан Кацирмас, в прошлом – пират. Высокий, сухой, как корабельная мачта, выбритый до синевы, загорелый, косоглазый. Нет в нем ни величия Сифакаса, ни молодецкой удали капитана Мадакаса. Этот головорез до срока состарился, разуверившись и в Боге, и в дьяволе. Былая сила иссякла, он уже не мог не то что выйти в открытое море и взять на абордаж какой-нибудь корабль, но даже по улице пройтись – одолели хвори. Он сам себе опротивел и ныне безвылазно сидел в отцовской развалюхе, где родился и вырос, а теперь ожидал смерти.

– У кого нет сил – жить не должен, – говорил он. – Жизнь – это штурм, что на суше, что на море, и тот, кто уже не может держать топор или хотя бы командовать теми, кто держит топор, пускай убирается к Харону!

Остальные одиннадцать капитанов были бравого вида старики лет семидесяти и помоложе, очень разные по внешности и по характеру. Одни сдержанные, неразговорчивые, другие весельчаки; одни великаны, похожие на драконов, другие коротышки, юркие, как сказочные гномы. У себя в деревне каждый был хозяином. Чуть поодаль сидели пастухи – от них разило потом, овчиной, шалфеем. Пришел также игумен монастыря Господа нашего Иисуса Христа, голубоглазый, с шелковистой бородой. Среди всех затесался хромой и плюгавый учитель из Эмбаро. Этот-то зачем здесь? – недоумевали непосвященные. Что делать кролику на совете зверей? Однако те, кто видел его в деле, держались иного мнения. А как на праздниках он играет на лире, – камни и те в пляс пускаются! А начнет говорить – заслушаешься.

Был на совете и капитан Поликсингис – как всегда, улыбчивый, при серебряных пистолетах и с шелковым платком на голове. Михалис, сидя напротив него, опять учуял запах мускуса. Они встретились взглядами, но даже не кивнули друг другу.

Кто-то предложил пригласить и Сиезасыра: мол, тот уже стал мужчиной, послал к черту свою науку и ходит по деревням с проповедями – распаляет огонь в сердцах. Но старик Сифакас отверг это предложение.

– Ничем он пока не доказал, что мужчина. Одни слова! А звание капитана заслужить надо… К тому же молод еще!

Все обратили взоры на Сифакаса. Старик встал, протянул вперед сухую, жилистую руку, и в мрачных горах зазвучал его торжественный голос:

– Добро пожаловать в мои горы, капитаны! Два наиважнейших дела есть у критян. В них – суть жизни нашей. Это Бог и оружие. Во имя Бога и оружия открываю сегодняшний совет. Мы снова будем говорить о Крите. Пусть каждый встанет и свободно выскажет свое мнение. Но прежде пусть игумен монастыря Господа нашего Иисуса Христа благословит нас.

Игумен надел епитрахиль, подошел к валуну, в выемке которого оставалось немного дождевой воды, наклонился, вырвал с корнем пучок шалфея вместо кропила и принялся благословлять. Капитаны встали, поснимали фески и платки. Они мало что понимали в церковных премудростях, да и не надо им было все это знать. И без того они видели в овчарне капитана Сифакаса Мать-Родину в черных одеждах, босую, изголодавшуюся, окровавленную. Воздев руки к небу, она взывала о помощи.

Капитаны перекрестились и сели. Какое-то время молчали: у каждого подступил комок к горлу. Первым овладел собой старик Сифакас. Повернувшись направо, он проговорил:

– Капитан Мадакас, тебе за свою жизнь не раз приходилось нюхать порох. Ум у тебя к старости устоялся. Потому скажи ты первое слово.

– Нет, пускай, кто помоложе, – ответил тот. – А я напоследок выскажусь.

Тогда старик поглядел налево.

– Ну а ты что скажешь, капитан Кацирмас? Ты тоже много видел, много испытал. Люди тебя уважают. Говори.

– Что я могу сказать? – мрачно отозвался тот. – Силы оставили меня. У кого сила, тому и слово.

– Ладно, спросим тех, кто помоложе! – согласился Сифакас.

Тут встал игумен. Росту он был невысокого, но крепкий. И на теле у него тоже было немало шрамов от сабель и пуль. Он взглянул на капитана Михалиса.

– Думаю, первое слово за тобой, капитан Михалис. По твоей воле мы здесь собрались. Так что давай, начинай!

Капитан Михалис оперся на ствол ружья.

– Братья капитаны! Вы знаете, я не мастер речи говорить… Опять затягивается петля на горле Крита! Опять турки распоясались и порезали многих наших братьев в Мегалокастро. А кровь убитых взывает к мщению. Вперед, капитаны! Свобода или смерть!

С этими словами он вновь опустился на камень.

