– Как Дитр? Видела его?

Виалла налила ему настойки, капнув туда спирту. Поблагодарив, Ралд отпил чуть-чуть, отметив про себя, что настойка, как и все в теломирном бытии, потеряла вкус. Виалла принялась рассказывать о том, что узнала от самого Дитра, от журналистки Одоры и хронистки.

– Я плохо в этом понимаю, но они говорят, что случай парадоксальный. После смерти человека все его добро и зло…

– Уходит во всемир, – шепотом повторил за ней Ралд.

– …и растворяется в силах всемирных, – кивнула она, – дабы вечными скорбью и светом быть среди живых…

– …одушевляя мир телесный.

– Парадокс в том, что всемирная суть Ребуса никуда не ушла, – Виалла нахмурилась и отпила воды, потому что эритровой бодрящей настойки беременным женщинам не полагалось.

– Не ушла? – тупо переспросил Ралд.

– Осталась здесь, гниет и разлагается – как мертвое тело.

Ралд ничего не понимал. Он был законником. Если ты нарушаешь законы всемирные и телесные, ты предстаешь перед судом. Есть запредельный смысл в том, что любой закон существует не только ради того, чтобы не столкнуться с Ралдом и его Обвинительной бригадой. Запредельными смыслами же занимались ученые-всемирщики. Виалла, сколько он ее помнил, занималась охранными котами – огромными пуховыми облаками с убийственными зубами и когтями, которых зоологи брили в теплые дни, чтобы тем было не жарко. Виалла знала о законах чуть меньше, чем сам Ралд.

– Я что-то помню по теории всемирной силы, чему нас учили на зоологическом – о том, почему недопустима жестокость даже к неисправному животному. Пытать человека или животное – это нарушение различных законов теломира с различными же наказаниями, – она задумчиво посмотрела в окно во дворик, где механическая лейка ездила по маленьким рельсам над клумбой, орошая цветы водой. – Но для всемира это одно и то же. Вот все, что я помню. Как можно быть таким, что после смерти даже всемир тебя не принял?

– А он туда стремился? Ребус туда стремился? Чего он вообще хотел?

– Подожди, я принесу, – Виалла подняла указательный палец, что-то вспомнив. Она быстро поднялась, придерживая руками живот, и ушла в кабинет мужа, куда теперь пускала работать писательницу. Вернувшись со стопкой листов, Парцеса положила перед ним машинописный текст.

Наброски книги и тезисный план замелькали в уставшем мозгу Ралда бессмысленным чернильным водопадом, но кое-что он заметил.

– Труды Ребуса? Где вы их нашли?

– Там же, где и вы нашли письма Крусты, адресованные ему, – Виалла от напряжения больше не могла сидеть и встала, положив кисти рук на спинку стула. – Там же, где вы нашли его портреты институтских времен – в его личных вещах в тайной обсерватории.

– Полиция плохо искала, ты хочешь сказать? Твой Дитр плохо искал?

– Он искал другое. Поэтому ему бы в голову не пришло просматривать старогралейские каракули. Но благодаря твоим ищейкам, которые нашли портсигар, и Церусу, который перевел гравировку, стали понимать, что это не перепечатки старых книг, а оригинальные творения Ребуса. Он создал специальную печатную машинку со старогралейской раскладкой, чтобы это все писать. Книги прислала Реа – и сейчас вместе с хронисткой и Церусом мы занимаемся текстами.

Ралд подумал было, что это может быть пустой тратой времени и результаты заинтересуют лишь ученых-всемирщиков, к числу которых относился Ребус. Ребус был ему непонятен – он мог бы давно узурпировать власть в Конфедерации, мог бы разрушить её, чтобы страна снова стала несколькими агломерациями, но он этого не делал. На протяжении почти пятидесяти лет Ребус устраивал серии убийств, поджогов, взрывов, а потом залегал на дно – видимо, лишь затем, чтобы в письме отчитаться о проделанном Равиле Крусте. Он курсировал по континенту, он мог быть в нескольких местах одновременно, что ставило в тупик следователей. Он поменял десятки убежищ и штаб-квартир, но все его вещи нашлись в одной обсерватории, которую даже всемирщики с обостренным чувством тьмы не могли прощупать на что-то незаконное. Однажды, еще будучи курсантом, Ралд высказал свои мысли товарищам, на что второкурсник с задумчивым лицом, которого Ралд тогда еще не знал, тихо ответил ему:

– Потому что если Ребус достигнет какой-либо цели, его жизнь потеряет всемирный смысл. Окончательная власть – это покой стремлений. Ребус никогда не стремился к покою.

Через десять лет тот парень с задумчивым лицом был уже старшим помощником шеф-следователя по делу Ребуса. Он редко общался с прессой, но однажды выступил с определенным заявлением, которое несло определенную цель. «Рофомм Ребус, – сказал прессе Дитр Парцес, – недочеловеческий извращенец, сосредоточение всемирной пустоты. Когда огонь сжигает воздух, остается лишь вакуум – этого и добивается Рофомм Ребус. Им движет страх перед наполненностью, и лишь это питает его примитивный и жестокий рассудок, когда он сжигает все вокруг».

Рофомм Ребус, чего бы он ни боялся, принял оскорбление с открытой душой. С тех пор все остальные объекты – будь то посольство Доминиона или оружейный цех – отошли на второй план. Главным для него стал Дитр Парцес. Дитр продолжал бить в цель провокациями, и в адрес Ребуса неслись такие слова как: «заурядный маньяк со всемирной претензией, душевно неполноценный, горелый кусок ничем не подкрепленного высокомерия». Дитр не гнушался даже словечек из рабочих кварталов, а однажды по согласованию с шеф-глашатаем газеты опубликовали его портрет, где Дитр с деланой ухмылкой изображал крайне неприличный жест – кольцо из указательного и большого пальцев, а к рисунку прилагались подписи на варкском и гралейском, куда, по мнению полиции, следует отправиться омму Ребусу. И постепенно террорист забыл, что в мире вообще есть что-то и кто-то, кроме Дитра Парцеса, которого назначили шеф-следователем по его делу.

Ребус в ответ старался бить туда, где больнее Дитру, потому что тот каждый раз от него ускользал с той же ловкостью, с какой сам Ребус умудрялся сбегать от конфедератской полиции, милицейских войск Доминиона, общественной гвардии Гралеи и других силовых структур со всего цивилизованного мира. Вместе с родней Дитра Парцеса сгорел дотла рабочий квартал, а место прежнего шеф-следователя, старшего друга и наставника, Дитр занял после его насильственной смерти, которую организовал чужими руками Ребус. Семья Андры Реи пошла по миру из-за манипуляций в Доме Бумаг, которую устроил последователь Ребуса. Чудом лишь он не обратил внимание на Виаллу – или же она выжила благодаря собственной осторожности, заставлявшей ее вне работы держаться подальше от охранных котов.

«Почему он? – спрашивал себя двуглазый, остроумный и любимый на всех попойках Ралд. – Откуда он знает, что думает Ребус, что он сделает и куда будет бить?» В нем боролись уважение к этому замкнутому человеку Дитру Парцесу и желание назвать его выскочкой. Но Парцес не любил внимание, и прессу он использовал лишь как инструмент борьбы с Ребусом, который почти что перестал быть международной проблемой и стал личной проблемой его, Дитра.

Ребус умел находиться в нескольких местах одновременно. Он не уважал ни огнестрельное оружие, ни динамит. Он взрывал и поджигал, лишь протянув изуродованную руку в омут всемирной мощи и дернув за нужную ему ниточку. Чтобы пытать, ему не нужно было ни острия, ни тяжести, ни воды – его воля резала сознание жертвы, давила на забытые страхи и заставляла захлебываться в безысходности. Ребус постиг примитивное и повернул всемирные силы вспять, наперекор телесному прогрессу.

– Он бы и звезды заставил крутиться в обратную сторону, если бы ему было до них дело, – сказала Виалла.

Ралд спросил, сколько уже перевели и структурировали, Виалла лишь покачала головой и сказала, что пока что даже Церусу мало что понятно. Частично труды Ребуса касались его экспериментов с огнем.

– Остальное… – Виалла запустила пальцы в пышную гралейскую шевелюру и принялась задумчиво выглаживать длинные волосы, – переводу не поддается. Церус пробовал применить старые правила, пробовал современную грамматику, но что-то не сходится. Меня же не покидает ощущение чего-то до простоты знакомого.

– Но разве ты владеешь старогралейским? – удивился Ралд.

– Мы с Церусом думаем, что старогралейские буквы Ребус использовал для фонографического написания текстов. Труды про огонь это доказали.

Ралд не понимал, зачем она его позвала, но все равно был благодарен – одиночество куда-то отступало, а жизнь снова наполнялась воздухом. Виалла была чем-то вроде Эстры Вицы наоборот. Она говорила людям то, что они надеялись о себе узнать. И Виалла сказала:

– Ты изменился, Ралд, и я не про твой глаз. Ты можешь приходить в любое время без визитки – иногда у меня тут писательница или Церус, ты нам не помешаешь.

Ралд поблагодарил ее и попрощался. Механическая лейка во дворе закончила поливать цветы, к которым уже слетались гудящие бражники. Он планировал лечь спать пораньше, чтобы завтра с утра первым попасть к врачу, где ему должны были менять повязку.

Врач первым делом спросил про его сны и настроение.

– Душевник сказал, что отпечаток тьмы рассасывается как синяк, поэтому вместе с раной заживет и это.

– Сны мне снятся, но это обычные сны, – ответил Ралд. – И в них у меня оба глаза. Ничего, – он посмел усмехнуться, – скоро я отвыкну их видеть.

