– Ничего даже близко похожего не припомню. Я конечно так себе краевед. Но архитектура у нас другая; ну или я чего-то не знаю. А всё-таки больше на вашу похоже, насколько я её изучил.

– Да, ты прав, – кивнула Люси. – Архитектура типичная наша. Виленское барокко[16] начинает и выигрывает, и обступает со всех сторон… Слушай, так это же костёл Святого Георгия[17] прямо за теми домами, рядом совсем! А там Миссионерский костёл[18] виднеется. Погоди, но Георгия и Миссионеров нельзя увидеть одновременно… вроде бы. Да ну, точно нет[19]! Разве только на холм взобраться, но тогда был бы вид сверху, а он не сверху. Это где же, получается, мы сидим? Интересно, это я совсем спятила, или всё-таки окружающий мир?

Достала телефон, сказала:

– Нормально работает, ловит сеть. Значит этот вопрос снимается: мы точно на Другой Стороне. Сейчас ещё гляну на карту. Ох ты ж ё!

– Что там такое? – обрадовался Зоран.

Он сиял, как ребёнок в начале новой игры – пофиг, какие правила, разберёмся по ходу, главное, интересно же! Не играл в неё до сих пор.

– На первый взгляд, ничего, – вздохнула Люси. – Мы сидим на улице Тилто, костёл Святого Георгия, как положено рядом. Но совершенно непонятно, почему мы отсюда видим Миссионерский костёл. И с какого перепугу гугл-карты стали писать название улиц сразу двумя алфавитами, латиницей и кириллицей? Смотри: «Tiлto», «Šв. Юrgio», «Sirвидo»[20]. Выглядит – зашибись… Ладно, Вильнюс есть Вильнюс. У этого города ещё и не такие закидоны бывают. Чему я вообще удивляюсь? Вот что значит – с весны всего пару раз тут была. Смешной парадокс: пожила в волшебной реальности и отвыкла от настоящих чудес!

– А тут правда всё стало иначе, – вдруг сказал Зоран. – Только я не про где что находится, и откуда что видно, этого я не знаю, или не помню, тебе точно видней. Я про… иное движение воздуха? Оттенок и преломление света? Близко, а всё равно не то. Не знаю, как об этом сказать словами, но очень красивые изменения. Попробую дома нарисовать.

– Кому что, а голому баня! – рассмеялась Люси. – Тебе только повод дай.

– Не обязательно. Я могу и без повода. То есть, я сам и есть повод, чтобы начать рисовать. Но иногда от рисунков бывает дополнительная польза. Я бы сказал, житейская. Например, можно показать, что именно стало не так. Даже если никто не поймёт, всё равно все увидят. А видеть важнее, чем понимать.

– Это точно, – кивнула Люси и огляделась по сторонам. – Слушай, а куда вход в кафе подевался? Я тоже хочу грог, как у тебя.

– Вход в кафе? – неуверенно переспросил Зоран. Обернулся, долго смотрел на грязно-белую стену, возле которой стояла их лавка. – А был вообще вход?

– Ну грог тебе откуда-то принесли. И мой кофе. Мальчишка в чёрном переднике. Вроде он с неба не падал и не вылезал из-под земли… А, так они во дворе, наверное! Сейчас посмотрю.

– Я с тобой, – сказал Зоран, выбираясь из-под подушек. – А то ещё потеряемся.

– Потеряемся? В центре Вильнюса? Мы?!

– Сама говорила, Миссионерский костёл отсюда не может быть видно, а он почему-то есть. И улицы двумя алфавитами сразу написаны. И воздух трепещет, и свет иначе мерцает. Странное место здесь.



– Действительно странное место, – вздохнула Люси после того, как они обошли весь двор и не нашли там ничего похожего на вход в кафе. – Тони что ли открыл филиалы своего наваждения? По всему городу, целую сеть? Судя по твоему грогу, вполне может быть. Правда кофе у меня не шедевр, но Иоганнов-Георгов на все филиалы не напасёшься, а кофейный аппарат – он и в наваждении аппарат.

Вернулись, снова сели на лавку. Переглянулись.

– А подушки-то унесли, пока мы ходили, – сказал Зоран. – Или украли?

– Или исчезли, – подхватила Люси. – И кстати, Миссионерский костёл отсюда больше не видно. Жизнь налаживается. Или наоборот разлаживается? Хорошо, короче, что мы вместе во двор пошли.

– И вот это неведомо что, которое я обязательно попробую нарисовать, закончилось, – заметил Зоран. – Офигеть приключение! Хотя если словами рассказывать, считай, и не было ничего.

Сайрус

сентябрь 2020 года

Сайрус заходит в «Позапрошлый июнь», небрежно облокачивается на барную стойку, ещё более небрежно достаёт из кармана сигару и раскуривает её с такой неподражаемой небрежностью, что выноси дрова.

На этом месте всем присутствующим полагается сделать большие глаза, даже если уже сто раз видели, как Сайрус самостоятельно курит. Сайрусу это приятно, как фокуснику, который рад аплодисментам восторженной публики на каждом своём представлении, а не только на первом; к тому же, многократно повторённое чудо быть чудом от этого не перестаёт.

Ну, правда, с восторженной публикой в «Позапрошлом июне» дела обстоят так себе. Сейчас ещё нет полудня, и в самом популярном мертвецком баре на побережье пусто, публика здесь обычно собирается по вечерам. Только бармен – живой и как все работники заведений для мёртвых приверженец культа Порога – наводит порядок за стойкой, и двое тоже живых студентов играют в шашки в дальнем углу. В барах для мёртвых всегда ошивается молодёжь, чтобы быть под рукой, на подхвате, если вдруг понадобится помочь – покурить, или сбегать по делу, или написать письмо под диктовку, потому что карандаши и бумагу для мёртвых давным-давно благополучно изобрели, но им обычно лень возиться с письменными приборами, если письмо не секретное, его гораздо проще надиктовать чем писать.