Капитаны зашевелились, закивали, заговорили полушепотом. Поднялся Камбанарос, один из старейшин, и шум мгновенно стих. Старик был неразговорчив, рассудителен, но каждое его слово было весомо, значительно.

– Или убей, или не грозись! – буркнул он, сурово глядя на капитана Михалиса. – Сколько уж раз угрожали мы покончить с турками, выбросить султана с Крита! И что из этого вышло?! Порушим, уничтожим сады, виноградники, поубиваем людей – а воз и ныне там! Не забывайте, капитаны, – на вашей совести тысячи и тысячи жизней. Скажи, чего ты теперь добиваешься, капитан Михалис? Опять хочешь залить кровью Крит? Ты ведь неглупый человек, и, если такое говоришь, значит, уже доставил на кораблях ружья, гранаты, муку, шкуры, коней, пушки для штурма крепости. Значит, ты уже с Грецией и Московией сговорился, и мы всем скопом навалимся на султана. Если так, тогда дело верное. Обрадуй же нас, скажи, что не зазря кровь проливать будем!

Все повернулись к капитану Михалису, но он только молча кусал ус. Что тут несет этот старик? Ни с кем он не договаривался. Никакой тайны у него нет, ни от кого у него не было послов – ни от греков, ни от московитов. Он сам пришел, один. А послал его Крит, чьи страдания не дают ему покоя.

Вдруг выступил вперед плюгавый коротышка, учитель с длинными белесыми усами, похожими на шнурки. Язык у него вертелся как колесо в прялке.

– Старик Камбанарос хочет, чтобы все было наверняка – корабли, продовольствие, оружие. И чтоб Московит прислал свое войско, и чтобы изошла кровью наша несчастная мать Греция с тремя эвзонами[58]. Но когда это такое дело вершилось столь основательно? Когда это благоразумие поднимало людей, заставляло их бросать свои дома, семьи и идти в горы? В том-то и есть мужество: восстать, не будучи уверенным в победе! Патриот, капитан Камбанарос, не купец, а борец! Сердце критянина подобно брандеру, взрывающему эскадру султана. А потому вперед, во имя Господа Бога! Я присоединяю свой голос к голосу капитана Михалиса. К оружию, братья! Вот что хотел я сказать вам, капитаны! Имеющий уши да услышит!

– Благословляю тебя, учитель! – прошептал игумен и протянул к нему высохшую руку. – Благословляю тебя! – повторил он громче, чтобы было слышно всем. – Душа человеческая не в состоянии все взвешивать на весах. Не весы она держит, но меч. Ты прав!

– «Дохну́́ть и час свободой отрадней, чем в тюрьме прожить хоть полстолетья в невольничьем ярме!»[59] – вставил капитан Триалонис из Иерапетра.

Это был небольшого роста человек с пышными усами. Он получил неплохое образование. Разбирался в «Осмогласнике»[60], знал наизусть Ригаса Фереоса и пророчества Агафангела[61]. К тому ж не было на всем свете такого храбреца, как он. Ходили слухи, будто этот человек – сын оборотня и пуля его не берет, потому и бросается он на турок с такой безрассудной смелостью. Еще поговаривали, что он не боится смерти, оттого что у него есть кусочек Святого Древа от Креста Господня. Хотя многие подозревали, что Святое Древо – это его отважное сердце.

Старик Камбанарос покачал своей мудрой головой.

– Бузуки Ригаса Фереоса погубит нас!

Возбужденные противоречивыми мнениями, капитаны повскакали, разгорелись жаркие споры. Рассудительных было мало, большинство – отчаянные, жаждущие еще раз испытать судьбу. Капитан Кацирмас молча наблюдал за сборищем во дворе овчарни. Капитан Мадакас вспоминал молодость и вздыхал про себя: эх, высчитывают все, будто у них в руках бумага и перо! В свое время мы с криком «Свобода или смерть!», очертя голову, бросались на штурм крепостных валов. Меняются люди, мельчают!

А старик Сифакас весело смотрел, как вокруг него шумит молодежь. Все хорошо, думал он, я верю в них… Ложатся в землю старики, поднимаются мужчины помладше, Крит бессмертен…

– Стойте, стойте, – воздел он руку. – Это ведь совет старейшин, а не синагога! Садитесь, в ногах правды нет. Надо прийти к какому-то решению. Два пути нам предложены. С одной стороны – капитан Камбанарос, с другой – учитель. Мы должны избрать один из них. Говорите по порядку.

Вперед выдвинулся капитан Поликсингис. Подкрутил свой надушенный ус, поклонился, приветствуя троицу старейшин, медленно обвел взглядом собравшихся. На какое-то мгновение задержался на мрачном лице капитана Михалиса, который смотрел на него исподлобья.