– Найцес, – серьезно проговорил врач, – если вас это беспокоит, то вот что я вам скажу: дамы из нашего отделения считают, что вы и с одним глазом все же очень привлекательный господин.

Ралд растянул губы в резиновой усмешке и поблагодарил его за поддержку. Он удивленно отметил, что ему все равно, будет ли теперь кому-то нравиться его крепкая рабочая физия или же он станет для всех одноглазым чудищем.

Генерал дал ему отпуск по болезни до девяноста дней, заключив, что рана слишком тяжелая для того, чтобы рассудок следователя оставался профпригодным. Ралд не знал, чем себя занять, кроме как постоянно таскаться в доходный особняк, где снимали квартиру Парцесы. Слабо надеясь на успех, он направился в досудебную тюрьму, где содержали Равилу Крусту. Удивительно, но его сразу же пустили, попутно поинтересовавшись, как он себя чувствует.

– Терпимо, спасибо, – ответил Найцес. – Надеюсь, госпожа Круста чувствует себя лучше.

Перед камерой Крусты, как и было обещано, поставили ширму, а пол устлали ковром. Саму камеру обставили мебелью, имелись даже гостевые пуфики и книжный стеллаж. Круста более не имела права на гражданский мундир с золотым лацканом, но вместо мещанского платья она надела врачебную рубаху и широкие штаны, которые носили у нее в Периферии. Она то ли и впрямь была рада его видеть, то ли хорошо притворялась, но вела себя Круста не как старуха, а как крепкая дама в летах. Предложив посетителю пуфик, Круста позвала охранника принести что-нибудь выпить. Ралд попросил вина. Охранник при них открыл бутылку и разлил вино по бокалам, а затем удалился, не желая смущать их своим присутствием.

– Я благодарна вам за комфорт, Ралд, – сказала Круста. – Как видите, на моей решетке даже нет замка, ведь я бы никогда не подумала сбежать из такого прекрасного отеля.

Ралд вежливо улыбнулся.

– Ко мне часто приходят журналисты, – продолжала бывший Префект, – и по тому, о чем они меня спрашивают, я могу узнать, что примерно творится снаружи. Как вижу, вы и впрямь получили в глаз от Рофомма.

Найцес поперхнулся вином.

– Газеты пишут, что…

– Ничего такого газеты написать не посмеют, что вы! – бывшая чиновница хохотнула. – Во-первых, ваша шеф-глашатай устроит им всемирные неприятности, а во-вторых – не мог же Дитр Парцес выжечь вам глаз. Но если хотите знать мое мнение, вы все еще ничего даже с одним глазом, Ралд.

– Угу, – мрачно буркнул Найцес и пригубил хорошего пряного вина. – То есть это ваши догадки – про Ребуса?

– Отчего же догадки, Ралд? Я знала Ребуса не так хорошо, как Дитр, но все-таки нам порой удавалось перекурить между занятиями у Книжного фонтана. Из того, что я узнала из разговоров с ним, он страшно не любил извращенцев. И, конечно же, он бы дал в глаз любому, кто назвал извращенцем его самого.

– Это не я назвал, – запротестовал Ралд, – я лишь процитировал…

– Да, назвал его так Дитр – а Дитр как только его не называл! – а вы во всеуслышание согласились. Неожиданностью стало лишь то, что Ребус не собирается покидать теломир, пока всех нас не уничтожит. – Круста говорила спокойно и звонко. – Хорошо, что вы не начали шутить про гралейцев, а то бы лишились обоих глаз.

– Я помню, – протянул Ралд, – помню те материалы из Кампуса…

– Которые вы не стали прикладывать к делу, потому что они были бы бесполезны против меня, – вставила Круста.

– Да. И я так и не узнал, чем закончился анекдот про то, чем гралеец отличается от человека.

– Тем, что человек выращивает скотинку для себя, а гралеец – себя для скотины, – поведала экс-Префект. – Никто в точности не может понять смысла этого анекдота, но всякий раз его рассказывают, потому что гралейцы от него лютуют. Как по мне, гораздо забавнее такой: как называется женщина, что поутру просыпается между двумя мужчинами?

– Верная гралейская жена? – через силу улыбнулся Ралд. Раньше такие анекдоты его смешили, но сейчас все кругом поблекло, даже его нелюбовь к этой нации казалась чем-то далеким, растворившимся.

– Точно, – подмигнула ему Круста. – Как-то Рофомму заявил парень с нашего отделения, его соплеменник, что еще лет пять, и у Ребуса отбоя не будет от заботливых мужей, которые станут зазывать его развлечь их жен. Тот очень холодно спросил, не считает ли он его часом извращенцем, и парень мигом умолк и поскорее сбежал – Ребус умел нагнать страху. Вы, конечно же, знаете, что он вырос в доме сирот?

– Ну да.

– Извращенцев Ребус не любил, – продолжала она, изучая кисточки на завязках своей врачебной рубахи. – «Похоть, – как-то раз сказал он мне, – самое постыдное из стремлений телесной твари».

– Телесной твари, – эхом повторил Ралд.

– Это же Ребус, – скривилась Круста, отчего морщины на ее сильном загорелом лице выстроились в новый рисунок. – Гралейцы вообще пылкий народ, но мы с вами уже как-то раз обсуждали, что гралейцем по духу он не был. Он был тварью всемирной. А еще он рос в сиротском доме. Извращенцы там долго не задерживались – Ребус с малых лет оттачивал на них свои умения управлять волей. Неужели вы, полиция, не расследовали то, что происходило там, когда он был маленький?

– Очень сложно, знаете ли, раскопать то, что стараются скрыть от самих себя, – словно оправдываясь, ответил Ралд. – Да еще это было так давно…

– Ну разумеется – за пределы сиротских домов подобное редко выходит. Детей так легко запугать – кроме Рофомма. Ребус не ведал страха в понимании телесной твари. Он ценил в людях стремление к власти, но не через жалкую призму похоти. И поэтому он ненавидел извращенцев, особенно если они лезли к нему.

– Мне что, извиниться теперь перед ним? – Ралд потрогал повязку на глазу.

– Я вас умоляю, господин Обвинитель! – Круста вдруг рассмеялась. – Как можно извиниться перед нежитью, которая не хочет покидать мир телесных тварей? Да и зачем? Вы получили в глаз, с вас хватит.

Ралд заметил, что бокалы пустеют, и налил ещё. Круста вспомнила, что у нее есть луковое варенье и сухари, и предложила закуску. Наблюдая, как дама намазывает сухари вареньем, он вдруг вспомнил:

– Тот портрет… с папиросой. Мы нашли еще одного вашего однокашника. Он сейчас держит паучий цех. Зовут его…

– Джер Таттцес, – воскликнула Равила Круста. – Держите сухарь, Ралд. Как он поживает? Жаль его, если он и впрямь держит семейный цех с пауками.

– Почему жаль?

– Джер – как вы знаете наверняка, ведь вы же нашли его – учился на отделении изящных искусств. Но как художника его никто не принимал. Так он и продолжил свое угрюмое семейное дело. Очень жаль – ведь Джер умел видеть красоту.

– Не было ничего сложного в том, чтобы изобразить физиономию Ребуса красивой, – возразил Ралд. – Дело техники, а техника у него…

– Техника как техника, – кивнула Круста. – Ребуса вообще было скучно рисовать, но ребята с изящных искусств часто просили его посидеть смирно, чтобы они могли потренироваться в изображении рук или волос. Он отказывался, и мне это казалось странным – Рофомм был очень тщеславным. Но потом я поняла, в чем дело.

Ралд расслабился. Студенческие воспоминания Крусты наполнили его красками старых униформенных мундиров и нежным звуком Книжного фонтана на одной из радиальных площадей Кампусного Циркуляра. Даже присутствие Ребуса в этих воспоминаниях не имело привычного угнетающего действа.

– Когда выиграли Освободительную войну с Доминионом, у нас объявили бал. Все искали себе пары. Я думала, что такой, как Ребус, уж точно найдет себе десяток партнерш из первых красавиц. Но он поймал меня между занятиями и велел с ним перекурить. Это было еще до того, как его ручные уродцы напали на девочку, но я уже тогда догадывалась, что с Ребусом что-то не то. Он сказал, что ему надо выбрать партнершу, но он не знает, какую. Я пыталась отшутиться, сказав, что уже нашла себе пару для танцев, и тогда он потребовал найти ему кого-нибудь.

– Глупости! – дернул оставшейся бровью Ралд, и то, что было на месте другой брови, мучительно защипало.

– Сбавьте мимику, а то швы разойдутся, – заботливо проговорила Круста. – Впрочем, я тоже тогда удивилась. Рофомм, сказала я ему, ты себя в зеркало видел? С тобой любая пойдет. «Мне не нужна любая, мне нужна такая, чтобы надо мной не смеялись», – так он мне ответил. Из того, что я смогла из него вытянуть, Ребус просто не видел телесной красоты. Он знал, что такое понятие существует, что оно важно для обычных людей, а значит, ему нужно не оплошать. «Вот мне Таттцес сказал, что я красивый экземпляр для академического рисунка. Что бы это ни значило». Пытаться объяснить ему, что такое телесная красота, я не бралась – я врач, и мне все, что не требует лечения, кажется красивым. Кроме вас, конечно же, Ралд, – она потянулась за сухарем. – Джера вы бы могли привлекать на процесс как еще одного эксперта по Ребусу, он провел с ним множество бесед, когда тот ему позировал. Он всем отказывал, кроме Джера, Джер затронул всемирное измерение красоты.

– И в итоге сейчас сидит со своими пауками, – горько заключил Ралд. – А вдруг Таттцес был в него влюблен?