В общем, школьники и студенты вечно крутятся среди мертвецов в расчёте не столько на редкие чаевые, сколько на близость к их тайнам; сам бы здесь тоже крутился, – думает Сайрус, – если бы родился в нынешние времена в Элливале и был молодым дураком.



Сайрус раскуривает сигару, и бармен с профессиональной искренностью говорит:

– Сколько раз видел, как ты сам куришь, а всё равно поверить своим глазам не могу.

– Я поначалу тоже не мог, – кивает Сайрус. – Но примерно на сотой сигаре привык.

Один из мальчишек-студентов вежливо открывает рот как бы от изумления; он почти каждый день имеет счастье созерцать курящего Сайруса, но старается сделать ему приятное, молодец. Зато второй удивляется по-настоящему, даже машинально поднимает к лицу правую руку с растопыренными пальцами – старинное сельское суеверие, защитный жест.

Я его знаю, – думает Сайрус. – Даже имя помню: Макари. Тощий, рыжий, лопоухий, глазастый, поди такого забудь. С самой зимы его тут не видел. То ли устроился на другую работу, то ли из города уезжал.

– Я тебя помню, – говорит Сайрус мальчишке. – Ты раньше здесь для меня часто курил, а потом куда-то пропал. Так что мне пришлось самому научиться. Ты во всём виноват! Где тебя девы морские носили? И почему назад принесли?

– Я два семестра в Нинне по обмену учился, – еле слышно бормочет мальчишка Макари, покраснев не до ушей, как говорят в таких случаях, а вместе с ушами. Собственно, начал как раз с ушей.

– Ничего себе, куда тебя занесло! – удивляется Сайрус. – Везучий. Понравилось там?

– Ещё бы! В Нинне вообще всё другое – архитектура, порядки, обычаи, даже внешний облик у большинства людей непривычный, какой-то иной. Они там, представляешь, не завтракают, выпьют воды или чаю и сразу бегут по делам, зато обедают долго и обстоятельно, а ужинают обязательно дважды: в нормальное время вечером, и после полуночи ещё раз. И кофе там почти негде выпить, лично я за всё время всего три кофейни нашёл. Местные не понимают его и не любят, зато чая в любой студенческой забегаловке будет пару десятков сортов, и это считается очень мало, буквально не из чего выбирать. А вечеринки там называются «утренниками», потому что веселиться начинают обычно заполночь и обязательно до утра. В общем, что ни возьми, на Элливаль совсем не похоже. Иногда начинает казаться, будто в хаосе заблудился и забрёл в какой-то волшебный, сказочный мир.

– Ну так мир и есть волшебный и сказочный, – невольно улыбается Сайрус. – И наш, и любой другой. Просто когда попадаешь в незнакомое место, это проще заметить и осознать. На первом этапе познания мира помощь неоценимая. Затем, любовь моей жизни, путешествия и нужны.

Говорит, и сам над собой смеётся: всё-таки преподаватель это диагноз. За четыре тысячи лет не избавился от привычки при всяком удобном случае поучать молодёжь. Да и не надо от неё избавляться. Отличный, полезный порок. Потому что когда живые, пластичные, страстные, очень юные люди внимательно тебя слушают всем своим существом и в процессе прямо у тебя на глазах необратимо меняются, встраивая новое знание в свой фундамент, это примерно как в море курить сигару. Неописуемый кайф.



– Надо нам обняться на радостях, – объявляет Сайрус. – А ну-ка иди сюда и попробуй меня обнять.

Мальчишка Макари поспешно вскакивает с места, опрокинув стул. Но по мере приближения к Сайрусу, замедляет шаг. Ну, понятно, робеет. Во-первых, Сайрус есть Сайрус. А во-вторых, все знают, что без специального обучения невозможно обнять мертвеца.

Поэтому Сайрус сам делает шаг навстречу мальчишке и заключает его в объятия. Спрашивает:

– Чувствуешь что-нибудь?

– Немножко щекотно! – восторженно отвечает мальчишка. – Как будто по телу бежит вода. Тёплая, но не мокрая… Ой, я даже чувствую, в каком месте твоя ладонь прикоснулась к плечу! Это что, у меня внезапно открылось призвание? Я теперь умею обнимать мёртвых? И даже специальным приёмам учиться не надо? Ну и дела!

– Это всё-таки вряд ли, любовь моей жизни, – смеётся Сайрус и отпускает мальчишку. – Извини, если разочаровал. Это не у тебя, а у меня внезапно открылось призвание. Это я умею живых обнимать.

Ханна-Лора

сентябрь 2020 года

Ханна-Лора появляется на улице Аукштайчю и удивлённо оглядывается по сторонам. На её памяти здесь было несколько старых хибар и заброшенная промзона, а теперь всюду аккуратные новенькие дома, кафе, магазины, фонтаны, клумбы, яркие фонари. Давно же я здесь, получается, не была! – удивлённо думает Ханна-Лора. – Или просто город изменяется гораздо быстрее, чем положено человеческим городам? Он может, конечно. Этот город всё может, ему только волю дай.

Ханна-Лора сворачивает в проход между домами и выходит к реке. Пешеходный мост тоже новый, нарядный. В старом полуразрушенном, – вспоминает она, – была особая магия, не слишком ярко проявленная, но очевидная и интуитивно понятная мне. А в этом, похоже, нет… или есть? – сомневается Ханна-Лора, прислушиваясь к ощущениям. – Да есть, конечно же. Ещё как есть! Просто иная, мне пока не знакомая. Неуловимая, зыбкая, как река.

