Шестую роту седьмая не любила. Вечно «шестёрки» норовили подшутить, поддразнить, а то и поколотить кого – правда, поколотить удавалось им редко, тут сказывался авторитет Севки Воротникова, что был крупнее и сильнее почти всех в более старшем возрасте. В общем, отношения не складывались.
И на сей раз шестая рота принялась корчить рожи, тыкая пальцами в невозмутимо бегущую m-lle Шульц; разумеется, так, чтобы не заметили офицеры. Кто-то из шестой изображал, словно укачивает младенца, кто-то прикидывался, что сосёт соску.
Седьмая рота не оставалась в долгу, но, поскольку бежали они в противоположных направлениях, да ещё и со всеми ротными начальниками, устроить бузу бы никак не получилось.
«Задразнят теперь совсем, – мрачно подумал Фёдор. – Понятное дело – как это так, Ирина Ивановна – да с нами, не только в классе командует!.. Засмеют, аспиды!..»
Схожие мысли, судя по нахмуренным бровям да насупленным лбам, одолевали и остальных.
…После занятий капитан Ромашкевич объявил, что, во-первых, каток, залитый перед корпусом, уже совершенно готов и можно будет бегать на коньках; во-вторых, замёрзли достаточно озёра в императорском парке. Как всегда, там тоже откроют большой каток, с оркестром, музыкой, и хорошо успевающие господа кадеты смогут получить специальный отпускной билет. На открытие Государева катка явятся также гимназистки-тальминовки и гимназисты городского училища. Господам кадетам не возбранялось учинить знакомства с «подходящим по возрасту классом» из заведения г-жи Тальминовой, ибо совсем уже близок был рождественский бал в корпусе, на каковой кадеты допускались лишь при наличии пары.
При этом требовалось отобрать «изрядно владеющих коньком кадет», ибо, как выяснилось, александровцы традиционно уже открывали общее катание в парах вместе с тальминовками под какой-нибудь бравурный марш. Дело было серьёзное, опозориться нельзя!.. Петя Ниткин закатил глаза и, едва их распустили, заявил Феде, что на подобные глупости тратить время не собирается. Впрочем, он и на коньках катался не так чтобы очень, так что «прокат» его с тальминовками исключался.
«И очень хорошо», – вдруг подумал Федя. А потом подумал ещё и…
И, взяв чистый лист писчей бумаги с напечатанным сверху гербом корпуса, поставил перед собой чернильницу, выбрал самонаилучшее, расписанное перо, не сажавшее клякс, положил рядом промокашку. И вывел медленно, «с овальными закруглениями и пламевидными линиями переменной величины»:
«Горъ. Гатчино Санктъ-Петербургской губерніи, улица Бомбардирская, 11, Корабельниковы, собственный домъ…»
Подумал чуток и прибавил:
«Мадемуазель Елизаветѣ Корабельниковой. Въ собственныя руки».
Дальше уже требовалось писать вежливо и как положено. Федя мысленно застонал, но, взявшись за гуж, не говори, что своя рубашка ближе к телу.
Петя бросал на друга заинтересованные взоры, и даже только что поступивший «Физикъ-Любитель» не мог его полностью отвлечь.
В общем, спустя всего лишь полтора часа танталовых мук, уже после отбоя, пересидев даже железного в этом деле Петю, Федя смотрел на несколько строчек, изобиловавших оборотами вроде «не благоугодно ли Вам» да «не соблаговолите ли Вы».
В конце концов, будучи в полном отчаянии, Фёдор махнул рукой, мол, пропадай моя телега, все четыре колеса, запечатал письмо в конверт, надписал адрес и, от усталости едва не посадив кляксу, а потом чуть было не наклеив марку вверх ногами, хорошо, что вовремя спохватился – упал спать мертвецким сном, так, словно одолел в марш-броске два десятка вёрст единым духом.
Наутро письмо отправилось в руки m-lle Шульц, опять явившейся на раннюю поверку. Это оживило память о насмешках шестой роты; другие кадеты, похоже, тоже вспомнили и теперь озабоченно шептались, пока не стояли в строю, но Феде Солонову было не до того.
Никогда ещё он не звал ни одну девочку на каток. Эх, да чего там, никогда и не катался вот так, с девочкой, чтобы парой. С приятелями, конечно, гоняли, причём с форсом, «голландским шагом»; жаль только, что зима в Елисаветинске была короткой и тёплой и каток держался самое большее с Рождества до Сретения.
Здесь же, на севере, лёд вставал крепко, надолго.
Уроки в тот день казались сущим мученьем. Даже Ирина Ивановна смотрела на Федю неодобрительно, а зловредный Кантор потащил к доске решать задачу на построение; Федя запутался в углах и отрезках, после чего со стыдом отправлен был на место с тремя баллами из двенадцати – всё-таки он сумел хоть что-то ответить; зато на несчастном Воротникове раздражённый Иоганн Иоганныч отыгрался как следует, влепив бедолаге совершенно незаслуженный кол.