– Это вряд ли, – Круста отряхнула крошки сухарей с широкой штанины. – Он предпочитал исключительно блондинов вроде вас. Ребуса он ценил как очень важный эстетический объект, можно сказать, относился к нему как к красивым девушкам. Он любил проводить время в компании красивых девушек, красивых предметов и красивых животных. К тому же, Рофомм был жутковатый тип, который никогда не смеялся, а улыбался очень механически, и глаза у него при этом оставались прежними и невеселыми – вы сами видели портрет работы Таттцеса. Ребуса никто не любил, хотя, надо сказать, навряд ли его это беспокоило.

Круста в основном говорила, она не спрашивала о Дитре и даже о глазе заикнулась лишь в самом начале их встречи. Она была рада его компании, и они сидели, пока не закончилось вино. Бутылка опустела, и Ралд на ослабевших ногах, но с ясным рассудком поднялся с пуфика. Поблагодарив бывшего Префекта за встречу, он позвал охранника, чтобы тот проводил его до выхода. Охранник всю дорогу по коридору очень внимательно на него смотрел, и под конец Ралд понял, чего он хочет.

– Держите, – он протянул ему пачку бумажных ассигнаций. – Десятая часть…

– …за услуги, – закончил за него охранник. – Благодарю, господин Найцес.

Выйдя из здания, Ралд увидел, что многие идут по Радиусу Правосудия к Центральной площади, где, по всей видимости, происходило нечто массовое.

Оказывается, шеф-глашатай во всеуслышание отчитывалась перед гражданами и прессой, тыкая пальцем себе за спину, где установили виселицу. В другой руке она держала рупор. В петле уже болтались три тела с мешками на головах. Экзекутор попыхивал трубкой сквозь униформенную маску, полицейский и его охранный кот по очереди потягивались. Генмиса говорила своим всемирно усиленным голосом, а браслеты на её осуждающем запястье позвякивали в такт каждому слову:

– …называют себя пророками, оскорбляя мир телесный! Воображают разумную сущность, что правит всеми нами в обход всемирных законов. Наших провидцев, отдавших право на роскошь телесную за всемирное зрение, называют кликунами. Имеют высокомерие обвинять наше тысячелетнее общество в разложении, грозят, что мы будем отчитываться перед неким всевышним кукловодом. Сектанты, уважаемые граждане и гости Конфедерации, – трещина в общественном сознании. Идолопоклонничество – гнойник на теле всемирного рассудка, даровавшего нам красоту и прогресс. Все, что мы смогли сделать – выбить их из теломира, но примет ли мракобесов сила всемирная? Или растворятся они без следа в очистительном свете мироздания? Граждане и гости! Призываем вас идти за светом разума и не входить в заблуждение идоло и иконопоклонничества!

Собравшиеся зааплодировали, а воздух все еще дрожал от всемирного смысла ее речи. Шеф-глашатай коротко поклонилась, опустила рупор и тихо проинструктировала полицейского и экзекутора о том, сколько еще надо будет продержать висельников и когда их следует снять. Зазевавшегося Ралда схватили за локоть чьи-то цепкие пальцы. Одним прыжком следователь обернулся к обладателю пятерни.

– Одора, вы меня преследуете!

– Я шла на запах дорогого алкоголя, – ухмыльнулась журналистка.

– От вас на сотню шагов несет вином с пряностями, – закивал иллюстратор, с которым Одора не расставалась почти что никогда. – Но я бы на вашем месте тоже напивался время от времени.

По кивку Одоры они оба подхватили его под руки и поволокли прочь с площади, Ралд даже не сопротивлялся, памятуя о встрече с Эстрой Вицей. Выйдя на один из радиусов, работники «Точности» наперебой заговорили что-то о будущей книге, которая очистит если не всемирную память, то телесную память поколений – это уж точно.

– Вы о чем? – прищурил он левый глаз, прекрасно понимая, что они имеют в виду.

– Это будет великолепно…

– …Парцес снова будет свободен!

– …она уже близка к разгадке, осталось лишь…

– Стойте! – Ралд по привычке вскинул кулак. Одора хихикнула. – Вы же понимаете, что у вас могут быть проблемы на уровне цензуры? Наша шеф-глашатай довольно многое позволяет прессе, но вот глашатаи из Префектуры могут вас неправильно понять.

– Ох, Найцес, – задыхаясь от возбуждения, Одора потирала ручки, – это будет взрыв.

– Прославит нас на века, – иллюстратор закивал так быстро, что его и без того лохматые волосы начали двигаться в своем собственном танце.



Когда он дошел до доходного особняка, то увидел, что из окна квартиры Парцесов высунулась дама в пенсне и с мундштуком в зубах. Дверь была открыта, а Виалла громко говорила писательнице из столовой. Та была рослая, рыжая и плечистая как жительница Доминиона, но одета она была по северной моде.

– К тебе пришёл человек-в-повязке, – прокомментировала конопатая хронистка и поздоровалась с Ралдом. – Я Бенидора Недеа, – представилась она.

– Ралд Найцес, – он пожал ей руку. – Откуда вы родом?

– Акк. Вы из Гога, по всей видимости?

Ралд кивнул. В Акке в основном жили варки, костистые светловолосые люди с желтыми и ореховыми глазами, но хронистка была очень крупной и рыжей, почти что с него ростом. Ралд подумал, что она, как и он, любит худосочных и желтоватых женщин, и эта мысль ему понравилась.

На подоконник Бенидора взгромоздила печатную машинку и пепельницу, и, судя по всему, это писательница устроила здесь беспорядок, который хозяйка не хотела убирать. Ралд увидел портреты Дитра и Ребуса с прикрепленными к ним канцелярскими скрепками заметками.

– Не вздумайте включать в книгу его институтские портреты, – предупредил он.

– Без вас разберусь, – беззлобно рявкнула писательница и затрещала клавишами.

Виалла, склонившись над столом, насколько позволял беременный живот, бормотала над записями Ребуса. Рядом лежала бумажка с фонографическим переложением старого алфавита на новый.

– Эре, онд, эре, эре, ал, оммо, квей. Чушь какая-то, – она запустила пальцы в волосы на висках.

– Виалла, – позвал Ралд. – Ты в порядке?

– Подожди, – прошептала она. – Эре, эре, ал, оммо… Тьма всемирная! – она подскочила. – Это код! Код для служебных животных! Бенидора… где она? Бенидора!

Шурша юбкой, примчалась писательница.

– Это код! Ритмически я его узнала, хотя у нас другие коды. Он… он создавал собственные коды для сложных эстафет, и я уверена, что и для многого другого. Давайте я вам прочитаю…

– Стой! – в один голос закричали писательница и Ралд.

– Это может быть опасно для людей, – заговорил Ралд.

– И такое вообще лучше вслух не зачитывать, – согласилась Бенидора.

– Да, – Виалла исступленно дышала, потрясенная собственным открытием. – Знать бы еще, как эти коды работают.

– А это может быть шифр без всемирного воздействия? – предположила Бенидора. – Вроде шпионского?

– Может, – кивнула Парцеса. – Но в них я не разбираюсь.

– Я разбираюсь, – внезапно сказал Ралд. – У преступных групп множество шифров, так что не будет проблемой разобрать… Но я не владею гралейским.

– Сомневаюсь, что он писал всё на гралейском, – хронистка дернула ноздрями, отчего пенсне на ее крепком рябом носу заходило ходуном. – Он же вырос в столице. И не думаю, что он как-то слишком хитроумно все шифровал – ему бы самому потом надоело это расшифровывать, реши Ребус это перечитать. Попробуй сперва на варкском, не получится – вызовем Церуса, – она фамильярно похлопала следователя по спине.

Виалла взяла фонографическую схему и стала быстро пририсовывать третий столбец по-варкски. Старогралейская «эре» – новогралейская «эр» – варская «э». Осталась лишь пара букв, не имеющих аналогов на языке Конфедерации, но это не должно было составить проблемы.

Ралд уселся рядом с Парцесой и взял один из листов печатного текста. Он не внял собственному же совету и начал проговаривать про себя буквы, сверяясь с фонографической схемой. «Ови, эсену, эре, оммо, иру, руо, онно, эре…» – Ралд призадумался и прищурился. Это не звучало как код или даже шифр. «Ови» – это «в», а все слово…

– «Всемирное»! Здесь написано «всемирное»! – закричал он, вскакивая с листком в руке. – Всемирное… всемирное… время!



Ребус умел появляться в нескольких местах одновременно, полиция не знала, как он это делал. Говорили, что это обгоревшие двойники. Но ведь все обгоревшие похожи друг на друга, особенно для случайных свидетелей. И разве можно найти себе двойников с теми же силами, что и у тебя? Теперь же к Ралду пришло понимание. Он не смог расшифровать все – частично текст составляли всемирные коды, над которыми уже размышляла Виалла, но общий смысл этой записи был в том, что Ребус нащупал нить всемирного времени и научился по ней карабкаться.

– Гений, – бормотала Бенидора, наметая юбкой круги по столовой, – гений, урод, гений, мразь, гений!

– Не рекомендую, – холодно промолвила Виалла, – говорить о нем что-либо хорошее, если ты желаешь и дальше работать над книгой.

– Тогда и меня можешь гнать, – Ралд изучал свои большие ладони, пытаясь понять, как вот можно так брать и хватать ими время. – Он гений.

* * *

Они проводили дни в доходном особняке, изучая бумаги. Они сидели вечерами, потирая глаза, слезящиеся из-за свечного дыма, и непрерывно работали. Ребус писал на нескольких языках, а часть записей он действительно зашифровал. Ралд с удивлением сказал, что такой шифр он уже видел у банды, которая торговала поддельными личниками – карточками с краткой информацией о гражданине или дипломате. Быть может, эта банда сотрудничала с Ребусом.