Ничего себе, – думает Ханна-Лора, стоя на новом мосту и глядя на текущую реку. – Всё-таки очень странное место наша Другая Сторона! Тут сейчас сразу два ведущих настроения мира – не только на этом мосту, а, похоже, вообще везде. Первое, от которого всем нашим дурно делается на Другой Стороне. И даже дома несладко – счастье, что пока только мне. А второе – безудержное ликование, какой-то немыслимый, неуместный в человеческом мире восторг, словно над городом небо порвалось, и теперь сюда мир высших духов потихоньку, как дождь из прохудившейся крыши течёт.

Раньше так точно здесь не было, – говорит себе Ханна-Лора. – Ну, что ужаса не было, это понятно, он порождён текущими обстоятельствами. Но и восторга не было тоже. Интересно, откуда взялся восторг?



Ханна-Лора возвращается на берег и идёт вдоль реки, выбирая подходящее место для ритуала. На самом деле, в этом городе все места подходят для любых ритуалов, он сам себе храм и алтарь, просто Ханна-Лора ищет укромное и уютное, где можно удобно устроиться, посидеть небольшой компанией, без свидетелей выпить и поболтать.

Наконец она спускается к самой реке в том месте, где растёт большое старое дерево, низко склонившееся над водой. И усевшись верхом на его толстый ствол, по всей форме проводит старинный жреческий ритуал для призыва хозяина этой земли. То есть, обоих хозяев. Всех, сколько есть.

Ханна-Лора считает свой ритуал идеальным началом беседы. Потому что он, с одной стороны, исполнен почтения к вызываемым духам, по современным меркам даже излишнего, окажись сейчас рядом Стефан, наверняка бы её засмеял. А с другой стороны, ритуал временно устанавливает выгодную ей иерархию. По правилам, в ходе всей встречи старшим считается тот, кто призвал.

Некоторое время не происходит вообще ничего. Хотя, по идее, ритуал должен был сработать. Когда трижды мёртвая Верховная Жрица зовёт по всей форме, кто угодно должен бросить все дела и прийти.

Может быть, дело в том, что Нёхиси не просто дух-хранитель отдельно взятой локации, а всемогущий? – неуверенно думает Ханна-Лора. – Стефан говорил, он от полного всемогущества отказался, потому что иначе не смог бы жить в этой реальности; точнее, реальность так жить не смогла бы, ему-то что сделается. Но возможно временная утрата всемогущества не отменяет его изначальную природу? Тогда, конечно, Нёхиси может игнорировать любой ритуал.

Ладно, – говорит себе Ханна-Лора. – Предположим, Нёхиси мои ритуалы до лампочки. Но второй куда подевался? Он-то точно по рождению не всемогущий. Ну и где тогда он?



Ханна-Лора ещё по инерции додумывает эту фразу, но уже сама видит, где. Сидит, закутавшись в пёстрое лоскутное одеяло с блёстками и зеркалами, на подоконнике настежь распахнутого в какую-то подозрительно зыбкую тьму окна. Обольстительно – ну, как он это себе представляет – улыбается и приветливо говорит:

– С ума сойти, какие девчонки иногда заходят в нашу бадегу. Тони локти будет кусать, что всё пропустил.

– По этому поводу надо открыть шампанское, – объявляет Нёхиси. – Или наоборот, притащить из погреба самогон? Я до сих пор толком не понял, как принято. На какие культурные штампы здесь опираются, выбирая напитки для каждого случая? Что наливают гостям, которых хотят потрясти?

Он сейчас выглядит человеком, точнее, рыжим мальчишкой-школьником, для достоверности даже рогатка из кармана шутовского лилового фрака торчит. Правда, количество глаз перепутал, их у него почему-то пять штук, два на обычном месте, ещё два вертикально стоят над ними, а пятый медленно и бестолково ползает по лицу, как контуженная пчела. Ну, Нёхиси есть Нёхиси. Стихийный авангардист.

– Ты меня извини, пожалуйста, – говорит Нёхиси Ханне-Лоре. – Такой ритуал у тебя был хороший, просто шикарный призыв! Вот честное слово, ещё никогда не испытывал такого сильного искушения взять да и явиться туда, откуда так сладко зовут. Но мы, понимаешь, буквально только что в дом вошли. И снова подрываться куда-то неописуемо лень. К тому же Тони нам пирожков оставил. И кастрюлю ухи. Я ещё не успел попробовать, но пахнет зашибись обольстительно. Уха, если ты не в курсе, это рыбный рыбацкий суп.

– Я знаю, что такое уха, – вздыхает Ханна-Лора.

Она сейчас чувствует себя полной дурой со своим ритуалом. Нашла кого заклинать.

– Ну вот, – энергично кивает Нёхиси. – А являться на твой призыв, закутавшись в одеяла, с пирожками в пакете и полной кастрюлей ухи… нет, ну можно, конечно. Но красоте и строгости старинного ритуала такое явление совершенно не соответствует. Какие-то мы получились бы клоуны и босяки. Поэтому я решил, что лучше пригласить тебя к нам. Тем более, что суп – даже рыбацкий, вопреки всякой логике! – за столом есть гораздо удобней, чем на берегу реки.

– Под уху, по-хорошему, надо пить водку, – говорит второй; Ханна-Лора даже в мыслях не может называть его Иоганном-Георгом, потому что имя фальшивое, шутовское, слишком уж явная ложь. – Но именно её у нас, будешь смеяться, нет. Эна как-то целый ящик купила, да всю извела на настойки. Собственно, правильно сделала, в жизни не пил ничего восхитительней и страшней. Это, если что, – он поворачивается к Нёхиси, – был ответ на твой вопрос о напитках и гостях, которых хотят потрясти.

– Точно! – Нёхиси картинно хлопает себя по лбу, от чего панически разбегаются в разные стороны все его дополнительные глаза. – Наша фирменная настойка на Бездне! Как я о ней забыл?