В довершение всех бед Феде досталось и от Двух Мишеней. Ну как досталось – Константин Сергеевич остановил кадета Солонова перед вечерней поверкой.
– Ваше высокоблагородие, кадет Солонов по вашему приказанию прибыл!
– Вольно, кадет. – Подполковник смотрел строго. – Помнится, в самый первый день поручил я кадета Ниткина вашему попечительству. Верно?
– Так точно, верно! – Фёдор что было сил ел глазами начальство.
– Кое-чему кадет Ниткин выучился. В строю стоит теперь не аки квашня с тестом. Честь отдаёт не без лихости, молодцеватость появилась. За то, кадет Солонов, хвалю. Однако вот на пробежке последней кадет Ниткин, увы, отстал безнадёжно, если бы не госпожа Шульц, так вообще пришлось бы оставлять с ним провожатого. И на гимнастике товарищ ваш – в самом конце, ну разве что Маркин-второй ещё такой же. – Две Мишени вздохнул. – Так дело не пойдёт, кадет Солонов. Понимаете ли вы, что сосед ваш и друг, кадет Ниткин Пётр, не выдержит годовых испытаний весной? Что его не допустят к летним учениям, к сбор-походу и манёврам, а это означает исключение из корпуса? Хотите ли вы этого, кадет Солонов?
Федя изо всех сил замотал головой.
– Никак нет, господин подполковник!
– Конечно, все мы, и я, и капитаны Коссарт с Ромашкевичем, и… – тут Константин Сергеевич замялся, – и госпожа Шульц – все мы постараемся подтянуть кадета Ниткина. Но без вашей помощи ничего не получится.
– Так точно!
Две Мишени покачал головой.
– Отставить «так точно», кадет. Что вы намерены сделать? Каков ваш план?
– А… ваш? – вдруг выпалил Федя, не успев даже подумать, что же он, в сущности, говорит. И испугался. И зачастил лихорадочно: – Я к тому, Константин Сергеевич, что ежели в разные стороны тянуть, то это ж ничего ж не выйдет… надо ж не как лебедь, рак да щука…
– Верно, – кивнул подполковник. – Опять же хвалю, кадет. Вы правы, действовать мы должны сообща. Поэтому будут дополнительные занятия. Для вас и кадета Ниткина.
Федя мысленно застонал. Ну что за невезение?! И так времени нет уроки сделать, а тут ещё и дополнительные занятия!
Мелькнула, конечно, и мыслишка, мол, чего это я за Нитку отдуваться должен, но Федя тотчас же её изловил, скомкал, словно ненужную бумажку, изорвал на мелкие клочки и пустил по воображаемому ветру.
В общем, теперь ему, кадету Солонову, надлежало помогать Ниткину ещё и в гимнастике, а не только лишь в строевых упражнениях.
Зима пришла в Гатчино бурно, весело, сразу. Не гнилой хилой слякотью, когда «и сверху шляча, и снизу тоже», как говаривала нянюшка, – нет, с холодного севера, подобно могучему воинству, навалились низкие, почти чёрные тучи, взвыл ветер, ударила метель; но буйствовала она недолго, и уже к утру снег тихо валил и валил себе, быстро покрывая успевшую остыть землю. Пришлось срочно расчищать каток, но этому никто не огорчился – господа кадеты вдвоём и втроём наваливались на широченные скребки, в полную сажень, если не в полторы, и с хохотом мчали по льду, сперва быстро, затем всё медленнее и медленнее, толкая перед собой скоро растущий снежный сугроб.
Вокруг катка быстро поднимались снежные валы; кое-кто уже принялся возводить крепостные стены с башнями, замелькали снежки.
Шестая рота, пользуясь общим – хоть и временным – забвением корпусных правил, решила, что настало их время.
– Эй, седьмая рота, первое отделение! А с каких это пор вами Шульциха командует?
Стёпка Васильчиков. Самый задиристый задира, не уступавший Севке Воротникову и оспаривавший у него титул главного силача младших возрастов.
Как на грех, Две Мишени куда-то отлучился, и вместо него первым отделением седьмой роты на уборке снега и впрямь распоряжалась госпожа Шульц.
– А у нас теперь это институтки – аж классную даму назначили! – загоготал Фимка Егоров, Стёпкин подручный.
Первое отделение встретило насмешки угрюмым молчанием. Севка Воротников поплевал себе на кулак и деловито направился прямо к недругам; Фёдор недолго думая последовал за ним, а третьим, к полному его изумлению, оказался Петя Ниткин – бледный, но решительный.
И именно Петя, опередив всех остальных, глядя прямо в глаза Васильчикову, выдал:
– Аскарида ты лумбрикоидальная, ганглий ты папилломный! – И ещё очень-очень много такого же, очень разного и никогда ни седьмой, ни шестой ротами не слышанного. – Дивергенцией тебя, Васильчиков, по замкнутому контуру и интегралом в зад!..