– Братья капитаны, вожди Восточного Крита! Каждый, кто держит слово перед вами, должен прежде обдумать его. Я взвесил, обдумал, прошу меня выслушать. Если мы будем ждать, капитан Камбанарос, пока прибудут корабли, когда по нашей просьбе притащится с Севера косолапый медведь, мы никогда не выступим. И даже если Господь дарует нам свободу, мы не будем достойны ее. Может, я не так уж долго живу на свете, но понял: свобода – это не манна небесная, это крепость, которой овладевают с оружием в руках. Только раб принимает свободу из чужих рук. А значит, если мы не рабы, то надо жечь деревни и рубить сады! Надо сеять смерть, слезы и кровь! И пусть мы падем, но Крит опять поднимется. Опять будет бороться и страдать! Сто ли, двести, триста лет, но когда-нибудь, клянусь Господом нашим, мы добьемся свободы в борьбе! Не слушайте Камбанаросов – иного пути нет!

Капитан Поликсингис снял феску, от его русой головы пошел пар. Речь его многих раззадорила. С криком «Свобода или смерть!» люди опять повскакали с мест. Капитан Михалис подошел к Поликсингису и скрепя сердце протянул ему руку.

– Капитан Поликсингис, дьявол встал между нами и хочет нас поссорить. Но теперь, когда Крит в опасности, вот тебе снова моя рука!

– А вот тебе моя, капитан Михалис! – ответил Поликсингис. – Дьявол же пускай идет к дьяволу! – Он радостно засмеялся.

Но капитан Михалис уже пожалел о своих словах и отошел с помрачневшим лицом.

Совет продолжался еще целый час. Капитаны обсудили все подробно: где, как атаковать, кто с кем объединяется, чтобы окружить турецкие деревни и укрепиться в высокогорных монастырях.

Принесли вино. Капитаны пролили по нескольку капель на землю и хором произнесли клятву. Трое старейшин встали с длинной скамьи. Солнце вот-вот должно было скрыться за вершиной Селены. Совет окончился.

Обняв друг друга на прощанье, капитаны разошлись.



И началось! Все немедля принялись формировать отряды. Старики и юноши снимали с чердаков или выкапывали из земли ружья, самопалы, винтовки, сослужившие свою службу еще в 1821 году. Чистили их, связывали веревками, чтоб не развалились. А самые бедные, не имевшие оружия, вырубали длинные колья, чтобы с их помощью добыть себе ружье в бою.

Во дворах монастырей девушки и женщины рвали старинные рукописи и набивали патроны. Обученные монахи растирали в ступках травы, делая мази и бальзамы для ран. Другие снимали обшивку с церковных куполов и плавили свинец для пуль. Мастерская критской свободы работала днем и ночью. Августовская луна светила им, а солнце, немного смягчившись, ласкало своими лучами Крит, уже взрастивший пшеницу, ячмень, кукурузу, виноград, а теперь ожидающий дождей. В небе появились первые осенние облака, белоснежные, пушистые. От дуновения ветерка облака рассеивались, но на их месте вскоре возникали другие.

В бочках бродило виноградное сусло, и критяне спрашивали друг у друга: «Кто же будет пить это вино? Кто будет месить хлеб нового урожая? Кто останется в живых, чтобы праздновать Рождество?»

Матери глядели на своих соколов сыновей, жены на мужей, сестры на братьев и видели у них за плечами Смерть. Но ничего не говорили, потому что знали: критяне для того и рождаются, чтобы умереть за Крит.

Подготовка к восстанию захватила даже Эмине. С открытым лицом, как будущая христианка, она помогала женщинам набивать патроны в монастырском дворе. Хотя ее не интересовал ни Крит, ни капитан Поликсингис, ни Христос, ни святые. Она желала одного: отыскать в горах яростного Вепря, только на него она и охотилась… Через несколько недель, четырнадцатого сентября, на Воздвиженье Креста Господня, она должна была принять крещение. Кира Хрисанфи в доме, который занял теперь капитан Поликсингис, уже готовилась к тому великому дню, когда мусульманка станет христианкой, – стряпала, убирала, месила тесто.

Семь капитанов должны были стать кумовьями, каждый явился с отборной свитой. Сиезасыр собирался произнести речь. Из всех близлежащих деревень тянулись люди – увидеть своими глазами, как обращают в православную веру жену покойного Нури-бея. Добрый знак: в лице Эмине словно сама Турция переходила в христианство и на том заканчивались мучения Крита. Все оберегали Эмине, любовались ее красотой, а она с улыбкой принимала дань поклонения. Но душой была высоко в горах. Поэтому, когда кира Хрисанфи, будущая золовка, давала ей наставления в новой вере, черкешенка вспыхивала от гнева.

Как-то вечером богобоязненная старая дева расселась на диване и принялась рассказывать Эмине о житии святых, об их постах, о сидении в грязи, о муках и долготерпении: их бьют по одной щеке, а они подставляют другую.