Он ещё говорит, а в руке Ханны-Лоры уже ледяная запотевшая рюмка. И тарелка с ухой перед ней на столе стоит.

* * *

Ханна-Лора помнит Бездну Эну, конечно. Поди такую забудь. Поэтому она без колебаний выпивает настойку – всю сразу, одним жадным большим глотком, в надежде снова ощутить себя новорожденным светом, как в тот миг, когда Бездна ей заглянула в глаза. Но вместо этого Ханна-Лора чувствует себя тьмой – безбрежной, непроницаемой и наконец-то очень спокойной, уверенной в собственной силе, а потому весёлой и милосердной. Роскошный подарок. С весны такой не была.

– Отлично зашло, – одобрительно говорит Ханна-Лора. – И суп очень кстати. Из меня получилась беспредельно голодная тьма.

И набрасывается на уху с пирожками с такой необузданной страстью, словно вышла из дома, не пообедав, причём ещё неделю назад.

– А ты заходи к нам почаще, – улыбается с подоконника не-Иоганн, не-Георг. – Настойки на Бездне у нас ещё много. Её, понимаешь, никто кроме нас с Нёхиси особо не пьёт. Вежливо хвалят, но добавки не просят; хуже того, иногда с воплями убегают, если слишком настойчиво предлагать. Короче, с тобой мы настойку на Бездне и выпьем. Приятно разделить любимый напиток с таким же гурманом и знатоком. Вон как тебе от неё полегчало, смотреть одно удовольствие. Ты же к нам за этим пришла?

– Нннууу как тебе сказать… – тянет Ханна-Лора, которая и рада бы сейчас соврать, да не выйдет, из неё получилась не только беспредельно голодная, но и беспредельно честная тьма.

Какое-то время она молчит, потому что уху хлебает – скорее, пока горячая. Некрасиво говорить с полным ртом. Но уха конечна, как всё в дурацком человеческом мире. Ханна-Лора отодвигает в сторону пустую тарелку и решительно говорит:

– Я вообще-то собиралась попросить у вас разрешения закрыть ваши Проходы. Не все, половину; ладно, хотя бы треть. Потому что через них к нам здешняя срань доносится, весь этот липкий утробный панический страх. Испортит, в итоге, нам атмосферу так, что станет в этом месте у мира две почти одинаковых Других Стороны.

– Ты уху доела? – ласково спрашивает Нёхиси. – Давай добавки налью.

– Давай, – кивает она. – Я, если что, уже поняла, что просить бесполезно. У вас в этом деле свои интересы, и они сейчас противоречат моим. Вашему городу нужен наш воздух, точка. Какое вам дело до проблем Этой Стороны.

– Неправильная постановка вопроса, – лучезарно улыбается Нёхиси. – Нам до всего есть дело, все интересы – наши. А то бы это были уже не мы.

– На самом деле, я тебя понимаю, – говорит его друг. – Я бы на твоём месте тоже не шибко обрадовался, обнаружив, что в мой дом из всех щелей лезет панический страх населения Другой Стороны. Не этим добром я бы хотел делиться с соседями! Однако помочь ничем не могу. И не потому, что у нас какие-то свои, отдельные от твоих интересы. Границы между нами, по большому счёту, иллюзия, реальность едина, и беречь её надо сразу всю, целиком. Просто, понимаешь, я же не нарочно открываю Проходы. Не копаю их лопатой, я это имею в виду. Они сами собой открываются – просто потому, что я есть, и такова моя воля. Вернее, воля мира, которая проявляется через меня.

– Это так, – откликается Ханна-Лора. – Теперь и я это вижу. Раньше не знала, кстати. Думала, ты применяешь какие-то специальные ритуалы всякий раз, когда хочешь открыть новый Проход.

– Да применяю, конечно. Куда я без ритуалов. И вот прямо сейчас, извини. Такой специальный длинный хитровыкрученный ритуал – моя жизнь. Не пытайтесь повторить в домашних условиях; то есть, я-то как раз хотел бы, чтобы пытались, но, положа руку на сердце, вряд ли кто-нибудь повторит.

– Повторять и не надо, – улыбается Нёхиси. – Лучше свою жизнь в неповторимый ритуал превратить. – И говорит Ханне-Лоре: – Ты вот что ещё учти. Кроме страха, который действует, как отрава и портит тебе настроение, ветер отсюда к вам ещё много чего приносит. Разного. Странного. Удивительного. Незнакомого. Так что, как минимум, неоднозначные получаются сквозняки.

– Это правда, – соглашается Ханна-Лора и чуть не плачет, потому что действие чудесной настойки на Бездне закончилось, тьмой она быть перестала и теперь совершенно по-человечески переживает провал. – Много чего от вас этот чёртов ветер приносит, но в первую очередь всё-таки страх. Я чуткая, я его ощущаю, и похоже, он сильнее меня. А значит и другие не смогут с ним справиться. Если от нас уйдёт наша безмятежная радость, зачем всё вообще тогда.

– Да не уйдёт, куда она денется. Ну ты даёшь! Ваша радость – свойство материи, из которой вы состоите. Она у вас в самом фундаменте жизни лежит.

– Знаю, – говорит Ханна-Лора. – Но любой фундамент можно разрушить. Нет гарантий, что он устоит.

– Гарантий, может, и нет, – смеётся Нёхиси. – Но ваш фундамент как-нибудь устоит и без них.

А не-Иоганн, не-Георг добавляет без тени улыбки:

– Стойкость – к счастью. Уж точно не повредит.

Эдо

сентябрь 2020 года

– Какой-то я в последнее время стал скучный, – сказал Эдо. – Недостаточно вдохновенный. И почти совсем не мистический. Беда!

– Опустившийся обыватель, – подхватил Тони Куртейн. – Самодовольный бюргер. Невежественный мещанин!