Тут Васильчиков понял, что дело плохо. Но как кидаться на обидчика при всех, при офицерах и той самой «Шульцихе», что явно почуяла неладное и решительно направлялась к своему отделению; и тут у старшего кадета что-то явно переклинило, потому что он вдруг дёрнулся, нелепо вскинул руку, парадным шагом промаршировал к оказавшемуся ближе всех Коссарту:
– Господин капитан! Имею доложить об оскорблении, нанесённом мне кадетом седьмой роты Ниткиным! Означенный кадет употребил в отношении меня слова, кои я считаю обидными и несправедливыми. Прошу разрешения на сатисфакцию!
Лица у всех присутствующих разом вытянулись. И было отчего – кадеты как-то не слишком пользовались этим способом разрешения ссор. Во всяком случае, Фёдор об этом не слышал.
Ему очень хотелось завопить во всю глотку: «Они первые начали!..» – однако он тотчас понял, что этим только навредит. Сейчас уже приходилось молчать.
Видно было, что капитану Коссарту всё это донельзя не нравится.
– Кадет Ниткин! Подойдите сюда.
Петя очень старался, отбивая шаг; скинул башлык, ладонь взлетела к виску, что называется, с должными лихостью и молодцеватостью.
– Господин капитан, кадет Ниткин по вашему приказанию прибыл!
– Кадет Ниткин, присутствующий здесь кадет Васильчиков имеет обвинить вас в оскорблении словом и требует сатисфакции. Согласны ли вы её дать?
– Согласен, господин капитан! – как ни в чём не бывало отчеканил Петя.
– Помните, что за вами, как за вызванным, остаётся выбор оружия, – напомнил Коссарт, делая страшное лицо и явно пытаясь что-то Пете подсказать.
Ирина Ивановна меж тем уже стояла рядом с Федей и Севкой, и глаза её метали молнии.
– Господа, господа! Ну что это за… – начала она было строгим тоном, словно все присутствующие, не исключая и офицеров, были её учениками и сидели за партами на русской словесности.
– Выбираю физику, – громко сказал Петя Ниткин. – Ваше благородие, господин капитан: своим оружием я выбираю физику. Впрочем, по желанию кадета Васильчикова, могу заменить на арифметику.
Тут произошла та самая немая сцена, каковой заканчивается знаменитая комедия г-на Гоголя.
Капитан Ромашкевич застыл соляным столбом, изумлённо глядя на невозмутимого Ниткина; капитан Коссарт начал было разводить руками, словно пытаясь выразить невыразимое удивление, да так и замер; Ирина Ивановна, казалось, хотела броситься к обоим кадетам, но словно бы оледенела, едва начав движение.
– К-как физика? К-какая ещё ар-рифметика?.. – пробормотал поражённый в самое сердце Васильчиков.
– Как вызванный, – назидательно, словно помощник присяжного поверенного, заявил Петя, – я имею право на выбор оружия. Нигде не сказано, что разрешение дуэли возможно лишь через, э-э-э, непосредственное физическое воздействие.
Это было чистой правдой.
– Послушайте, господа, да прекратите же вы этот балаган! – не выдержала Ирина Ивановна. – Какие, прости господи, дуэли?! Их и в армии отменили, слава богу!..
– Мадемуазель Шульц, очень прошу вас не…
– Как это «не»?! Как это «не»?! – возмутилась означенная мадемуазель. – Ясно, что кадет Ниткин знает как физику, так и арифметику несравненно лучше кадета Васильчикова!..
– Вы бы предпочли, чтобы он их не знал? – иронически поинтересовался Коссарт. – На войне и на дуэли каждый стремится использовать все свои преимущества.
– Константин Фёдорович! – вспыхнула госпожа Шульц. – Я с радостью подискутирую с вами о войнах с дуэлями, но не здесь же! Кадет Васильчиков! С чего всё началось? Почему кадет Ниткин стал вас оскорблять?
Стёпка замигал.
– Мадемуазель Шульц! – Начальник шестой роты, подполковник Ямпольский, появился среди других офицеров. – Что происходит? Отчего вы допрашиваете моего кадета?
Вид подполковник имел крайне раздражённый и недовольный.
– Не допрашиваю, Владимир Аристархович, а выясняю все обстоятельства, что привели, изволите ли видеть, к вызову на дуэль!
– На дуэль? – удивился Ямпольской. – Ну и ну. Мой кадет вызвал вашего?
– Да, кадета Ниткина.
– Господин подполковник, господин подполковник! – немедля наябедничал Васильчиков. – Кадет Ниткин сказал, что, что… дав… диф… дефергацией меня по замкнутой конуре!..
– Чего? – изумился ещё больше начальник «шестёрки». – Какой ещё «дефергацией»?!
– Осмелюсь доложить, ваше высокоблагородие, дивергенцией, – с невесть откуда взявшейся смелостью доложил Петя Ниткин. – Дивергенцией по замкнутому контуру.
Ямпольский аж замер.
– Так моих кадет ещё никто не посылал. Даже я сам.
– Владимир Аристархович, я прекрасно знаю кадета Ниткина, – вновь вмешалась Ирина Ивановна. – Он никогда не затеял бы ссоры первым!.. К тому же использование терминов из высшей математики даже в таком контексте никак не является смертельным оскорблением.