– Как же так, – возразила Эмине. – Ведь ваши мужчины все христиане… Почему же, когда султан дает им пощечину, они стараются выцарапать ему глаза?

– Это другое дело, – отвечала обескураженная кира Хрисанфи, – совсем другое дело… То, о чем ты говоришь, – это родина, а я говорю о вере, понятно?

Но черкешенке было непонятно, хотя она не очень-то расстраивалась по этому поводу.

– Одно скажу: я окрещусь, приму омовение, но, если кто-нибудь, кто придется мне не по нраву, протянет ко мне руку, я выцарапаю ему глаза. И пускай после моей смерти Христос делает со мной что хочет. А пока я жива, не дам себя в обиду.

И вот сидит вечером Эмине у окна и дожидается своего милого с капитанского совета старейшин. Она вымыла голову, расчесала волосы, подвела брови. Как ей хотелось пойти с ним, посмотреть на тех прославленных капитанов, рассевшихся в ряд, точно орлы под скалами! Как хотелось одним глазком увидеть свирепого капитана Михалиса. Когда Эмине о нем вспоминала, грудь ее вздымалась. Ну почему она все время о нем думает, что в нем нашла? Он же не человек, а зверь, неукротимый и жестокий. На что он ей! Эмине порой ненавидела его, кажется, руки бы ему отрубила, чтоб не осталось в нем ни капли сил! Правильно сделала она, избрав капитана Поликсингиса, такого ласкового, сладкоречивого… И все-таки чего бы она не отдала, лишь бы увидеть его, капитана Михалиса!

Так думала Эмине, опершись на подоконник. В этот вечер ее миндалевидные глаза были прикованы к порозовевшей вершине Селены. О Нури-бее она совсем позабыла, как будто и не было его никогда, как будто и не раскрывала она ему своих объятий. Точно так же она не помнила старого придурковатого пашу, купившего ее у отца. Отец только тем и жил: плодил дочек-красавиц, кормил их, лелеял и продавал. Выкинула из головы и того безусого черкеса, что однажды в летнюю ночь подстерег ее среди высоких подсолнухов! Сперва ей показалось, что он хочет ее зарезать, и она стала вырываться. Но ведь не зарезал… А когда она ответила на объятия, наклонился к самому ее лицу и улыбнулся.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Он назвал свое имя, но разве она помнит его? Много мужчин прошло через ее объятия и кануло в вечность. Вот наступил черед капитана Поликсингиса, пока она с ним, но – надо же! – собираясь за него замуж, уже чувствует, как отдаляется от него, а на горизонте светят ей маяком другие глаза.

Кира Хрисанфи закончила уборку, подошла и села рядом с Эмине. Вчера она не успела рассказать ей о житии святого Иоанна Каливитского. Остановилась на том месте, когда святой, обессиленный молитвами и постом, через сорок лет возвратился в отчий дом и постучался в дверь. Открыла ему мать. Не узнала, дала кусок черствого хлеба.

– Мне не нужен хлеб, – сказал он, – мне нужно пристанище. У тебя во дворе хочу умереть…

Эмине раздраженно вскочила и забегала по комнате. Она думает о мужчинах, о восстании, а эта чертова старая дева забивает ей голову своими святыми!

– Хватит, не могу больше! – крикнула она. – Зажги лампу!

– Не тревожься, дитя мое, – неверно истолковала ее волнение кира Хрисанфи, – где бы он ни был – непременно придет сюда. Разве может он долго быть вдали от тебя? Мне кажется, я даже слышу, как ржет его конь!

Кира Хрисанфи очень остро ощущала свое родство с братом, будто они до сих пор лежали, свернувшись клубочком, в лоне матери. Поэтому и на Эмине она смотрела с какой-то страстью, будто сама была мужчиной. А когда видела, как брат, обняв Эмине за талию, ведет ее к себе в комнату и запирает дверь, валилась на кровать, изнемогая от счастья.

Эмине, высунувшись из окна, прислушалась. Конь заржал во второй раз, но уже дальше, тише. В домах зажглись лампы. Мальчишек и собак на улице след простыл, крестьяне ужинали. Шаловливая вечерняя звезда задержалась на миг на вершине Селены, лукаво взглянула на сидящую у окна Эмине и покатилась вниз.



В это время капитан Михалис спускался с горы, направляясь в Петрокефало. И на душе у него тоже было неспокойно. «Как же ты станешь сражаться за свободу, когда в сердце у тебя сидит раб? – мысленно обращался он к себе. – Язык говорит одно, руки делают другое, а сердце требует третьего! Ты лжец, капитан Михалис, делаешь вид, будто бы убиваешься из-за Крита! А в тебе угнездился бес и командует тобою! Даже если тебя убьют, даже если ты возьмешь штурмом Мегалокастро и освободишь Крит, все равно останешься подлецом. Потому что другого желает твоя душа, на другое устремлены мысли!»