– Да почему сразу «невежественный»? – возмутился Эдо. – Я знаешь, сколько книжек читал! Некоторые были толстые и без картинок. Честное слово. У меня есть свидетели. Могу доказать.

Переглянулись и рассмеялись. Хотя вообще были тренированные. То есть, умели подолгу без тени улыбки нести любую абсурдную чушь.

– А в чём это выражается? – наконец спросил Тони Куртейн. – Как я прохлопал такое событие? С какого момента надо было начинать скучать?

– Да с любого практически, – улыбнулся Эдо, который на самом деле был страшно доволен как жизнью в целом, так и лично собой. – Ты помнишь, когда я вернулся из Элливаля?

– Месяцев девять назад. С хвостиком. Или без хвостика?..

– Ровно. День в день. И с тех пор ни разу не влипал в серьёзные неприятности. В несерьёзные, собственно, тоже. Это наверное и называется «остепенился»? Или, не приведи господи, «повзрослел»?

– Это называется «слишком много работал», – утешил его Тони Куртейн. – Неприятности просто не втиснулись в твоё расписание. Ничего, наверстаешь ещё.

– Вообще-то, если ты не заметил, я всё лето бездельничал. Выступать раз в неделю, да книгу собирать из конспектов – тоже мне грандиозный труд. А я даже никуда толком не съездил. Как подменили меня! В июне шикарно промахнулся мимо Чёрного Севера, в августе смотался в Таллин на Другой Стороне, причём скорее из чувства долга: если их дурные границы снова открылись, надо брать, а не морду кривить. И на этом окончательно успокоился. Достаточно мне. Вообще никуда не тянет. Шляюсь по двум городам, иногда выпиваю с друзьями… с духами неизвестной природы, в мороке, который они же и навели. Но на серьёзные неприятности этот морок не тянет. Точно тебе говорю, это ещё не они! Нелепые духи неизвестной природы мне даже напиться как следует не дают. Чуть что, сразу: «Эй, профессор, вам хватит, вы нам нужны живым».

– О! – обрадовался Тони Куртейн. – Теперь я знаю, кем надо быть, чтобы сказать тебе «хватит», и не огрести по башке.

– Да ладно тебе. Когда я вообще в последний раз дрался? Точно ещё до того, как сгинул на Другой Стороне. И это тоже чудовищно. Говорю же, скучный я стал. А самый ужас в том, что мне это нравится. Я, слушай, как-то пугающе счастлив. И чем дальше, тем хуже. Запущенный случай. Меня, пожалуй, уже не спасти.

– Ну пропадёшь значит пропадом. Если что, я не против. Вот этим конкретным пропадом – на здоровьечко, пропадай.

– Стрёмно, знаешь, – честно сказал ему Эдо. – И странно. Я не жалуюсь, но и не хвастаюсь. Правду говорю, стрёмно мне. Живу, как будто иду по канату, по которому не умею ходить. Поэтому прежде, чем сделать очередной шаг, приходится своей волей, больше-то нечем, превращать канат как минимум в доску, а лучше – в твёрдую землю, а ещё лучше – в широкий пирс, такой длинный, что его конец сливается с горизонтом, А горизонт, как мы знаем из учебников, недостижим.

– Всё-таки хвастаешься, – заключил Тони Куртейн. – Точно тебе говорю, я эксперт.

– Ладно, будем считать, что хвастаюсь. Но тогда уж и жалуюсь! По секрету, только тебе. То есть, быть мной – это очуметь, как прекрасно. Но и трудно, хотя не могу сформулировать, в чём именно заключается труд. Вмещать в себя это странное стрёмное новое счастье? Осознавать его? Постоянно чувствовать, что оно есть? Усилием воли удерживать? И при этом не беспокоиться, что будет завтра, кем я проснусь, останется ли моё счастье при мне? Звучит не очень-то убедительно, это я сам понимаю. Но слушай, действительно сложно, как… ну, что ли, плавать учиться, или ездить верхом, или лазать по стенам. Тяжёлый физический труд. Смешно получается: вроде жил, как хотел и делал только то, что мне нравится, радости у меня всегда было много, даже на Другой Стороне, а быть счастливым я, оказывается, до сих пор не умел.

– Самое время выпить за то, чтобы счастье всегда оставалось твоей единственной проблемой, – усмехнулся Тони Куртейн. – Но я тебя знаю. Какие тосты! Я за всю жизнь столько не выпью, чтобы они помогли.



Эти его слова Эдо сразу же вспомнил, когда подскочил на рассвете, проспав всего два часа. Не от кошмара, как часто подскакивал раньше, а от мысли; на самом деле, больше, чем просто мысли, от тотального ясного знания, похожего на сильный удар: я дурак, сижу здесь, когда должен быть ТАМ. Это огромное мощное «ТАМ» не описывалось словами, не уточнялось названием и географическими координатами, но всё с ним было ясно и так.

Сопротивляться было бесполезно, это он понял сразу. Спорить можно с людьми и внешними обстоятельствами, а знание, зараза такая, пришло изнутри.

Вот тогда Эдо первым делом вспомнил про давешний несостоявшийся тост и подумал: «Тони как в воду глядел». А потом он подумал всё остальное сразу, неслаженным внутренним хором: у меня же два раза в неделю лекции, чёртов учебный год. Мне книгу сдавать в октябре. Через неделю большая осенняя выставка, я обещал им помочь с экспозицией; страшно представить, как они там понавешают без меня. Ладно, значит придётся всех подвести; ничего, я сильный, я справлюсь, стисну зубы и как миленький подведу. Поезда всего два раза в неделю, ближайший… да чёрт его знает, надо позвонить на вокзал.