Ямпольский фыркнул, подкрутил усы.
– Оскорбление, m-lle Шульц, есть оскорбление. Мой кадет, в полном соответствии с правилами корпуса, вызвал обидчика на дуэль, обратившись к старшему начальнику. А чем же ответил кадет Ниткин? Что выбрал он оружием? Капитан Коссарт, что вообще происходит? Госпожа Шульц уже назначена воспитателем седьмой роты вместо вас с капитаном Ромашкевичем?
– Физику, – мрачно сказал Коссарт. – Или арифметику. Кадет Ниткин в качестве оружия выбрал эти два предмета.
На подполковника он взирал так, словно сам бы с удовольствием вызвал того к барьеру.
– Физику, подумать только! – искренне возмутился Ямпольский. – Дуэль, господа, решается старым добрым поединком. Стрельба исключается, остаются английский бокс, французская борьба, испанское фехтование или, на крайний случай, рукопашный бой. А что предложил ваш кадет?.. Арифметику? Полноте, я, наверное, ослышался. Что это за дуэль, господа?.. Это хитрость, ловкость, умение быстро соображать. Но не дуэль.
– Совершенно с вами согласна, господин подполковник, – вдруг медовым голоском пропела Ирина Ивановна. – Это никакая не дуэль, всё давно пора прекратить, ибо дело не стоит выеденного яйца.
– Прекратить… – с неопределённым выражением сказал Ямпольский. – Вы пользуетесь – я бы добавил, беззастенчиво пользуетесь – рыцарственным к вам отношением, защищая своих подопечных. В моё время устроивших подобную свару младших кадет попросту бы оставили без отпуска и обеда, лишили бы права на форму, а коль не внимут – высекли бы без долгих антимоний. Всё, достаточно! Как старший по званию – приказываю разбирательства прекратить. На кадета Васильчикова налагаю взыскание за излишнюю прямодушность; на кадета Ниткина – за излишнюю хитрость. У нас тут не суд присяжных, кадет. Хитрые ораторские приёмы здесь не сработают. Прошу запомнить. Ваш начальник роты, кадет Ниткин, получит от меня официальную записку с наложенным взысканием. Всё, господа, возвращаемся к работе, возвращаемся! Каток сам себя не расчистит. – Подполковник повернулся и, набросив башлык, отправился восвояси, вовсе не собираясь оставаться со своими воспитанниками.
«Так нечестно!» – вновь едва не завопил Федя.
Ирина Ивановна опять успела первой, крепко сжала ему плечо.
Шестая рота, понимая, что дело пахнет керосином для всех, потихоньку-полегоньку отходила, прикрываясь широкими лопатами-скреперами.
Коссарт и Ромашкевич обменялись мрачными взглядами.
– Седьмая рота! Не стоим, не стоим! Кто хочет на коньках кататься, тот и каток расчищать должен!
…Но почему-то всем в седьмой роте о коньках не хотелось сейчас даже и думать.
* * *
Однако они напомнили о себе сами, причём тем самым способом, что и положено. Обычно почту раздавал кто-то из отделенных начальников после занятий; но Ирина Ивановна Шульц дожидаться не стала.
– Кадет Солонов! Задержитесь, пожалуйста.
Занятия только что закончились – классным сочинением «Сказки Пушкина и ихъ уроки», – и кадеты устало тащились в коридор. Пальцы у всех покрыты чернилами, даже у аккуратного, словно смолянка, Пети Ниткина. Ирина Ивановна требовала самое меньшее пятьсот слов, и притом отнюдь не «воды».
– Вам письмо, Фёдор. – В дрогнувшую ладонь бравого кадета лёг маленький розовый конверт с волнистой каймой. Адрес начертан идеальным николаевским рондо; а в самом низу, где должен наличествовать отправитель, значилось то самое: «…Корабельникова Елизавета».
– Ступайте, кадет, да не забудьте послать ответ. Можете отдать мне в руки.
Письмо Фёдор поспешно спрятал за пазуху. И не показал никому, даже другу Пете. И вскрыл очень осторожно, не разорвав, а разрезав конверт.
Против всех ожиданий, писала Лиза очень просто.
«Дорогой Ѳедя! Конечно, я приду и буду кататься съ тобой. Напиши, во сколько и гдѣ мы встрѣтимся. Твой другъ Лиза».
Фёдор выдохнул и несколько мгновений посидел с закрытыми глазами. Потом кинулся тщательно прятать заветное письмо под внушительной стопкой писчебумажных принадлежностей на самом дне одного из ящиков.
Он не знал, почему и отчего, но его и в самом деле «затопило радостью», как выражались в романах.
Оставалось только написать ответ.
* * *
Государев каток открывался в субботу, при значительном стечении народа. Большое пространство на озере Белом расчистили от снега, обнесли оградой, поставили здоровенные кадки с живыми елями. В нарядных павильончиках, разукрашенных палехской росписью, дымили огромные шестивёдерные самовары, тут же продавались горячие пироги «со всем, что в погребе нашли», как выразилась Ирина Ивановна Шульц, вновь взявшая шефство над седьмой ротой.