Он выслал вперед храброго Тодориса со знаменем и теперь ехал в одиночестве. Сегодня он видел капитана Поликсингиса, ощутил проклятый турецкий запах мускуса, заметил багровое пятно на шее – след от страстного поцелуя – и вскипел. Будь она проклята, змея, будь она трижды проклята! Пока она жива, я – подлец!

Он слышал, как Поликсингис приглашал капитанов на крестины, назначенные на Воздвиженье Креста Господня, и просил их быть кумовьями. Подходил к нему, но, видно смутившись от неласкового взора, промолчал.

– Нет моих сил терпеть! – громко крикнул капитан Михалис. – Надо положить конец такой жизни!

И, пришпорив лошадь, поскакал сквозь тьму.



Капитан Поликсингис, Эмине и кира Хрисанфи еще сидели за низким круглым столиком и ужинали, когда стукнула дверь и вошел Сиезасыр.

С тех пор как скончались его племянник и племянница, Поликсингис больше не видел учителя. Сначала он думал, что Сиезасыр отравил Дьямандиса из ревности, но скоро выбросил эту мысль из головы: не похоже, чтобы этот агнец Божий мог убить. Поэтому он все повернул на судьбу: дескать, так на роду было написано, – и перестал подозревать учителя. К тому же в последнее время до него дошли слухи, что учитель, как апостол, ходит из деревни в деревню и произносит пламенные речи. Тогда Поликсингис и вовсе позабыл свои сомнения и теперь искренне обрадовался, увидев его в своем доме.

– Добро пожаловать, учитель! – сказал он, подвигаясь и жестом приглашая гостя сесть рядом.

Сиезасыр поздоровался, опустился на колени, и свет лампы упал ему на лицо. Капитан Поликсингис посмотрел на него и даже вздрогнул: да он ли это? Штаны те же, и очки на шнурке болтаются, горб… Но лицо – кровь с молоком! Рядом с ним сидел совершенно другой человек!

Сиезасыр в самом деле изменился до неузнаваемости. С того дня, как отправил на тот свет своего красавца шурина, он осмелел, понял, что для мужества не нужно большое и сильное тело – нужна только отвага в сердце. Решительный овод может победить робкого быка. С той поры вместе с сердцем постепенно крепчало и тело. Он уже не задыхался, взбираясь на гору, держался прямее, ел с аппетитом, пил вино, и щеки у него порозовели. И что самое странное – потянулся к женщинам… В последнее время, когда он с котомкой за плечами ходил из деревни в деревню, вещал о родине и окрестил нескольких младенцев, у него появились кумовья, в доме которых он мог остановиться на ночлег. А жена одного кума из Кастели любила речистых мужчин. Однажды вечером, когда хозяина не было дома, они с учителем болтали, пересмеивались и сами не заметили, как очутились в постели в объятьях друг друга. После той ночи Сиезасыр частенько наведывался в Кастели переспать с кумой, дай ей Бог здоровья!

– Говорят, ты тоже воюешь, учитель! – сказал капитан Поликсингис и налил ему рюмку. – Из тебя, с твоей мудростью, выйдет капитан что надо! Ведь на твоем знамени – все буквы нашего алфавита.

– Я скоро возьму в руки ружье, – ответил учитель. – Алфавит подождет…

Подперев рукой щеку, Эмине смотрела на него. Неужели это брат капитана Михалиса? – думала она, пытаясь обнаружить хоть какое-то сходство.

Кира Хрисанфи встала и вышла в соседнюю комнату. Она видеть не могла учителишку, как будто два покойника встали из могилы и улеглись перед ней на столе.

– Сделай одолжение, учитель, приходи на Воздвиженье на крестины. Эмине после крещения станет Еленой. В тот же день вечером – наша свадьба.

– Затем и пришел к тебе, капитан. Сегодня старик Маруляс вскапывал свое поле и вырыл большой глиняный сосуд. Позвал меня посмотреть – дескать, вещь старинная. И правда, один Бог знает, сколько тысяч лет этому сосуду. Снаружи разрисован не то колосками, не то осьминогами – не разобрать. А внутри, на дне, старик Маруляс нашел горсть египетских бобов… Твердых как камни… Наверняка еще со времен Миноса[62]!

– Ну а я тут при чем? – нахмурился Поликсингис.

– Не догадался, капитан? Купель! Деревенский священник не знает, в чем ему крестить, – в церковной-то купели она не поместится! И вот Господь послал нам из-под земли эту огромную посудину. Хорошая примета! Клянусь верой, недалек тот час, когда Константинополь снова станет православным!

Сиезасыр встал. Он торопился: кума уже наверняка накрыла стол и ждет его.

Капитан Поликсингис усмехнулся.

– Ишь ты! Клянусь верой, учитель, ум у тебя какой-то женский: раз-два и родил! Что скажешь, а, Эмине?