И действительно позвонил, не откладывая, благо справочная работает круглосуточно. Выяснил, что ближайший поезд до Марбурга послезавтра, всё тот же, с двумя пересадками, иначе никак. Подумал без тени улыбки: ладно, значит пойду пешком. Босой и простоволосый, – добавил внутренний голос, ответственный за здоровый сарказм, и Эдо вслух рассмеялся, вообразив себя безумным паломником, в прострации бредущим по трассе. Друзья, кстати, совершенно не удивились бы: это же ты, у тебя всё через задницу, главное, не забудь зарядку для телефона и непромокаемый плащ-палатку возьми.

На самом деле, просто надо сообразить у кого одолжить машину, – сказал он себе. – В аренду мне её надолго без междугородних прав не дадут. Всё-таки лучше самому сесть за руль, чем добираться туда автостопом. Хотя… Чем, собственно, плох автостоп?

Он попробовал встать. Получалось не очень. С недосыпа и от волнения его мотало, как пьяного моряка, ещё не привыкшего передвигаться по суше. Пару раз вмазался в стену и рухнул – хорошо хоть обратно в постель, а не мимо. Сказал вслух:

– Так не пойдёт. Дорогие пророческие видения и внутренние голоса, мне сперва надо выспаться. Я сейчас не то что до Марбурга, а даже до кухни не доберусь. Давайте я посплю до полудня, проснусь, соберусь и поеду. Прямо сегодня. Честное слово, не стану больше тянуть. – И добавил на Старом Жреческом: – Архе Тэре Ахорум. Пожалуйста, а.

Это малоизвестное охранное заклинание по смыслу тождественно детской просьбе: «Возьми меня на ручки, Большая Судьба». Не дословно, конечно, но по сути ближе всего. Глагол «архе» переводится как «береги» и одновременно «люби меня», причём он уместен только с самыми близкими, чужим так не говорят. Сайрус объяснял, что если злоупотреблять этим заклинанием, оно быстро утратит действенность, ещё, чего доброго, дополнительно по шее дадут. Но если прибегать к нему изредка, только в крайней нужде, отлично сработает: и сил прибавит, и защитит. Считай, – веселился Сайрус, – Большая Судьба тебе купит мороженое, чтобы утешился и не ныл.

Эдо не планировал пользоваться этим заклинанием. Нет уж, – думал он, – спасибо, не надо, со своей жизнью буду справляться сам. Просто не мог представить, что однажды Большая Судьба пинками погонит его на край света с утра пораньше, не поинтересовавшись, когда он улёгся и сколько, в итоге, проспал.



Просьба отлично сработала. Он мгновенно расслабился и уснул. Проснулся, как заказывал, в полдень, да и то не сам, а от телефонного звона, который спросонок показался ему рёвом демонов ада; ну, сам виноват, надо было устанавливать более мелодичный звонок.

Звонили с неизвестного номера, но это как раз нормально: когда у тебя знакомых полгорода и в придачу толпа студентов, чего ещё ожидать.

Взял трубку, некоторое время слушал весёлый девичий голос. Все слова по отдельности были знакомые, но смысл от него ускользал. Наконец Эдо сдался, мысленно вычеркнул себя из списка интеллектуалов и попросил:

– Повторите всё ещё раз, пожалуйста. Я только проснулся. Не понимаю вообще ни черта.

– Мы решили выдать вам междугородние права, – повторила весёлая девица из Дорожной полиции. – В виде исключения, без дополнительных тестов. Но правда, не синие, как у всех, а зелёные. То есть, не дающие разрешения на соответствующую работу. Это, с одной стороны, делает их почти бесполезными, зато с другой, даже почётно: у Ханны-Лоры тоже такие права. Для неё когда-то и ввели эту категорию. Ей по работе иногда надо выезжать за город одной, без водителя. И нехорошо получалось: начальница Граничной полиции сама постоянно нарушает закон.

– Серьёзно? – На этом месте он заподозрил, что не проснулся, просто начался новый сон. – Ханна-Лора тоже не прошла ваши дурац… прекрасные тесты? И не имеет права работать дорожным строителем? И заниматься междугородними перевозками? Ну и дела.

– Не имеет! – радостно подтвердила его собеседница. – Ханна-Лора крутая; говорят, даже хаос ей подчиняется. Но экзамен она, как и вы, не сдала. Потому что наш тест рассчитан на нормальных людей. И выявляет способность игнорировать влияние хаоса, а не его подчинять.

– Ясно, – вздохнул Эдо.

Соврал, конечно. Ясно ему не было ни черта.

– Мы с некоторыми коллегами часто ходим на ваши лекции, – сказала девица из Дорожной полиции. – На одной из них, ещё летом, вы говорили, что лично для вас самое невозможное – получить междугородние права. И мы решили сделать вам подарок. Чтобы вы оказались в пространстве мифа, где ничего невозможного нет. На официальное согласование ушла куча времени, но теперь всё в порядке, ваши права готовы и ждут вас в центральном отделении на Вчерашней. Когда вы сможете их забрать?

– Через час нормально? – спросил Эдо. Но трезво оценив свои возможности, тут же исправился: – Нет, полтора.

– На самом деле, можно в любое время, когда вам удобно. Просто мои коллеги хотели прийти посмотреть, как вы обрадуетесь. Вы же рады? – внезапно засомневалась она.

– Я пока просто в шоке, – честно ответил Эдо. – Считайте, в обмороке лежу. Но всё будет в порядке, я сейчас выпью кофе, а по дороге в душ начну понемногу радоваться. С каждой минутой всё больше. К вам как раз уже в полном восторге приду. Возможно, буду истошно орать. Или рыдать, или душить всех в объятиях, или наоборот, делать вид, будто ничего особенного не случилось. Я просто не знаю. У меня нет такого опыта. Я ещё ни разу в жизни не получал междугородние права.

Положив телефон, ещё долго сидел в кровати, взявшись за голову. Думал: мамочки, так не бывает. Думал: ну и дела. Думал: хренассе мороженое мне купила Большая Судьба.