Ворота в дворцовый парк широко распахнуты, и бородатые ветераны роты гвардейских гренадер в высоченных медвежьих шапках застыли на постах. Народ валил валом, и стар и млад – угощение на Государевом катке хоть и не бесплатное, но куда дешевле, чем у уличных разносчиков.
Горели бесчисленные фонарики, устраивался под высоким балдахином воинский оркестр. Ага, вот и тальминовки, или попросту тальминки, – в коротких полушубках и шапочках, просторных шароварах, забыв о важности, прыгают и машут руками. А почему машут? Да потому, что, печатая шаг, подходят роты александровцев и, право же, тянут носок они куда усерднее, чем на любом смотру.
Лизу Фёдор заметил сразу. Зелёные глазищи горели, словно прожектора; вот она шагнула навстречу, вроде как смело, а вот заколебалась, так что и не поймёшь, от чего алы её щёки – от мороза иль от смущения.
Как-то так получилось, что александровцев на каток привела Ирина Ивановна Шульц. Словно Две Мишени, а также капитаны Коссарт с Ромашкевичем и прочие ротные командиры решили, что выстраивать кадет парами с гимназистками получится у m-lle Шульц куда лучше.
Всего их набралось больше трёх десятков – Фединых товарищей по корпусу, сумевших как-то сговориться с гимназистками. Многие становились в пары прямо тут, на катке.
Фёдор не помнил, как они с Лизой оказались на льду, да не просто так, а крепко взявшись за руки крест-накрест. Да вдобавок ещё и самой первой парой!..
Лиза задорно взглянула на него.
– Покажем им, да, Федя?
– Покажем! – ни на миг не усомнился Фёдор.
– Не упадёшь? – поддразнила Лизавета.
– Сама не упади! – И они оба расхохотались, потому что оба же знали – это не всерьёз, каждый верит другому.
Взмахнул палочкой дирижёр, грянул над простором катка «Егерский марш», выкатился перед колонной кадет и гимназисток тонкий, в одном фраке, без шубы, распорядитель:
– За мной, mesdames et messieurs! Следуйте за мной! Проезд и два круга, два круга и проезд!
И они покатили.
Чёрные с алым шинели кадет. Кремовые с белым полушубки и шапочки тальминок. Шурр, шурр – лёд под коньками. И ладошка Лизы.
Они сделали два круга и проезд. А потом, сойдя со льда, рассыпались, смеясь, но ненадолго, потому что оркестр заиграл вальс и пары заскользили, кто умел – закружились, кто нет – просто катились в общем потоке.
– Давай! – Лиза безо всяких церемоний потащила Федю за собой.
Оказалось, что катается она просто отлично. Ну а кадет Солонов возблагодарил всех до единого своих учителей танцев. Конечно, вальсировать на льду – совсем не то, что на паркете, но на коньках Федя стоял крепко.
И они закружились. Ах, как они закружились!
Конечно, это был не настоящий вальс. Но это было здорово. Огоньки, льющаяся музыка и они, словно плывущие сквозь неё.
…Потом они катались ещё долго, подъезжали к будочкам с пирогами и обжигающе-горячим чаем; и говорили, говорили, говорили…
«И почему я раньше никогда не дружил с девчонками?» – недоумевал потом кадет Солонов.
…Петя Ниткин встретил его, спрятавшись за свежий номер «Физика-Любителя».
– Покатались? – сухо осведомился он, не опуская журнала.
Феде было слишком хорошо, чтобы обижаться или вообще замечать недовольство приятеля.
– Ух, там так было, так было!..
– Да чего ж там было-то? – небрежно бросил Петя.
Федя принялся взахлёб рассказывать, не обращая внимания на Петин обиженный вид.
– Глупости, в общем. Подумаешь, с девчонками кататься! Можно подумать, они в физике понимают!
– Понимают, – вступился за гимназисток справедливый Федя. – Сестра у меня, Вера, они в гимназии физику по курсу этого, как его… Хвостова? Хватова?..
– Что, неужели Хвольсона?..
– Да! Точно! Хвольсона, так она и говорила!
– Хм! – Петя задрал нос. – Хвольсон!..
– Да, Хвольсон. Так что понимают они, Петь, понимают!
– Ну и ладно, – буркнул Петя, вновь утыкаясь в журнал.
– Хочешь, я Лизу попрошу, она…
– Чего «она»?
– Ну-у… – смутился Фёдор, – может, познакомит тебя с подругой какой. На рождественский бал-то ты ж пойти хочешь? Знаешь, какие там угощения?.. Не слышал разве – торты наши по всему Гатчино славятся! Государь сам заходит!
– Торты? – оживился Петя. – Торты – это дело. А ты точно знаешь?
– Провалиться мне на этом месте!
– А ты, значит, с Лизаветой?..
Федя покраснел.
– Ну, в общем, да…
В Петином взгляде появилось странное выражение; Фёдор его не понял.
– Так попросить Лизу? – Он уже сам чувствовал, что зря, что не надо бы, но вовремя не остановился.