Ребус задавался многими вопросами. Где заканчиваются силы телесные и начинаются силы всемирные? Когда орех падает на землю, на него воздействует сила телесная. Когда орех начинает прорастать, а потом вдруг погибает в урожайный год – это сила всемирная или телесная? В своих трудах об огне он писал, что коренные жители пустыни – истинные, а не кочевники – умели обращаться с огнем до начала Календаря Всемирного Прогресса.

«Ранее воздух пустыни был прозрачен, а пески были плодородными землями, простиравшимися далеко на север вплоть до моря. Прибрежный север населял просвещенный народ ирмитов, от которого осталась лишь горстка потомков, подавшихся ныне в Песчаное Освобождение. Ирмиты были смуглы и волооки, с длинными и узкими черепами. Качественным антропологическим экземпляром, невзирая на все примеси, является Равила Лорца. Ирмиты отождествляли всемир с единым разумом, и их «допустимая мыслеересь» походила бы на бредни сектантов, не имей она телесных доказательств. Они умели создавать големов, общаться с концентрациями всемирной злобы, которых ныне называют демонами и «тварями-из-песка», а на неприятелей с юга и из-за моря они обрушивали огненные стены», – перевели Виалла и Церус.

Церус приходил к ним без переводчика, он прекрасно владел варкским. Но за пределами квартиры Парцесов без переводчика он не появлялся, молодой человек даже жил у него. Ралд думал, что они любовники. Гралейцы были склонны к консервативному лицемерию, и мужчине признать за собой мужелюбие, а женщине – женолюбие позволялось лишь в артистических кругах. В противном случае тебя могли счесть порочным и грязным. Виалла с подачи Церуса быстро осваивала старогралейский, и Ралд, вспомнив, что раньше думал о ней как о простушке, заерзал в приступе стыда.

«Просвещенный народ ирмитов, – писал Ребус, – обязывал каждого члена общества, особенно женщин, выделять каждый десятый день для интеллектуальных трудов. Даже землеробы обязаны были отлучаться от дел телесных и вести беседы со своей душой и силами, их окружающими, чтобы урожай всходил буйным и обильным. Мужчины ирмитов создавали пламя из ниоткуда, поднимали глину на поверхность в виде неживых слуг, чтобы те сражались за них. А женщины изучали силы ищущие и созидающие, и до сих пор потомков ирмитов можно встретить среди почетных гражданок – врачей, глашатаев и законников».

Однажды их навестила Эстра Вица. Она сказала, что трудится над тем, чтобы Бенидора могла поговорить с Дитром.

– А твоя шеф-глашатай знает, что ты творишь? – обеспокоенно спросил Ралд. Раньше он бы хотел, чтобы Вице влетело. Сейчас он хотел этого меньше всего.

– Кажется, ты начал кое-что понимать, Найцес, – ответила Вица. В этот раз на ней не было причудливых головных уборов, зато широкие штаны были не из простой ткани, а из тяжелого шелка с фигурной вышивкой. Приглядевшись, Ралд увидел, что это тушканчики.

– Зачем тогда ты это делаешь?

– Глашатаи при обучении на отделении репутационистики проходят сложный курс по всемирной нравственности, Ралд, – спокойно ответила она. – Я имела слишком хорошие отметки по нему, чтобы мне было плевать на то, чем станет моя сущность после смерти.

– Эстра, – спросила её Виалла, – ты же не из варков, верно?

– Ты со мной работала лет семь и только решила спросить о моей национальности? – Вица равнодушно хлопнула ресницами. – Мать наполовину варка, наполовину гралейка, отец ирмит.

«Ученые из Конфедерации, Гралеи и других современных земель знают лишь, что некогда ирмиты подались на юг к варкам и другим племенам из-за того, что земли перестали быть плодородными, воздух наполнился пылью и демонами, а редкие оазисы захватили дикие кочевники. Конфедерация, направляя патриотов в Песчаное Освобождение, надеется на торговый выход к северному морю и мифические просторы для шахт, однако политики и военные с потугами их жалких телесных разумов не могут и представить, какие сокровища спрятаны под песками. Благодаря катастрофической консервации прекрасно сохранились древние захоронения ирмитов и их неживых воинов. Я не нашел библиотек, однако обнаружил в песках фрески с надписями и изображениями горящих людей. Знание малой части древнеирмитского языка, которую дает наше жалкое образование, а также расшифровка примитивной письменности кочевников помогли мне разобраться в надписях».

Ниже печатный текст обрывался, и Ребус от руки сделал рисунок странных символов. Ниже стоял перевод – «Бесконтрольное пламя». Таких рисунков нашлось много. Были даже перерисовки фресок, но рисовал Ребус хуже, чем мыслил или сражался.

«Ловушки в некоторых руинах до сих пор работали – я нашел там обгорелые черепа ученых из экспедиций, которые посылала Конфедерация, и останки кочевников. Сам же я великой всемирной силой, полученной с материнской кровью, смог избежать телесного развоплощения и получил внешние ожоги. Отныне я лишен того, что телесные твари зовут красотой, но я всегда был так далек от всего этого, что даже рад увечьям. Равила Лорца узнала меня, когда я вернулся в лагерь, – и это главное.

Из того, что я узнал, Катастрофа случилась не в один день, но продолжалась долгие обороты планеты вокруг звезды, пока последние ирмиты не снялись с места и не ушли на юг. Всемирные силы, которым по глупости своей поклонялись ирмиты и которые они черпали в обмен на жалкие обещания раствориться в них после смерти, обратились против этого народа. Глиняные големы рушились или выходили из-под контроля, а огонь, вместо того, чтобы бить четко и в цель, рассеивался неуправляемым морем по жаркому северному воздуху.

Современные ученые по всемирной нравственности совершают ту же ошибку, утверждая, что при чистой жизни в телесном во всемир сущности выходят светом. Они пытаются упорядочить соотношение сил убогими контрактами, как, например, договорами прорицателей, которые меняют возможность иметь телесное богатство на обладание всемирным взглядом в будущее.

Боясь окунуться в силы всемирные, боясь судьбы просвещенного народа ирмитов, люди Календаря Всемирного Прогресса существуют как пугливые комки телесной слизи, опасливо копошась в глубинах своих душ и нащупывая слабые умения. Еще будучи ребенком, я заметил, что ровесники и старшие дети под влиянием лжецов о нравственности теряют свои способности. Младенцы же почти неуязвимы. В год девятьсот девяноста два, когда окраины столицы были захвачены Доминионом, диверсионная бригада сумела добраться до радиуса, на котором находился дом сирот, где рос я. Взрыв в соседнем здании убил большинство подростков, но все младенцы по всемирному чуду спаслись. Я решил проверить, было ли это чудом, и в одну из ночей попытался придушить одно из маленьких тел подушкой. Прямо в моих руках подушка рассыпалась ворохом перьев, а младенец заорал, и мне пришлось спешно прятаться, чтобы меня не заподозрили в «душевном уродстве» и не отправили во врачебный застенок.

В пустыне я нашел кочевнюю стоянку, где меня приняли благосклонно. Из того, что я понял на их примитивном языке, я смог узнать, что выживаемость младенцев у них ничуть не ниже, чем в Конфедерации с ее медициной. Поэкспериментировав с ирмитским огнем на племени кочевников, я выяснил, что спаслись не только все младенцы, но и изрядная часть их матерей – и они даже не обгорели. Их интуитивная способность создавать охранительный щит из всемирных колебаний спасла кочевников от мощного пламени. Из уважения я оставил крепких женских и мелких кочевних телесных тварей жить дальше – и удалился».

– Не давайте это читать Виалле, – пробормотала Бенидора сквозь мундштук, треща печатной машинкой.

– Она крепче, чем кажется, – зевнула ей в ответ Эстра Вица. – Сама же видишь, что душевнобольной ублюдок пишет о детях и женщинах.

Ребус писал много жестокого, но абсолютно нового, чего не знали самые образованные умы Конфедерации. Бенидора ужасалась перспективе, столько выкидывать из книги.

– Никакого – слышишь меня? – никакого позитивного имиджа душевного урода, – строго проговаривала Эстра Вица. – Вот этот вот, – она кивнула на Ралда, – уже показал какой-то сотне богачей его смазливую рожу, и что после этого чуть не началось? Ребус не гений, Ребус – грязь и гниль. Что бы он ни открыл, чего бы он ни узнал – нам не нужно восторгов и подражателей. Слушай глашатая, Бенидора, слушай меня.

Ралда же как знатока преступников интересовало, почему этот развитый ум смог остаться на душевном уровне жестокого ребенка, из любопытства отрывающего крылышки насекомому. Но в записях Ребуса не было ничего из его родословной, разве лишь упоминание «материнской крови». О матери Ребуса никто ничего не знал (кроме, судя по всему, самого Ребуса), а его вероятный отец не отличался ничем, кроме добротного образования и исключительных внешних данных. Для того, чтобы хоть что-то узнать (а это, спустя столько лет, затруднительно), надо ехать в Акк. Андра Реа после работы вместо досуга занимается его родословной, сообщили Ралду. Рее постоянно отправляли на север самых быстрых почтовых животных с короткими письмами, она отвечала лишь изредка.

Записи о времени оказались самыми запутанными. Хоть сами слова и с легкостью переложили на варкский, они с трудом складывались в общий текст, потому что здесь Ребус прибегал к собственноручно изобретенной терминологии и искаженным метафорам, доступным лишь его недочеловеческому рассудку порочного гения. Продираясь сквозь «трансвременные маятники» и другие не подлежащие объяснению словесные выкрутасы, Виалла будто и сама превращалась в маньяка.

– Ей надо ехать домой и ложиться в акушерский покой, – качал головой Церус. – Дама в положении не смеет перенапрягаться.