Но Эмине молчала. Смотрела на Сиезасыра, а мыслями витала очень далеко и от Христа, и от купели…



Кума и правда уже приготовила для учителя ужин, накрыла на стол, поставила и фляжку вина. Кума была толстая, мужеподобная женщина, с крупными белыми зубами и густыми черными усиками. Ее широкое лицо изрыто оспой. Именно этот недостаток и привлек Сиезасыра… Что ни говори, много в этом мире странностей: вот если б не оспа, то, как знать, может, учитель все еще сторонился бы женских объятий…

Войдя в дом, он пожелал ей доброго вечера. Крещенный им младенец лежал в люльке. Другой ребенок – трехлетний карапуз – спал на небольшом диване. Кум Сиезасыра был бродячим торговцем и разъезжал по деревням. В этот вечер они опять остались с его женой в доме одни, ровно царь с царицей. Не спеша поели, опустошили фляжку, а затем, перекрестившись и завесив иконы, чтобы святые не видели, что тут творится, повалились на заранее приготовленную постель. Не подкачай, дружок! – внутренне подбадривал себя учитель. Надо ж было так сглазить меня, будто я, прости, Господи, и не мужчина вовсе! Но теперь все чары сняты… Будь здорова, ядреная моя бабенка! Живи сто лет! И кровать заходила ходуном.

Поднявшись утром с постели и выйдя во двор умыться, Сиезасыр увидел старшего сына кумы, который бросал на гостя свирепые взгляды. Учитель струхнул. Вдруг мальчуган что-нибудь слышал и расскажет отцу, когда тот вернется. Надо его задобрить. Подойдя, Сиезасыр достал из кармана две монеты и сунул в маленькую ладошку. Но мальчуган зло замахнулся на него.

– Всю ночь кусал мою маму, а теперь монетки даешь?! – Он швырнул их в лицо мужчине.

Учитель спешно вернулся в дом. Положив в мешок хлеб, маслины, кусок сыра и флягу с вином, забросил его за спину.

– До свиданья! – сказал он куме, убиравшей развороченную постель.

– Счастливого пути, куманек! – отозвалась женщина.



На деревенской площади, под тремя величавыми серебристыми тополями, собиралась толпа. Распахивались двери в домах, выходили босые крестьяне. Услыхав крики, все бежали на площадь. Среди людей стоял запыхавшийся монах с голой грудью и разбитыми в кровь ногами.

– Братья! – кричал он. – Меня прислали к вам из монастыря Господа нашего Иисуса Христа! Хасан-бей с большим турецким войском осадил монастырь! На помощь! Где капитан вашей деревни?.. К оружию, братья!

А капитан в это время нежился в объятьях черкешенки и не мог сразу помчаться на призыв: понадобилось время, чтоб натянуть штаны и обуться. Схватив пистолеты, он кинулся на площадь. Увидев голосящего монаха, Поликсингис строго прикрикнул:

– А ну не ори! Не пугай народ! – И потащил его к себе.

Плотно закрыв дверь, капитан дал ему поесть и выпить. Монах немного пришел в себя.

– Так, а теперь рассказывай все по порядку!..

Глава X

Бог послал новый день миру. Яркими лампадами вспыхнули горные вершины. Потоки света залили плоскогорья, затем покатились по склонам, затопили поля и искристыми фонтанами обрушились в синеву моря. Засиял истерзанный Крит. Если бы снизошел Бог, склонился бы над островом, чтобы повнимательней его рассмотреть, разболелась бы у него душа при виде горящих домов, женщин, рвущих на себе волосы, осиротевших голодных детей. Увидел бы он и суровых мужчин, которые карабкаются на горные хребты и вершины, чтобы водрузить там аршин ткани с вышитым крестом призывом к восстанию. Без хлеба, без патронов, босые, с одним только жалким ружьишком. Сколько уже веков протягивают они руки к Господу и взывают о помощи! Но хоть раз прислушался он к их мольбам? Небо оглохло. Всевышний, знать, перешел в другую веру. Вот и приходится им самим браться за оружие.

Капитан Поликсингис седлал коня во дворе, готовясь выступить в поход. Вчера вечером он отправил пешего гонца к капитану Михалису с таким сообщением: турки окружили знаменитый монастырь, пора выступать под знаменем, на котором начертаны слова «Свобода или смерть!» Довольно совещаться. Пора переходить на настоящий язык критян – язык ружейных выстрелов.

«Капитан Михалис! – писал он в письме. – К черту наши мелочные раздоры и обиды! Они не давали житья ни тебе, ни мне. „Кого ты больше боишься – слона, тигра или буйвола?“ – спросили однажды льва. „Никого, кроме блох“, – ответил лев. Вот так и нас, капитан Михалис, вши грызли, блохи, а мы думали, что это серьезные беды. Положим этому конец. Пусть блохи катятся к черту! Крит зовет нас! Так протянем же друг другу руки, брат мой!»