– Попроси, – буркнул Петя. – Чего уж тут теперь…
Федя умолк, впервые ощущая с другом странную неловкость. Потоптался, не зная, что сказать.
– Ладно… ну, Петь, спокойной ночи…
– Спокойной, – отозвался тот, продолжая читать.
Фёдор ещё раз взглянул на приятеля, вздохнул и полез к себе на постель.
Прошло целых три дня, пока Петя не перестал дуться.
И, казалось, один Лев Бобровский ещё помнит про подземные ходы…
* * *
А на следующий день, самый обычный день, в среду – Федю Солонова внезапно вызвали с урока.
Бывало такое только в исключительных случаях; если, допустим, приходили дурные вести из дому.
Две Мишени остановился посреди рассказа о том, как же именно Ганнибалу удалось разбить римлян сперва при Тицине, а затем и при Требии; озабоченно кивнул Фёдору, мол, разрешаю, ступай.
Принёсший известие дядька сказал лишь: надо спуститься в главный вестибюль к парадному входу. Федя рванул по пустым коридорам и лестницам, не чуя под собой ног, – что случилось? Что-то с мамой? С сёстрами, с папой?..
Он почти что вылетел на площадку под императорским портретом. Государь глянул сверху неодобрительно, мол, куда это так несётся мой верный кадет?..
Однако Федя мчался, и было отчего – внизу вдоль дубовых фигурных перил фельдфебельского поста мерила мраморный пол шагами тонкая фигурка старшей сестры Веры – в новой шикарной шубке, какой он, Федя, доселе у неё не видывал.
Кадет Солонов только что не кубарем скатился по ступеням, совершенно позабыв, как надлежит приближаться к гостю в присутствии нижних чинов.
– Вера! Что… что стряслось?!
Сестра обернулась. Была она сейчас очень красива, румяная с мороза, глаза блестят.
– Федя, Федя, успокойся, ничего не стряслось! Все живы и здоровы, всё в порядке!..
– Уф… – Мерзкий комок страха в животе разжался и сгинул. – А чего ж ты тогда…
– Федя. – Сестра увлекла его в сторону, подальше от швейцара и дядек с главного поста. – Федя, послушай… тут такое дело…
– Да говори ж ты уже, не томи!
– Папа уехал в Москву, по делам полка, – зачастила Вера, и глаза её как-то подозрительно забегали. – Мы, мы тут устраиваем танцевальный вечер, придут всякие интересные люди. Будет шумно, народу будет много…
Федя ничего не мог понять. Ну, что папа уехал – это понятно. В Москву – небось за пополнением. Обидно, конечно, – значит, в этот отпуск он, Фёдор, отца не увидит… Только к чему Вера всё это излагает? Какое ему дело до их глупых танцев? Пусть себе пляшут!
– Жалко, что папа уехал…
– А? Ну да, жалко, жалко, – торопилась Вера. – И вот что, Феденька… там у нас и тесно будет, и шумно…
– Ну и?
– Марию Фоминичну мама с собой берёт…
– Куда берёт? Зачем берёт? – недоумевал Фёдор.
– К Корабельниковым, – покраснела сестра. – Там для прислуги… ужин будет… ну, как благодарность… А мама с Варварой Аполлоновной, значит, устраивают… ну, и с другими дамами… И Надя с ними…
– Ну и? – Федя никак не мог уразуметь, к чему дело клонится.
– Ах, какой же ты глупый! – Вера в раздражении топнула ножкой. – Я тебя прошу в этот раз не ходить в отпуск, понимаешь?
– Как это «не ходить»? – Федя только и мог, что хлопать глазами, ну точно кадет Воротников на арифметике. – Почему не ходить?
– Потому что ты нам мешать будешь! – вспыхнула сестра. – Я должна буду думать, что там с тобой и как, вместо того, чтобы вести вечер! Я же хозяйка!.. Все кушанья заказать, проследить, чтобы доставили и столы б накрыли!.. А Валериан будет дирижировать танцами. Некому тебе будет сопли утирать да с ложечки кормить!
Фёдор очень захотел обидеться. Из-за какой-то дурацкой их вечеринки, где старшие гимназистки станут жеманиться да стрелять глазками в смазливых гимназистов или там студентов с прилизанными проборами или, наоборот, со взбитыми коками, – ему, Солонову-младшему, уже нельзя дома появиться? Он что же, в корпусе должен сидеть и субботу, и воскресенье?
– А почему мне нельзя с мамой?
– Ох, ну неужто так трудно понять?! У мамы благотворительный вечер, там будет блестящее общество, ей там не до тебя!
– Но Надя идёт с ней!
– Надя уже большая! И хватит спорить, дорогой братец. Вот, смотри, – и она полезла в элегантный, расшитый настоящим жемчугом ридикюль, – вот тебе два рубля. Я их, между прочим, сама уроками заработала, ты не думай, не у отца взяла! Два рубля, ты подумай!..
Два рубля, ого!