– Смею, – огрызнулась Виалла, на миг отвлекшись от бумаг. Она тут же погрузилась обратно в пучину Ребусовых изысканий, забыв обо всем на свете.

Ее чуть ли не силой заставляли есть, а в чувство на короткое время ее могли привести лишь новости о муже. Когда Бенидора сказала, что завтра навестит Дитра в больнице и отнесет ему записи о времени, на истощавшем, с мешками под глазами лице Виаллы появилась улыбка.

– И поговори с его душевником, – сказала госпожа Парцеса, – обязательно с ним поговори.

Писательница не могла отказать ей.

* * *

Бенидора собрала для Дитра перепечатки, которые никогда не войдут в книгу. Она сказала, что Парцесу это может помочь узнать, с чем он столкнулся. Записи были о времени, об огне и прочем, но суть их сводилась к тому, что Ребус был категорически не согласен растворяться во всемире даже после смерти. Она ушла к Дитру утром, пообещав вернуться через несколько часов.

Ралд и Церус пили бодрящую настойку, когда в дверь постучал привратник. Он держал за ошейник гончую собаку. На ошейнике капсулы не было, зато к спине животного крепился бардачок с посылкой. Поскорее, пока не увидела Виалла, Ралд освободил собаку от ноши, и та унеслась в отделение связи. Привратник подмигнул Найцесу и сказал, что не расскажет госпоже Парцесе о служебном животном, и ушел.

Андра прислала целую папку с материалами о семье Ребуса. Пробежавшись взглядом по бумагам, Ралд с удивлением понял, что все они относились к свидетельствам столичных жителей. Из папки выпала короткая записка, которую он сперва не заметил. От руки Андра коротко пообещала в дальнейшем дослать то, что она обнаружила в Акке, пользуясь властью Министра. Копии материалов педантичная Андра не поленилась заверить.

Ребуса подбросили к порогу благотворительного дома сирот третьего дня год девятьсот семьдесят девять. Кто мать, так и не узнали, но в пеленку к младенцу она засунула записку о том, что мальчика зовут Рофомм Ребус. Андра же с высокой долей вероятности предполагала, что мать звали Лирна Сироса. Прилагалась выписка из столичного морга, где было указано, что четвертого дня год девятьсот семьдесят девять к ним поступил труп женщины с личником на имя Лирны Сиросы. Лирна Сироса значилась жительницей Чистой Коммуны, что под агломерацией Акк. Умерла Лирна Сироса от истощения и внутреннего кровотечения, вызванного, по всей видимости, недавними и тяжелыми родами. За трупом никто не пришел, и восьмого дня Сиросу кремировали за городской счет.

В подтверждение своей теории Андра прилагала подробную карту области вокруг Акка. Чистая Коммуна (уничтожена в год девятьсот восемьдесят три во время антисектантской кампании) находилась в двадцати трех сотнешагах от городка Марил, населенного в основном бывшей гралейской знатью, среди которых были члены семьи Ребус.

Также в папке имелись материалы из полицейских отчетов, и все они касались сиротского дома в маленьком спальном городке столичной агломерации. Одна из записей обрывалась посередине, рядом стояла заметка Андры о том, что материал взят из полицейского архива довоенного времени, и запись была повреждена во время одной из атак Доминиона. В год девятьсот восемьдесят шесть выбросился из окна мужчина из детдомовского персонала. Мальчик (Ребус, Рофомм, семь лет), находившийся в комнате, из окна которой выпрыгнул человек, сказал полиции, что не знает, почему человек это сделал. Полиция приложила неподтвержденные свидетельства других детей, которые говорили, что этот человек «странно с ними себя вел», не уточняя, в чем странность проявлялась. Воспитатели же говорили, что дети выдумывают. Полиция не нашла подтверждения словам детей, как и, впрочем, доказательства тому, что Ребус, Рофомм, мальчик семи лет, мог вышвырнуть из окна взрослого мужчину. Ралд понял, что пройдет лет десять, и этот мальчик будет с папиросой в зубах рассказывать однокашнице о том, как он ненавидит извращенцев.

Детей регулярно проверяли врачи, в том числе и душевник. В год девятьсот девяносто три, когда войска Доминиона еще не добрались до голодающей столицы, врачи заключили, что воспитанник по имени Рофомм Ребус отличается отменным здоровьем даже по гралейским меркам, а учитывая тяжелое время, это и вовсе удивительно. Дети недоедают, и в этом возрасте многие в среднем ростом ниже медицинской нормы и часто болеют.

Записи душевника представляли собой наибольший интерес. Он отметил высокий интеллект и эмоциональную уравновешенность Рофомма, на первый взгляд никаких душевных травм или уродств не обнаружено. Далее начинались странности. Другие дети говорили, что Рофомм отнимает у них еду, а им никто не верит. С ним невозможно о чем-либо договориться – об обмене сладостями на игрушки, например. Если Рофомму что-то надо, он просто отберет это у тебя. Душевник решил зайти с обратной стороны и спросил мальчика, есть ли у него друзья. «Нет, откуда им взяться? Они называют меня гралейской мордой и не хотят со мной играть», – ответил он мне. Но в разговорах со мной другие дети ни разу не упоминали национальности Рофомма Ребуса и все их жалобы касались других проблем. Я сказал это мальчику, на что он ответил мне с самым честным видом: «Они очень хорошо лгут, доктор. Они же не хотят, чтобы вы заподозрили их в душевном уродстве». Всемирным чутьем я увидел, что лжет Рофомм, но ничего ему не сказал.

Но другие дети были больше похожи, если можно так сказать, на детей, даже те, у кого было обнаружено отставание в интеллектуальном развитии. Я проверял их эмоции, показывая страшные картинки и игрушку в виде сигнальной собачки, которую можно дергать за веревочки на лапках. Страшная картинка (гигантский паук, нападающий на крохотного человечка) заставила мальчика скучать, он сказал, что такого не бывает, пауки не могут вырасти до таких размеров. Собачке же он вежливо улыбнулся, но не рассмеялся. При улыбке работали лишь мышцы рта, глаза он при этом не прищурил, как бывает при искренней радости. Когда я спросил под конец, кем он хочет стать, когда вырастет, он ответил: «Кем-нибудь всемирным».



Бенидора вернулась позже, чем они ожидали. Ралд радостно сообщил ей, что от Реи поступила солидная посылка с информацией о Ребусе, он восхитился ее умением узнавать то, на что следователи не обратили внимания.

– Дитр будет в восторге, – трещал Ралд, у которого впервые за долгое время настроение было почти хорошим.

И вдруг он заметил, что писательница ведет себя как-то странно. Она не хлопала его по спине, не поругивалась и даже не курила. Ее крупный стан держался так, будто под платьем у Бенидоры была палка. «Что-то узнала, – подумал Ралд, – что-то страшное». Из столовой вышла Виалла, которая выглядела такой усталой, что даже не заметила странного поведения приятельницы. Виалла спросила про мужа, а Бенидора ответила:

– Душевник подтвердил, что это проклятие всемирного свойства. Снять его может лишь тот, кто его наложил. Случай подобен одержимости демонами. Но другое.

Отрывистая и сухая речь обычно остроумной дамы заставила Ралда почувствовать неестественный для теплого вечера холодок. Бенидора молча удалилась в кабинет и села за печатную машинку. Она стрекотала непрерывно, не отходя перекурить или выпить воды. Спина у нее была прямая, как у манекена в лавке готового платья.

Ралд пробыл в доходном особняке еще пару часов, и когда собрался уходить, зашел в кабинет попрощаться с Бенидорой. Она не обратила на него внимания. Спина ее была прямой, а руки как заведенные механизмы приросли к клавиатуре и безотрывно нажимали в одном и том же порядке на одни и те же клавиши. Бумага кончилась, и Бенидора вставила новый листок, даже не посмотрев, все ли в порядке на готовом. Она вообще не смотрела на бумагу, взгляд ее был сфокусирован на пустой стене напротив.

Ралд подошел к столу, она не прекратила печатать. Он взял готовый листок, на котором без знаков препинания и без абзацев повторялась одна и та же фраза:

«я вас всех уничтожу я вас всех уничтожу я вас всех уничтожу».

* * *

Через пять лет, а то и раньше, она станет Префектом, говорили про нее, когда она заняла пост Министра. Андра лучше всего на свете умела две вещи – вызывать уважение и раздражать. Бывший Префект агломерации назначил ее на пост Министра два года назад, когда ей было тридцать пять. «Вы им не нравитесь, – сказал ей Префект, – а значит, они не посмеют при вас воровать и протаскивать своих любовников на удобные должности».

Префект назначал Министров, но Министры по абсолютному согласию голосов могли сместить Префекта. Чтобы сместить Министра, требовалось более половины голосов Министров и отсутствие вето со стороны Префекта. Чиновники боялись интриговать друг против друга, потому что каждый боялся стать следующим в очереди на вылет. Всего было два случая, когда Министры снимали Префекта с должности. В первый раз окончилось тем, что Префекта казнили за прикрытие целой банды, прорвавшейся в дела Дома Бумаг. Во второй раз сама Андра голосовала за отстранение Префекта, того самого, что назначил ее Министром внутреннего порядка. Префект без согласования Кабинета Министров отдал солидный кусок бюджета Агломерации на патриотические нужды или, как выражалась Андра, на геноцид коренных народов пустыни и милитаристский престиж на крови. Андра не любила кровь, а другие министры не любили, когда с ними не согласовывают траты.