* * *

– У меня две новости, – сказал Эдо. – Обе хорошие, но по-разному. Первая: мне выдали междугородние права.

– Чего?! – переспросил Тони Куртейн, оторвавшись от прозрачного чайника, где бултыхался нелепый огромный цветок, который почему-то считается разновидностью чая среди гурманов и знатоков.

– Права, – повторил Эдо. – Междугородние.

– Ты сдал экзамен?!

– Естественно нет. Поэтому права зелёного цвета. Специальные, только для частных междугородних поездок, без разрешения на работу. Для повелителей хаоса с ограниченными возможностями, вроде нас с Ханной-Лорой. Нет, я не спятил. И не шучу. Сам в шоке. Главное, я же ни у кого ни о чём таком не просил. Вообще не знал, что так можно. А сегодня вдруг позвонили из Дорожной полиции, сказали, что решили подарить мне права.

– Чокнуться можно, – вздохнул Тони Куртейн. – Права зелёного цвета с ограниченными возможностями! Впервые слышу. Так не бывает вообще.

– Мои слова, – кивнул Эдо. – У меня натурально пластинка заела, стоял там и повторял: «Так не бывает, так не бывает!» Девчонки из Дорожной полиции были счастливы. Удался сюрприз.

– Они настолько твои фанатки?

– Получается, что настолько. Вот так всю жизнь мечтаешь о славе, а потом на практике выясняешь, что совершенно к ней не готов. Просто как-то не ожидаешь атаки поклонниц, когда не стал ни певцом, ни актёром, а всего лишь читаешь умеренно популярные лекции об искусстве Другой Стороны. Но какие девчонки крутые! Серьёзно. Понимают меня лучше, чем я сам себя. Я на одной из лекций прогнал, что мы оказываемся в пространстве мифа, когда происходит нечто невозможное лично для нас, и для смеху, чтобы разрядить обстановку, добавил, что я сам окажусь в пространстве мифа, когда получу междугородние водительские права. Девчонки из Дорожной полиции подумали и решили подарить мне моё невозможное. Официально, по закону оформили, благо действительно был уже прецедент. И подарили. Я своё невозможное только что, буквально три часа назад положил в карман. По-моему, эти права – талисман страшной силы. Ну, по идее, должны работать, как талисман.

– Чокнуться можно, – повторил Тони Куртейн. И спросил: – Хочешь чаю? Скорей всего, очень горького. Перестоял.



Чай из цветка и правда был горький, но не слишком, а в меру. И слегка сладковатый, как ключевая вода.

– А вторая новость какая? – спросил Тони Куртейн. – Только не говори, что тебе прямо в центре города на голову сел орёл, и тебя объявили царём, как во времена Четвёртой империи, когда правителей выбирали гаданием. Не то чтобы я был против внезапного возрождения монархии, просто работа собачья, поверь историку. И на месте всё время сидеть придётся. Точно не для тебя.

– Не было никакого орла, – утешил его Эдо. – И монархия, вроде, не возрождается, хотя тут я не на сто процентов уверен, газет давно не читал. Вторая новость заключается в том, что права мне выдали своевременно. С ними можно взять машину в долгосрочную аренду. И я уже взял «Хокнесс» предпоследней модели. На месяц. Такие дела.

– На месяц, – повторил Тони Куртейн. – «Хокнесс», говоришь? Ну всё с тобой ясно. Поедешь искать неприятности. Чтобы скучным быть перестать.

– Да ну их, – помотал головой Эдо. – Не надо мне никаких неприятностей. Не хочу. Просто неторопливо, с присущей мне осторожностью съезжу на Чёрный Север. И максимум через месяц ещё более осторожно, не превышая скорость, вернусь.

– Смешно, – мрачно кивнул Тони Куртейн.

– По-моему, тоже. Но мне сейчас приключений даром не надо. Вот честно. И без них отличная жизнь. Просто среди ночи проснулся от ощущения, что если немедленно туда не поеду, взорвусь. А взрываться мне хочется даже меньше, чем приключений. Поэтому чай сейчас допью и поеду.

– На ночь глядя?

– Ну, во-первых, не то чтобы глядя. До ночи ещё далеко. Во-вторых, я уже в Камионе гостиницу забронировал, не улягусь спать на обочине. И не усну за рулём. А в-третьих, если бы не эти чудотворные права, пришлось бы мне клянчить машину у Зорана. Или вообще ехать стопом, как в студенческие времена.

– А почему не на поезде? Так же проще всего.

– Потому что ближайший поезд аж послезавтра. А до послезавтра я точно взорвусь.

– Ясно, – кивнул Тони Куртейн. И помолчав, спросил: – Это тебя, что ли, так сильно на Чёрный Север зовут?

– Вот именно. Сам дурак, надо было в июне туда доехать… Или не надо? Может, тогда было рано, а сейчас в самый раз? Если быть фаталистом, очень логичная логика. А кем ещё мне, скажи на милость, быть?

– Отпускать тебя одного за рулём мне совершенно не хочется, – признался Тони Куртейн. – Но как фаталист фаталисту скажу тебе честно: что тебе права сегодня внезапно выдали, это конечно внятный и очень хороший знак.

– И я так думаю. Поэтому еду. Хотя водить, сам знаешь, не особо люблю. С другой стороны, сколько там ехать. Чуть больше тысячи километров. Вдвое ближе, чем до Элливаля. Не о чем говорить.

– Возьми зарядку для телефона. И сам телефон не продолбай по дороге, – вздохнул Тони Куртейн. – Ай, всё равно продолбаешь, я тебя знаю. Ну, хоть с заправок тогда звони.