Два рубля были изрядной суммой. Можно было бы выписать себе все последние приключения Ника Картера с Натом Пинкертоном; подобного рода книжки в библиотеке корпуса не водились. А может, уже появилось и что-то новенькое про «Кракен» с его бесстрашным трёхпалым капитаном; наконец, Феофил Феофилыч определённо намекал, что собирается устроить распродажу, и тогда тот отличный складной нож о шестнадцати лезвиях настоящей золингеновской стали может выйти вполне по карману.
В конце концов, можно – вдруг подумал он – подарить Лизе на Рождество что-то посущественнее открытки.
Последняя мысль его как-то удивила – своей внезапностью. Как это ему раньше такое в голову не приходило?
– Ладно, – буркнул Федя. – Давай два рубля, так уж и быть.
– Правда? Правда, Феденька? – очень обрадовалась сестра, поспешно суя ему в руку плотно свёрнутый кредитный билет. – Вот молодец, вот хорошо!
– А почему мама мне ничего не написала? – вспомнил он.
– А зачем маме писать, если я вызвалась заехать? – искренне удивилась Вера. – Меня извозчик ждёт, сейчас домой отправлюсь, всё обскажу. Спасибо тебе, Феденька! Ты не представляешь, как это важно!
– Чего ж тут важного? – фыркнул бравый кадет. – Вы с этим… этой… Валерианой… что, жениться надумали, что ль?
Сестра залилась краской.
– Ну что ты, что ты, какое же тут «жениться»? Валериан Павлович очень, очень интересный человек! Столько всего знает, так глубоко рассуждает!.. А уж как поёт, ты бы слышал!..
– Слышал я, – отмахнулся Фёдор. – Детонирует безбожно!
У Веры глаза на лоб полезли.
– Детонирует? Ты-то откуда знаешь?
– Слышал. Когда Корабельниковы нас в первый раз пригласили, ты забыла?
– А. Ну да, – чуть поостыла сестра. – Но он вовсе не детонирует! У него просто иная манера пения, не как у этих замшелых академиков!..
– Ладно, пусть так. – Спорить Фёдору не хотелось. Два рубля приятно грели руку, но вообще ему вдруг стало грустно и как-то не по себе.
Почему мама решила вдруг уйти, да ещё и захватив с собой не только Надю, но и старую нянюшку? Которой едва ли улыбалось тащиться на какой-то там обед в пользу таких, как она, слуг. Зачем всё это – да ещё и в папино отсутствие?
Что-то здесь не так. Совсем не так.
В сиих мрачных раздумьях кадет Солонов и повлёкся, аки еретик пред очи Савонаролы, обратно на уроки.
Оставаться в корпусе на выходной решительно не хотелось. Почти всё его отделение расходилось, Петя Ниткин вновь отправлялся в Петербург, приехали родственники к Юрке Вяземскому и Пашке Бушену, даже Костька Нифонтов получил записку, что семейство приедет его навестить; в общем, оставались только второгодник Воротников да он, кадет Солонов.
И вот тут-то у кадета Солонова и родился блестящий, как тогда казалось, план.
…Как и все, он подал прошение об отпуске. Две Мишени, почти не глядя, подписал – и вскоре Федя уже держал в руках отпускной билет с размашистым: «Разрѣшаю. Генералъ-майоръ Дмитрій Павловичъ Немировскій».
Над Гатчино сеял мягкий снежок, стоял лёгкий морозец – в общем, погода как раз для зимних приключений. Облачившись в шинель, накинув башлык прямо на фуражку, что, в общем-то, являлось нарушением, бравый кадет шмыгнул в ворота.
Здесь, как обычно, имел место шумный разъезд, но Федя – ноги в руки – рысью припустил по свежему снегу прямо к своей цели. Рискованно ли? Конечно, рискованно! Но, в конце концов, два рубля (и ещё полтина, добавленная из сэкономленных карманных) – деньги немалые, хватит посидеть в «Русской булочной», и не только.
На станции, однако, он не утерпел – приостановился посмотреть, как устанавливают громоздкие рамы-держатели монорельса. Взрыв семёновского эшелона повредил и эту хрупкую конструкцию, так что государь повелел, пользуясь случаем, удлинить её, протянув до второго вокзала, Гатчино – Варшавская.
И уже оттуда Федя бодро помчался прямо на Бомбардирскую. Да-да, именно туда, к дому № 11.
«Корабельниковы, собственный дом».
Он знал, кто сможет ему подсказать.
По субботам частная гимназия госпожи Тальминовой начинала занятия поздно, в десять часов, и заканчивала рано, уже в час. Гимназистки даже не обедали, а сразу расходились по домам или же оставались на разнообразные «клубы».
…Фёдор занял наблюдательную позицию на углу, чуть поодаль от дома Лизы, так, чтобы видеть часы на невысокой башне. Он не опоздал. Лизавета должна была вот-вот появиться…
И она появилась. В шубке, в капоре и с муфтой, в руках – небольшая связка книг и тетрадок. Почему эти девчонки не носят ранцы?..
Лиза попрощалась с матерью, со служанкой, повернулась, аккуратно засеменила прочь.