В Администрации Акка знали, что Андра непосредственно относится к жертвам всестороннего террора Рофомма Ребуса. Живьем Ребуса она видела лишь однажды, когда он взорвал плотину, рядом с которой ютился курортный город. Ребус сидел на останках плотины и с жутким оскалом оплавленного лица наблюдал за тем, как цепляются за деревяшки и бочки уцелевшие люди. Андра прибыла с бригадой законников и парой полицейских, чтобы зафиксировать разрушение. Тогда она была шеф-контролером внутреннего порядка, ей даже не исполнилось тридцати. «С ним надо что-то сделать», – пропищала она. Её коллега, вооруженный пистолетом, сумрачно ответил, что если он попытается даже подумать о том, чтобы направить пистолет на Ребуса, тот заставит его засунуть себе дуло в рот и выстрелить.

Законникам соорудили паром, и тот пополз к руинам плотины. «Эр номинно! Вы так близко, что я бы попросил у вас папиросу, – крикнул им Ребус своим ясным певучим голосом, – но я бросил курить». Андре пришли на ум сотни ругательств на разных языках и диалектах, но шаг за шагом, пока паром приближался к Ребусу, она чувствовала, как страх высасывает из нее желание говорить вообще что-либо. Ребус продолжал разглагольствовать, подробно описывая законникам разрушения, силу потока и примерное число жертв («Не могу спрогнозировать детскую смертность, в других агломерациях дети очень живучи, но мелкие особи Акка не имеют столь сильной всемирной защиты», – серьезно прокомментировал он). На восстановление плотины агломерации понадобится такое-то количество средств, добавил террорист, а на восстановление города он бы тратиться не стал, потому как город не имеет культурной ценности. «Надеюсь, вы все зафиксировали. Я не видел, чтобы вы записывали, но у законников обычно хорошая память», – закончил он. Отвесив поклон парому с законниками, Ребус ловкой ондатрой нырнул в мутный поток – и больше в агломерации Акк его не видели несколько лет.

Жители агломерации Акк ненавидели две вещи – тревогу и бедность. Ребус, который всегда бил по самому телесному, покусился и на то, и на другое. Приречный курорт, куда на Фестиваль Драмы и Конкурс Пейзажей два раза в год съезжались богатые граждане и иностранцы, и где целыми днями не смолкала музыка в павильонах из гипсового кружева, был уничтожен неистовством вод после обрушения плотины. Жители агломерации Акк, которых даже в свое время не обеспокоила ни одна из войн с Доминионом, встревожились, и чувство это было далеко от приятного. Когда в следующий раз Ребус объявился в Акке, этого никто не знал до тех пор, пока не наступила бедность.

Семья Андры, как и многие другие, владела долями в неторопливых предприятиях и тем была обеспечена на среднеаккском уровне, достаточном для зажиточности. В один день доли обесценились, потому что часть предприятий закрылась, а часть вдруг стали продавать себя за бесценок. Это было бы похоже на кошмарный сон, но разве в кошмарных снах твою золотую шкатулку, которую тетя подарила тебе на тринадцатилетие, будут продавать с молотка? Отец рвал на себе волосы и вопрошал небо всемирное, за что ему все это. И лишь Андра знала, что они оказались в числе жертв Бумажного Саботажа лишь по причине того, что Андра и Дитр Парцес были лучшими друзьями. С тех пор семья Реэ жила на доходы Андры, благо она умела делать карьеру.



Новый Префект наложила свое вето на инициативу мэра. Тот предлагал отправлять на виселицу хозяев нелегальных шестиэтажных особняков, коих в последнее время расплодилось множество.

– Во-первых, – говорила Префект, – это коррупция средней тяжести, а за такое мы никогда не вешали, самое большее – расстреливали. Во-вторых, большинство хозяев таких особняков – не наши резиденты, а шахтенные новобогачи из Гога. Было бы недальновидно вешать или даже расстреливать инвесторов нашей агломерации.

– Горные потрясения, – возражал мэр, – не позволяют строить здания более двенадцати шагов в высоту, это всемирный закон, не только градостроительный. При последнем потрясении даже трехэтажный дом может создать великую опасность для всех, кто на этот момент находится на улице. А ответственностью за это вы предлагаете сделать штраф?

– И деконструкцию за счет нарушителя, – кивнула Префект.

Из высоких зданий дозволялось лишь строить: водонапорные, сигнальные и пожарные башни, обсерватории дипломированных специалистов по теории всемирных сил, а также административные здания. За порядком деконструкции и за изъятием штрафов в бюджет агломерации надзирало министерство Андры, хотя мэрия стремилась переложить эту обязанность на себя.

Андра плотно прижимала ладони к коленкам и даже сквозь пышную юбку чувствовала свои острые кости. Аппетит у нее был отличным, но есть ей было некогда – и поэтому она была такой худой. Андра считала, что трудолюбивый человек должен быть худым: если он слишком толст или слишком атлетичен, значит, он чрезмерно озабочен удовольствиями или красотой тела. Мыслители – всегда худые, как Андра. Префект была жилистой и атлетичной, в молодости она возглавляла институтскую команду по скоростному скалолазанию. Мэр был толст, и хоть все с рождения знали его толстым, Андра все равно была уверена, что он ленив.

Мэр наседал и на обсерватории. Та самая обсерватория, где в последнее время окопалась конфедератская полиция, – почему ее не снесут? Владельца не обнаружено, окна не горят уже полтора года, вокруг разрослись и заполонили все гигантские голубые астры. И вообще, кто был тот ученый Кир Лнес, что построил обсерваторию на возвышении близ гралейского поселения?

– Его звали не Кир Лнес. Кир Лнес переводится со старого варкского наречия как «господин звезд». На гралейском это звучит как «омм да рофери». Ученым был Рофомм Ребус, – тихо, но строго ответила ему Андра. Мэр замолк на полуслове, хватая ртом воздух. – Пока обсерватория представляет собой ценность для полиции, мы не можем ее снести.

Министр ценностей поддержал Префекта, заявив, что штрафы будут куда полезней, чем казни, и инициативу мэрии Администрация отклонила единогласно.

По возвращении в свое Министерство Андра раздала помощникам задачи по шестиэтажной кампании в виде строгих и ясных инструкций. Ее распоряжения редко были многословными, но всегда исполнялись с потрясающей четкостью. В отличие от других чиновников, склонных к водословию и крючкотворству, Андра всегда была уверена в том, что она делает, и в том, что делает она это правильно.

Если она не сможет делегировать как следует, у нее не останется времени на дело Дитра Парцеса, ее друга, одержимого гнилой тенью. Пока Министерство ценностей и помощник Министра внутреннего порядка согласовывали размер штрафов, Андра Реа перебирала архивы полувековой давности.

Об Урномме Ребусе, кроме его странного самоубийства, она ничего не нашла. Он не был замечен в связях с бандами или коррумпированными чиновниками, доходы семьи Ребус составляла арендная плата за пользование их землями.

Андра своей напряженной походкой худоногой женщины вышла из Министерства. Чиновники, курившие у здания, здоровались и отбегали подальше, словно боялись отдыхать при ней. Андра и впрямь не одобряла перекуры, но сейчас ей не было дела до подчиненных. Она взяла курс на мэрию и другие места, где есть административные архивы и может быть информация о человеке по имени Урномм Ребус.

Кое-что она нашла в старинных делах Министерства ценностей. Андра не так хорошо разбиралась в хождении денег и долях, как работники Дома Бумаг, но из того, что она могла понять, чиновница заключила, что Урномм Ребус был неистовым и довольно бездарным игроком в ценности. Прогорало все, во что бы он ни вложился. Сопоставив дату продажи части земли с датой особенно провальной сделки, Андра поняла, что Ребусы разорялись из-за опрометчивости наследника. Но отчего-то не разорились. Сделки продолжались, но семья по-прежнему оставалась богатой. «Что-то тут не сходится», – подумала Андра, нахмурив тонкие желтоватые брови. Урномм не был коррумпирован или вовлечен в банду, и все же откуда-то он доставал деньги на свои глупые сделки.

Пока Андра рылась в архивах, ей прислали ласточку с вестью о том, что копии бумаг по столичному дому сирот заверены и подписаны. Андра распорядилась отправить их Виалле Парцесе, приказав нанять самое сильное, быстрое и выносливое почтовое животное.

Министерства согласовали штрафы, и Андра выслала помощникам распоряжение снарядить контрольные команды и начинать проверять горные городки с юга на север, невзирая на то, владеет ли незаконно высоким особняком аккский магнат или гогский новобогач. Контрольная команда может получить отказ и противодействие, поэтому надлежало взять с собой почтовое животное, которое в случае неприятностей помчится в местную ратушу с письмом о содействии. Ратуша должна будет выслать каменщиков и полицейских с гралейскими короткохвостыми охранными котами, которые отличались настолько свирепым нравом, что люди, как правило, проверять его не решались.

Триста лет назад Принцип Гралеи в знак признания суверенитета Конфедерации прислал в дар первому Префекту охотничьих котят, дабы почетные граждане могли скрасить свой досуг. Префект поблагодарил и отправил котов в зоологическую службу полиции, где охотничьих котят закодировали на охранный протокол по старой привычке. Граждане Конфедерации в последний раз охотились в те времена, когда были варками, эцесами и другими Докалендарными народами, сейчас этот спорт был забыт.

Андра махнула рукой на Урномма Ребуса и стала искать материалы по жителям Чистой Коммуны. Вероятно, нужно будет искать и в градостроительных архивах Окружних Земель, и в любом случае снова придется пойти в архивы Министерства правопорядка и рыться в материалах по антисектантской кампании. Андра задумчиво и слегка сутулясь двигалась по административным улочкам столицы Акк, про себя проклиная старое бессистемное градостроительство на горной местности.