Вышла Эмине, прислонилась к дверному косяку, глядя на Поликсингиса. Под глазами синяки, губы покусаны. Капитан повернул голову и посмотрел на нее, но в ушах у него еще звучали гордые слова из письма к капитану Михалису, поэтому на лице осталось хмурое выражение.

– Над чем задумался? – сердито спросила черкешенка. – Я стою перед тобой, а ты меня даже не замечаешь!

Капитан в это время как раз привязывал к седлу расшитую узорами суму. Одну половину мешка набил патронами, полотном и мазью для ран, в другую положил каравай хлеба, головку сыра и флягу с вином. Что ответить женщине, которая стоит у двери и смотрит, как он собирается в поход? Написав те слова своему суровому собрату, он впервые понял, какое место в жизни должна занимать женщина, а какое Крит, до конца осознал долг мужчины.

– У меня есть тайна, – сказала черкешенка.

Переступив порог, она подошла к капитану. Погладила шею коня, наклонила голову, и волосы у нее рассыпались, будто конская грива, и почти коснулись земли. По двору разлился запах мускуса.

– Тайна? – удивленно переспросил он.

– Да-да, я тебе открою ее, чтоб ты потом не упрекал меня. Я получила тайное сообщение из Мегалокастро. Родственники Нури-бея собираются нагрянуть в Кастели и выкрасть меня. Если я не вернусь в свою веру, они меня зарежут. Так вот, ты поезжай в монастырь, но помни и о своей жене, капитан Поликсингис!

Минуту капитан стоял молча. По всей деревне несся многоголосый гул. Жены прощались с мужьями, старухи плакали. Мужчины собирались на площади под знамя капитана Поликсингиса.

– Не забывай обо мне, – повторила черкешенка. – Женщина – та же крепость. Ее тоже завоевывают!

– Знаю, – наконец выдавил из себя Поликсингис. – Прощай!

Он обнял ее, ощутил прикосновение упругой груди, и голова сразу пошла кругом. Эмине закрыла глаза, поднялась на цыпочки, отыскала его губы. Поликсингис почувствовал слабость в коленях и испугался, как бы снова не впасть в сладкое забытье.

Заржал конь. Капитан встрепенулся, легонько оттолкнул черкешенку, затем ухватился жеребца за гриву и одним прыжком оказался в седле.

– Будь здорова, береги себя! – Он выехал за ворота и, не оглядываясь, поскакал к площади.



В то же самое утро капитан Михалис в Петрокефало передавал в руки Тодорису знамя – черное полотнище с красными буквами. Рядом стояли с оружием в руках два его давних друга – Каямбис и Фурогатос. Вендузос пошел устраивать свою семью, а Бертодулос, завернувшись в накидку, спрятался за спинами женщин. Он дрожал в утренней прохладе и смотрел на происходящее округлившимися от страха глазами. И куда этих людей несет в такую рань!

Капитан Михалис повернулся к жене, которая, скрестив руки, молча стояла на пороге.

– Будь здорова, жена!

– С Богом, капитан Михалис! – тихо ответила Катерина. – С Богом, молодцы! – прибавила она, глядя на спутников мужа.

Вышел старик. Борода его порозовела в первых лучах солнца.

– Примите и мое благословение, дети! – сказал он, поднимая руку для крестного знамения. – На святое дело идете, ребята! И большая честь – за Крит сложить голову!

Трасаки, услышав шум, догадался, что отец выступает в поход. Он выскочил во двор, завернувшись в расшитое красное одеяло. Отец улыбнулся, видя, как тот стоит между матерью и дедом, глядя на всех еще сонными глазами.

– Прощай, Трасаки! Расти скорей! – крикнул он и вскочил в седло. – Ну, с Богом!

Знаменосец поехал впереди. Деревня постепенно опустела. В ней не осталось ни одного вооруженного мужчины.



Известный монастырь Господа нашего Иисуса Христа был выстроен в давние времена, еще до венецианцев, до падения Константинополя, когда и на Востоке, и на Западе правили византийские императоры.

Говорят, будто его возвел сам император Никифор, отчаянный рубака. Он покорил полмира, прибыл на Крит, истребил сарацин, сорвал флаг с полумесяцем и водрузил над сожженными деревнями и разграбленными крепостями знамя Христа, обагренное кровью. Однажды, рассказывают, ехал он вечером через это ущелье, притомился и лег отдохнуть под лимонным деревом, а на рассвете должен был держать путь в Хандакас – так называлась тогда Мегалокастро. Стоял май, по небу плыла полная луна, ночь звенела от соловьиных трелей, и приснился ему Иисус Христос. Босой, усталый от дальней дороги, остановился он у лимонного дерева, не заметив Никифора. Вздохнув, лег на землю, положил себе под голову камень и уснул.