Однако, не отойдя и на десяток саженей, обернулась, удостоверилась, что дверь закрыта, и, разом отбросив всю аккуратность, лихо заскакала от сугроба к сугробу, на ходу слепила снежок, метко запустила им в дерево – и попала, чем вызвала немалое Федино уважение. Брошено было сильно и издалека.
Он поспешил следом.
– Лиза! Лизавета!.. Да погоди ж ты!..
– Ой!.. – Лиза обернулась, и невозможные её глазищи сделались совершенно огромными. – Ф-федя?..
– Федя, Федя, кто ж ещё?
– Ты что тут делаешь? – Лиза быстро краснела, и непохоже, чтобы от мороза.
– Тебя дожидаюсь, – брякнул Федя.
– М-меня? – Она совсем разрумянилась и захлопала ресницами. – Ой… Ты… я…
Тут уже запылали щёки и у бравого кадета.
Они с Лизой оба жарко краснели, боясь взглянуть друг на друга.
– У меня дело к тебе есть, – выдавил наконец Федя.
– Ой… – Лиза часто-часто замигала.
– Чего «ой»? Дело у меня к тебе. – Федя изо всех сил пытался отыскать почву под ногами, оттого голос его звучал хрипло и, наверное, даже не очень вежливо. – Дело. Срочное. Идём, идём, а то в гимназию опоздаешь!
И они пошли вместе.
Фёдор «кратко, чётко и без красивостей», как учил Две Мишени, рассказал о случившемся. Ну, точнее, он надеялся, что получилось именно кратко и чётко. А вот красивостей с подробностями стала требовать уже Лизавета, тоже пришедшая в себя.
– Да-а, всё понятно! – снисходительно изрекла она наконец. – Влюбилась твоя Вера в моего кузена, вот и всё. Для того и устраивают танцевальный вечер, чтобы без помех побыть вместе. Чего ж тут удивительного? Я тебе больше скажу, мамы наши, похоже, уже сговорились их поженить!
«Поженить? Как поженить?» – внутренне оторопел Федя. Только сейчас он как-то хорошо себе это представил. Это что же, сей противный кузен влезет в его семью, будет сидеть с ними за самоваром, его придется именовать дядя Валериан, не приведи господи?
– Да вот так. – Лиза гордо задрала нос. – Говорю тебе, они поженятся!
– Он что же, кузен этот… влюбился, что ли?
– Ха! Влюбился! Конечно, влюбился! И сестра твоя в него тоже!
– Я. Должен. Это. Знать! – отчеканил Федя, глядя прямо в глаза Лизавете.
– Ну, должен. А как это сделать?
– На этот вечер их проберусь!
– Как ты туда проберёшься? – ахнула Лиза. – Ты ж сам сказал – никто не знает, что ты в отпуске! Ты представь – явишься домой, никто тебя не ждёт… Ничего не увидишь и не услышишь! Прогонят просто! На извозчике в корпус отправят!
Приходилось признать, что для девчонки Лизавета рассуждает весьма здраво.
– Так что ж делать тогда?
– Надо как-то незаметно пробраться! У тебя ключей нет?
– Нет, – уныло сказал Федя.
– А у управляющего?
– Он родителям сразу же всё расскажет…
– Гм, верно, – согласилась Лиза. С досадой слепила ещё один снежок, запустила в серую ворону. Та сердито каркнула, отлетела подальше.
– Погоди-ка… – Лиза вдруг остановилась, приложила палец ко лбу, ну точь-в-точь какая-то античная статуя, Федя забыл, какая именно. – Погоди-ка… Есть! Придумала!
И они, стоя перед самой гимназией, не обращая внимания на крайне, крайне заинтересованные взгляды других учениц, принялись обсуждать Лизин план. Ужасно рискованный, да; но гениальный. Просто гениальный.
* * *
Лиза скрылась за высокими дверьми гимназии.
– Только ничего не забудь, пожалуйста! – напомнила на прощанье.
Тут, пожалуй, забудешь. Тут и при всём желании не получится запамятовать!
Федя, окрылённый как выработанным планом, так и принятым приглашением, твёрдым шагом отправился в «Русскую булочную». День предстоял очень и очень длинный. Что ж, пожалуй, по пути в «Булочную» он сделает небольшой крюк, заглянет в книжную лавку.
…Здесь до самого потолка тянулись полки морёного дуба с причудливой резьбой на пилястрах. Молодая кассирша, которую все звали Ниночкой, в ослепительно-белой блузе, с высокой причёской, уже заняла место за поблёскивающим начищенной медью кассовым аппаратом. Рядом, однако несколько нарушая торжественность «храма книги и знаний», свернулся клубком полосатый кот Василий – после многотрудной ночной вахты в книжных подвалах, где с переменным успехом шла вечная война с грызунами.
Фёдора тут тоже хорошо знали. Субботним утром посетителей было немного, и хозяин, сухопарый Юлий Борисович Ремке, приветливо помахал Феде из-за высокого прилавка:
– А вот и бравый наш кадет, ать-два, горе не беда! Как служба царская, Ѳеодоръ Алексѣевичъ?