Столица Конфедерации была построена сравнительно недавно на удобной для всех территории – несколько больших скоплений городов и торговые коммуны договорились создании столицы на пустынной и крепкой равнине. Был проведен Конкурс среди архитекторов, и через год споров, из-за которых чуть не развалился союз бывших независимых стран, выбрали проект столицы. По префекционному плану столица напоминала разбросанные по земле зонтики, спицами которым служили радиальные улицы, а центрами – площади. Зонтики звались Циркулярами и назывались в зависимости от своих функций. Граждане расселялись строго в нужные им Циркуляры, и если рабочий из Технического Циркуляра уходил служить в полицию или бросал все и хватался за кисточку, он всемирно неведомым образом сам переселялся в нужный Циркуляр. Однако предместья столицы строились как-то сами, и такой красивой формы с высоты птичьего полета они не имели. Артистично настроенные чиновники критиковали столицу и говорили, что в циркулярной застройке нет души, даже имени у столицы нет. Но Андра считала, что столице ни имя, ни душа не нужны, столица должна быть полезной, а не душевной. Как, собственно, и сама Андра.

Опираясь на трость, по крутому переулку карабкался молодой мужчина, у которого на локте повисла его жена. Перед собой господин вел на поводке водосвинку – или, что вернее, водосвинка вела за собой хозяев, гордо неся резкую квадратную голову царя грызунов. Богатая пара отвлеклась от пешеходных страданий, и оба чинно кивнули Министру. Андра коротко дернула в ответ подбородком и зашагала дальше.

Удивительно, но мэр не сопротивлялся нелегальной постройке бассейнов. Министерство ценностей постоянно атаковало Андру запросами проинспектировать особняки на наличие искусственных водоемов, за которые не платятся налоги. Налог за наличие водоема составлял огромную сумму. А так как водосвинку можно содержать лишь при наличии бассейна, пешие прогулки с таким грызуном по Акку были куда статусней, чем частные карнавалы в столице или Гоге. Некоторые горожане строили себе крохотные бассейны лишь чтобы в них могли купаться животные, чтобы потом прогуливаться с огромной гордой тварью по улицам. Водосвинка, наряду с частным экипажем, особо высоким забором и вторым-и-выше этажами, считалась предметом роскоши и согласно Имущественному Уложению имела особый статус в глазах закона.

В Акке роскошь вообще была отдельной головной болью для законников. «Ментальность горожан агломерации Акк такова, – говорила им лектор в институте, – потому что им приходится существовать рядом с архаичной Гралеей, где власть до сих пор наследуется, а жители называют себя подданными. Граждане Акка хоть и признали за собой Всемирное равенство по Высшему Бюрократическому Уложению Конфедерации, но до сих пор стремятся к сословным различиям. Поэтому роскошь для них является не результатом хитрости или трудолюбия, но всемирной привилегией, а знаки статуса они ценят превыше всего». В родной агломерации Андра чувствовала себя чужестранкой.

Андра надеялась, что шеф-глашатай конфедератской полиции не успела стащить старые материалы о сектантах для своей новой репутационной заглушки слухам о Дитре и Ралде. Впрочем, Генмисе хватало и материалов из столицы, и поэтому все, что было по Чистой Коммуне, Андра нашла без заминок.

На момент ликвидации Коммуна насчитывала пятнадцать семей. Сектанты редко пускали к себе чиновников для описи, и поэтому точное поголовье мракобесов не было зафиксировано. Проверка Чистой Коммуны была «инициирована по многочисленным запросам достойных семей гралейской диаспоры, проживающих в поселке Марил: Ардус, Берлус, Демеус, Лунегус, Мереус, Мубус, Раднус, Ребус, Тергеус, Цеглус; а также их соседей из гралейской диаспоры и коренных народов Конфедерации. «Блажники» (самоназвание пропагандистов данной секты) из Чистой Коммуны часто нарушали покой уважаемых граждан, на отказ вступить с ними в разговор о «Небесном» вели себя достаточно агрессивно и грозили мифическими карами, которые обрушатся на головы уважаемых граждан. При проверке Чистой Коммуны были обнаружены все признаки секты:

самоназванный лидер (как Головной поселения он не регистрировался и перед мэрией не отчитывался, однако мог собственноручно наказывать провинившихся, по его мнению, людей);

самопринятый кодекс поведения (закреплен в самодельном документе «Пророчества», написанном на старом наречии варкского языка);

всемирно искаженное образование и воспитание детей (на основе выдуманной истории и без упоминания всемирных законов, употребление таких псевдонравственных понятий, как «грех», «нечестивцы» и проч.);

чтение так называемых «молитв» (обращений к некой высшей сущности), проведение особых ритуалов («Чистые зачатия», «Каленое очищение» и проч.);

пропаганда среди жителей соседних поселений;

непризнание законов и власти Конфедерации, прославление высшей разумной сущности и вера в телесную власть данной разумной сущности;

искаженное восприятие всемирного посмертия (см. «Пророчества»).

Жалобы уважаемых граждан также поступали в связи с ритуалами Чистой Коммуны. Так, «Каленое очищение» было актом самоповреждения посредством нанесения себе ожогов раскаленными железными предметами, и чем громче был крик страдальца при «очищении», тем больше «нечистот» из него выходило. Наиболее «чистыми» считались те, кто совершал самоповреждения гениталий, потому как соитие мужчины и женщины при наличии взаимного удовольствия считалось «грехом». (За соитие людей одного пола обоим полагалась смертная казнь через погребение заживо, т. к. сектанты верили, будто сущность создала людей из земли. Даже если соитие было совершено не по обоюдному согласию, казни все равно подлежали оба.) Уважаемые граждане в основном жаловались на крики.

«Чистые зачатия» являли собой ритуальные изнасилования молодых мужчин и женщин, когда мужчину связывали и с помощью манипуляций заставляли отдать семя. Семя вводилось связанной же женщине. По словам задержанных сектантов, таким образом они надеялись зачать «Звездного Помазанника» (также см. «Пророчества»). Из-за всемирного стресса женщины не зачинали, а в случае зачатия всегда были выкидыши и последующие смерти женщин. Женщинам не оказывалось врачебной помощи, так как секта считала врачей «нечестивцами», а умирающую женщину – «недостойной». Жалобы уважаемых граждан касались «Блажников», донимавших мужчин поселка Марил предложениями стать искусственными отцами потенциального «Звездного Помазанника», приняв участие в их ритуале «Чистого зачатия». Они полагали, что старая гралейская кровь, закаленная многовековой селекцией и в войнах за благое дело (имеются в виду сектантские войны в Гралее в годы 670-е, в результате которых заметная часть знатных подданных Гралеи переселились на территорию Акк), поможет им в зачатии мифического ребенка».

Далее перечислялись контрольная и полицейская команды, направленные Министерством внутреннего порядка Акка на антисектантские чистки. Приводились список конфискованного имущества и оценка Министерства ценностей. Андра удивленно поморщилась – Чистая Коммуна была богата. Вернее, ее лидер был богат, а сами они жили в грязи и нищете. Были ли богаты члены семьи Сирос, Андра не знала. Но перелистывая приложения к отчету, она нашла заверенную перепечатку «Пророчеств» в оригинальной версии, а также в переведенной. Когда Андра училась на законника, она имела высшие отметки по старому варкскому наречию, и поэтому ей не составило труда понять, что лидер Коммуны – или кто еще там написал мракобесные «Пророчества» – знал наречие довольно коряво.

Насмешливо сморщив острый нос, Андра бегала глазами по строкам, в каждом предложении находя ошибки. Вдруг взгляд ее наткнулся на два слова из основной мифологии мракобесов, которые Блажники произносили как «Звездный Помазанник». На старом наречии варкского языка это звучало как «Кир Лнес».

* * *

Андра не верила, что в предсказаниях сектантов любого сорта есть малейшая доля всемирного смысла, однако ей становилось не по себе от «Пророчеств». Она видела много мракобесной писанины, и вся она сводилась к единоличию высшей сущности, а также приходу в телесный мир особенного человека, который избавит оный мир от скверны. Андра не была знатоком всемирной теории и нравственности, однако прекрасно знала, что мир – умная система, склонная к самоочищению, и никакой начальник и помощник в человечьем теле миру не нужен. Но «Пророчества» Чистой Коммуны обещали Звездного Помазанника, который будет выжигать скверну огнем.

– Но ты же никогда не был замечен в мракобесии, звездный, гниль всемирная тебя поглоти, господин, – бормотала Андра, прикладывая к губам палец, пересохший от листания бумаг.

Вдруг пыльную тишину архива разогнали быстрые шаги и голос секретаря:

– Госпожа Реа! Я так рад, что вы не ушли далеко! – Секретарь потрясал капсулой с письмом, а на плече у него сидел стриж. – Код птицы срочный, ошейник со столичным гербом, но госпожа Реа, неужели они вас не отпустили?..

– Это не они, – коротко сказала Андра, забирая у него капсулу. – Вы можете идти, Негс. Птицу тоже заберите.

– Но она не улетает, шеф, – возразил секретарь. – Едва я беру в руки бумагу, сразу подставляет шею, впервые такое…

«Они же расшифровали записи Ребуса! – догадалась Андра. – Они закодировали птицу на обратный путь, как это делал он сам!»

– Оставьте тогда животное мне. Спасибо.

Андра спокойно развернула бумажку в капсуле, пока стриж нетерпеливо топтался на стопке документов о Чистой Коммуне. Пока она читала короткую, написанную сбивчивым почерком записку, ее маленькие желтые глаза становились все уже, пока совсем не закрылись в приступе всемирного ужаса.

«Андра здесь тьма, приезжай, прошу. Виалла всё. Ничего не мог поделать, очень сильное проклятие. Бенидора, всё это не она. Прячусь у любовника Церуса, боюсь больницы опять, не надо душевника, страшно, Андра приезжай, прошу, скорее приезжай. Ралд».