Всю ночь император пребывал на вершине блаженства. И причиной тому были не отдых, не луна, не соловьи… Он словно перенесся в рай, а проснувшись, изрек:

– Это дерево – святое, под ним спал Христос! – И повелел обнести его оградой и выстроить здесь монастырь. Так, согласно преданиям, был воздвигнут на этом месте монастырь Господа нашего Иисуса Христа.

Умерли византийские императоры, турки захватили Константинополь, венецианцы заняли Крит. Потом пришли агаряне. Обитель была разрушена, заново отстроена, снова разрушена. А теперь в осажденной турками твердыне жалобно звонили колокола, разнося по деревням весть: «Спешите на помощь, православные! Монастырь Господа нашего Иисуса Христа опять под угрозой!»

По приказу игумена монахи извлекали из-под алтаря ружья. Сам он встал на колени перед большой иконой Христа в иконостасе.

– Господи Иисусе! – громко воскликнул игумен. – Прости меня, прости мой грех, я во всем виноват! Теперь набежали псы, чтоб отомстить за свою кровь!

А вина была вот в чем. Первого сентября, на Новый год[63], он возвращался в монастырь из Мегалокастро. Ездил игумен поклониться митрополиту, положить к его ногам святые дары и просить взять монастырь под свою защиту. Пускай уговорит пашу, чтобы оградил обитель от набегов. Ведь сколько уж раз он горел! Должен же когда-то настать этому конец!

– Состарился я, владыко, раны дают себя знать. Теперь уж не смогу сам оборонять монастырские стены!

– Как бы ни состарился Господь, десять святых превзойдет в силе! – ответил, улыбаясь, митрополит. – Благословляю тебя, и будь спокоен!

Получив благословение митрополита, игумен ушел. Выехал на муле через Лазаретные ворота. Солнце поднималось по небосклону, горы отливали вдали голубизной; вокруг скошенные поля пшеницы, виноградники, освобожденные от тяжелых гроздьев, оливковые рощи; у ног плескалось море, и на сердце была отрада.

– До чего ж он красив, этот бренный мир! – прошептал игумен. – Слава тебе, Господи всемогущий!

Он ехал вдоль берега, миновал городок Русес с полями краснозема в окрестностях, на постоялом дворе у вдовы выпил рюмочку ракии, после чего двинулся дальше. На подступах к Зловещей мул осторожно шел узкой тропой над самым обрывом.

И вдруг из-за скалы выскочили трое молодых турок с ножами. Они устроили игумену засаду из мести. Многих мусульман положил, многих турчанок оставил вдовами этот монах-капитан во время восстания 1866 года. Эти трое поклялись отомстить убийце своих отцов.

Мул испугался и чуть не сбросил игумена в пропасть, но тот, забыв о старости, о многочисленных ранах, легко соскочил на землю.

– Во имя Иисуса Христа! – крикнул он и выхватил нож.

Над пропастью разгорелась бешеная схватка. Приземистый, широкоплечий игумен наносил мощные удары направо и налево. Забурлила в нем кровь, вспомнилась молодость, былые сражения. Ему казалось, что он не один, что с ним весь Крит, и от этого силы будто утроились.

Долго бились они, то падали на камни, то переходили с места на место, точно в стремительном хороводе, то сплетались в клубок, превращаясь в чудовище о восьми ногах и четырех головах. И повсюду оставались кровавые следы.

– Убийца! Гяур поганый! – ревели турки, и каждый норовил ударить игумена в пах.

А он, приговаривая:

– Во имя Иисуса Христа! – разил врагов ножом, да еще добавлял кулачищем, так что зубы летели на камни.

Стемнело, море стало черным, замигали высоко в небе злые, колючие звезды. На скалу опустилась ночная птица, уставилась на волосатых зверей, которые схлестнулись над пропастью.

Игумен прижался к камням, собрал последние силы и оттолкнул от себя трехглавого дракона. Турки не устояли и, раскинув руки, с криками покатились вниз по скалам, а оттуда в море.

Весь израненный, окровавленный капитан-игумен посмотрел им вслед и перекрестился. Потом разорвал на себе рясу, кое-как перевязал раны, кликнул мула, стоявшего чуть поодаль.

– Дай, Господи, сил добраться до монастыря! – простонал он. – А уж там на все твоя святая воля!

Стиснув зубы от боли, он вскарабкался в седло.

На другой день вся крепость узнала о новом подвиге игумена. Опять обезумевшие от горя матери-турчанки бросились оплакивать сыновей на диком побережье, а за ними пошла и вся турецкая община. Нашли трупы, схоронили их на месте гибели. Турки вонзили кинжалы в могилу и поклялись развеять над нею прах игумена. И вот, наконец, пришел их час: ущелье под монастырем Господа нашего Иисуса Христа запестрело красными турецкими фесками.