Занемевшими пальцами Андра скомкала записку, а ее умный, как гогский механизм, разум отрекался от чувств, пока она не успела наделать всемирных ошибок. В моменты потрясений и боли Андра становилась похожей на голема. Про нее говорили, что она бесчувственная, однако Андра была слишком чувствительна, чтобы позволять себе такую пытку. «Выезжаю рельсами сегодня же, отправляй животных с точным адресом в сторону железной дороги», – написала она и запихнула стрижу в капсулу. Отрапортовавшись звонким чириком, птица снялась с места и полетела в сторону купольного потолка с открытыми вентиляционными окошками.

Схватив бумаги по сектантам, Андра выбежала из архива и понеслась к станции. Люди расступались перед госпожой Министром, экипажи останавливались, когда она махала красно-золотым флажком. Станцию построили неподалеку от скопления административных зданий, чтобы чиновники в случаях, не терпящих отлагательств, могли беспроблемно добраться до рельсовой дороги.

Пассажирский состав Акк-Гог отходил сейчас. Паровоз уже свистел и начинал гудеть. Помощник машиниста, Кандцес, почесывая ухо с тремя пустыми дырками от трех разводов, увидел, что к ним, подобрав юбки одной рукой и размахивая флажком другой, бежит худая дама. По спине ее бил заплечный чемоданчик. Кандцес крикнул машинисту, чтобы тот прикрыл регулятор. Поезд скрипел и пока что не разгонялся.

– Что за проблудь? – ругнулся машинист. – Какого тухлого нам тормозить?

– Чиновница высшего ранга соизволила явиться позже, – отчитался Кандцес.

Поезд затормозил, и дама вполне успевала. Проводник, поравнявшись с ней, схватил ее за локоть и затащил в вагон, благо дама была мелкая.

– Ну как, явилась?

– Да, сумела запрыгнуть в самый конец состава.

Машинист кивнул и велел Кандцесу пройти по составу и проверить пассажирку. Андра Реа, госпожа Министр внутреннего порядка агломерации Акк, нашлась во втором вагоне с конца. Проводник вежливо объяснял, что не может выделить ей персональный вагон – потому что на такой не поступало запросов от администраций, – и даже комнату первого класса, все занято. Возможно, кто-то из пассажиров сочтет за честь уступить свое место такой высокопоставленной гражданке, однако…

– Мне все равно, – прохрипела Андра, все еще задыхаясь от бега по перрону. – Хоть третий класс, хоть грузовой вагон, просто доставьте меня в столицу. И дайте почтовое животное.

Проводник увидел Кандцеса и дернул ртом в его сторону: проблемная пассажирка. Конечно же, они не могут посадить ее в грузовой вагон или даже в третий класс. Конечно же, их вытурят с работы всем экипажем, едва узнают, что они обошлись так с дамой при золотом лацкане на мундире. И конечно же, почтовое животное они ей тоже не могут выделить, ведь на каждый поезд предусмотрено одно почтовое животное на случай чрезвычайной ситуации. Но проводник сказал:

– Конечно же, госпожа Министр, мы выделим вам хорошее место и озаботимся, чтобы наш машинист отдал вам своего почтового зайца. Конечно же.



Важную даму Андру Рею посадили в купе второго класса для коротких расстояний и с сидячими местами. В первом нашелся человек, который бы с радостью ей уступил, однако Андра сказала, что этот человек имеет пять вполне успешных проверок в Министерстве внутреннего порядка, и поэтому сесть в его купе было бы слишком подозрительно для журналистов. И поэтому она села в купе к журналистам, которые были пьяны еще до того, как поезд отъехал от перрона.

Икая, люди пера вопрошали уважаемую персону о том, будут ли вешать шестиэтажных нарушителей.

– Нет, – четко ответила Андра. – Только взимать штрафы и осуществлять деконструкцию за счет нарушителей. Вы собираетесь отправить почту с ответом?

– Еще чего, – пискнул ей в ответ один из журналистов. – Сейчас наше отделение в Акке этим занимается. Мы же не на работе, а просто пьем. Хотите с нами?

Андра не верила, что журналисты хоть когда-нибудь бывают не на работе, и поэтому от выпивки отказалась. Она вышла в коридор и, приложив бумагу к стеклу, стала строчить позолоченным карандашом записку в Префектуру о том, что она вынуждена срочно уехать в столицу «по репутационным мотивам». Молодой человек с тремя дырками в ухе принес ей зайца с почтовым ошейником. Проводник открыл дверь и, сильно рискуя прибить почтовую тварь и убиться сам, аккуратно спустил зайца на землю с разогнавшегося поезда. Андра потребовала не закрывать дверь и уселась на подножку, смотря, как перед нею мелькают деревья.

– Госпожа, – позвал помощник машиниста, – это опасно. И скоро тоннель. И к тому же вас может стошнить.

– Меня уже тошнит, – рявкнула Андра. – Не могли бы удалиться? Мне нужно пространство.

Сотрудники экипажа переглянулись и ретировались. Проводник, однако, остался неподалеку, наблюдая, чтобы Андра не свалилась с поезда. Отчалив вечером, поезд планировал ехать всю ночь с остановкой в одном из центров Окружних земель. Андра сначала думала отменить остановку особой министерской визой, однако вдруг поняла, что это всемирная некорректность – вдруг у кого-то в Окружних землях тоже друзья попали в беду. Она доедет до остановки «Столица, Технический Циркуляр» ровно во столько, во сколько запланировано по графику поезда.

Гористая местность кончилась, и поезд ехал по холмам, становящимся все более плоскими. Он уже начал притормаживать, приближаясь к промежуточной станции, когда к Андре снова прилетел стриж. Красивым почерком с завитушками посольский сотрудник Ирм Леэ как ни в чем не бывало приглашал к себе на успокоительную настойку госпожу Андру Рею по адресу Зеленый Циркуляр, радиус имени Тридцатилетия Союза, Коричневая казарма Министерства внешних сношений, этаж первый, квартира номер восемь.

Когда поезд отъехал от промежуточной станции, Андра вдруг поняла, что жутко устала. Проводник предложил ей папиросу, она отказалась. Реа попросила разбудить ее за полчаса до прибытия в столицу. Журналисты вышли на промежуточной станции, и в купе остались лишь Андра и запах дешевого алкоголя от пресс-попойки. Она калачиком свернулась на трех сидячих местах и провалилась в постукивание поезда. Поезд стучал размеренно, а мимо проносились фонари, чередуясь с тенями, стегали ее по закрытым глазам, поезд стучал как молоток аукциониста, а вокруг плясали мракобесы с фонарями в руках.

– За долги семейства Реэ Андра, старшая дочь, приговаривается к Чистому зачатию, – говорил аукционист, на нем была маска солдата Песчаного Освобождения.

Сектанты с фонарями медленно приближались к ней, а она стояла, хватая ртом воздух, и ничего не могла поделать. За спиной у аукциониста загорелся яркий свет, и Андра увидела, что это огонь. На аукционисте сгорала и облетала пепельными хлопьями одежда, показалось белое, гибкое и жилистое тело. Черные кудри на его голове загорелись, сам Ребус загорелся, он расставил руки, он горел с наслаждением.

– Пора, пора, – гудели сектанты, приближаясь к ней с фонарями. Сектанты хватали ее за руки и трясли. – Пора, пора.

Андра открыла глаза. Из коридора бил свет, что приснился ей огнем, а проводник тряс ее за руку:

– Пора, госпожа Министр, уже почти столица. Вам принести бодрящей настойки?

– Буду благодарна, – кивнула она.

Полчаса до столицы были мучительно долгими, а ведь еще надо поймать экипаж, чтобы доехать до дипломатских казарм. Она была приятно удивлена, увидев, что Ирм Леэ собственной персоной встречает ее на станции. Леэ был ее земляком, но сразу после обучения подался в столицу. Он говорил на пяти языках, синхронно переводил с трех, но из-за его фарфорового лица с нежным безвольным подбородком считалось, что карьеру он сделал на диванах у чиновниц и чиновников. Андре было все равно, она бы не взяла себе такого сотрудника, но понимала, что будь она Министром внешний сношений, Леэ был бы ей больше по душе. Всю дорогу они молчали. Переводчик видел, как напряжена госпожа Министр, и был слишком тактичен, чтобы пытаться развлечь ее разговором.

Ралд обнаружился на маленькой кухоньке, служившей также и столовой. Он был трезв, как почтовый стриж у него на плече, и бледен, как пустынная пыль. Ралд не плакал, хоть и взял себе эту привычку после потери глаза, но Андра была готова поклясться, что только что всемирным чутьем услышала его нескончаемый вопль.

– Всё, – прошептал он, увидев, что вошла Андра. – Они всё, он уничтожил. Всё.

Переводчик беззвучно растворился в коридоре, чтобы им не мешать. Андра подошла к столу и положила на дерево худые кисти.

– Ралд, – сказала она. – Расскажи, что случилось.

В Найцесе не было сил ей рассказать, хотя он не был трусом и слабаком. Но он лишился глаза, он видел смерть и дотронулся до всемирной гнили. Сжимая всемирным контролем его нервы, Андра приглаживала мысли следователя, и через минуту Найцес перестал трястись. Он рассказывал.

* * *

Андра судорожно перебирала складки юбки, от напряжения в ногах она не могла присесть, хотя врач уговаривал. Вздохнув, душевник смирился с тем, что госпожа Министр на взводе – в конце концов, имеет на это полное нравственное право. Врач вздохнул и расставил пальцы веером на больничной карточке «Д.Парцеса, ш. – сл. пол. Конф-и (одерж.??)».

– Я не люблю такого говорить, госпожа Реа, но я не знаю.

– Вы… – Андра чувствовала, как дергается ее горло. – Бенидора Недеа говорила с вами, и вы…