– Не продолбаю, – пообещал Эдо. – И вообще всё будет в порядке. Даже не потому, что я так решил; я в курсе, что любовь к жизни редко коррелирует с её продолжительностью. Просто мне кажется, что у судьбы на меня другие планы. Скорей припахать, чем затейливо укокошить. Может, раньше было иначе, но теперь изменилось. Кто в здравом уме станет гробить того, в кого так много вложил?

– Кто ж тебе такую глупость сказал, что у судьбы ум здравый. Тем более, у твоей, – невесело усмехнулся Тони Куртейн. И помолчав, добавил: – Но твоя теория мне всё равно нравится. Пусть ты окажешься прав.

– Да окажусь, конечно. Чтобы я – и вдруг оказался неправ?! Но если что, у меня ещё дополнительный туз в рукаве.

– Что за туз?

– Не поверишь, ты сам. Сайрус однажды мне объяснил, что в начале любого опасного дела следует строить мосты между сегодняшним днём и тем вариантом будущего, в котором ты остаёшься живым. Способов много, но одним из самых надёжных считаются могущественные друзья, которые тебя очень ждут. Сайрус, кстати, уверен, что мне так фантастически повезло в Элливале, потому что я твёрдо пообещал вернуться – не кому-то, а аж самому смотрителю Маяка. И сейчас тебе обещаю: нормально всё будет. Куда я денусь, вернусь.

– Вот эта идея мне нравится. Уж очень шикарный в её основе лежит комплимент.

– Да ну, какой комплимент. Просто констатация факта. Не был бы ты крут, Маяк бы так у тебя не сиял. А то сам не знаешь, как это работает…

– Естественно я не знаю. И никто не знает. Наш Маяк – дело тёмное. Как из вдохновенной догадки однажды родился, так с тех пор непознанным и стоит.

– Ну так на силе неосознанного стремления смотрителя встретиться со своим двойником. Или осознанного, неважно. Факт, что когда сила смотрителя достаточно велика, Маяк горит. Фишка в том, что этим светом смотритель как бы бессознательно приманивает с Другой Стороны своего двойника, а остальные просто за компанию пользуются возможностью вернуться домой на Маяк…

– Ничего себе теория, – присвистнул Тони Куртейн. – Ничего подобного в жизни не слышал. Ты где это вычитал? Или придумал сам?

– Да куда мне такое придумать. Но я не вычитал. Сайрус так говорит. Но, кстати, почему Маяк продолжает светиться, когда вы с Тони встречаетесь, он пока что не разобрался. Говорит, может вы оба кого-то другого приманиваете. Или что-то. Например, само невозможное. Это тема, по-моему – невозможное приманить.

– Чокнусь я с тобой.

– Дело хорошее. Главное, без меня не чокнись. Мне будет очень обидно. С самого детства дружили, а в итоге, не я, а кто-то другой свёл тебя с ума.

– Можешь не беспокоиться, – заверил его Тони Куртейн. – На этот танец ты у меня в бальной книжечке записан под номером один.

– Где?!

– В бальной книжечке. В такие на балах партнёров по танцам записывали, чтобы не перепутать, какой танец когда и с кем.

– Ты серьёзно? Или на ходу сочиняешь?

– Совершенно серьёзно. Книжек читать надо больше! Были такие когда-то и у нас, и на Другой Стороне.

Я, Нёхиси

сентябрь 2020 года

Нёхиси появляется передо мной не как обычно из ниоткуда, а просто вылезает из дырки в заборе – красиво жить, как известно, не запретишь.

– Держи! – говорит он, и прежде, чем я успеваю опомниться, у меня уже полные руки мелкого чёрного винограда. И во рту тоже целая гроздь.

Виноград такой душистый и сладкий, словно под южным солнцем созрел. Он всегда у нас рос, но на моей памяти в прежние годы даже после очень жаркого лета был гораздо кислей.

– Ты, что ли, – спрашиваю, – спёр в чужом саду виноград?

– Ну да, – подтверждает страшно довольный Нёхиси. – Кто-то должен был о нём позаботиться. Бедняга уже местами в изюм превращается, а его только птицы едят. При том, что есть его человеком гораздо вкуснее, чем птицей, я попробовал и так, и так.

– Я бы, – говорю, – обнял тебя сейчас за такое асоциальное поведение, да руки заняты. В руках твоя воровская добыча. Так что ходи, как наказанный, без объятий, сам виноват.

– Ты лопай давай, – ухмыляется Нёхиси. – Сначала дело, разговоры потом.



Мы идём по ночному осеннему городу, уплетаем ворованный виноград, и сейчас совершенно не имеет значения, кто мы – два человека, или два существа неизвестной природы, или не два, или не существа. Мы – глагол, ответ на вопрос «что делает?» – а не «кто?» Сбылись, есть, идём и смеёмся, дышим, слушаем, смотрим, как реальность меняется, отразившись в наших глазах. Каждый наш шаг по этой земле невозможен, тем не менее, мы существуем – такова актуальная, сиюминутная, но и вечная правда про нас.

В этот момент я настолько в согласии с миром, и мир так явственно этому рад, что у меня от счастья в глазах темнеет – такой особенной тьмой, которая ярче любого света. Короче, эффект примерно, как от нашей настойки на Бездне, только сильнее в тысячу раз. Столько счастья, пожалуй, даже в целый мир не вместилось бы, но меня особо никто не спрашивает: поздно, прокомпостировали, случилось – давай, вмещай.



– Обрати внимание на заборы, – вдруг говорит мне Нёхиси.

– А что с ними не так? – спрашиваю, кое-как вынырнув на поверхность бескрайнего тёмного моря, которым сам только что чуть не стал; то есть, стал, но всё-таки не настолько, чтобы мостовые, дома и деревья оказались на дне, под водой. Что, будем честны, только к лучшему. Я совсем не уверен, что наш город хотел бы навсегда превратиться в подводное царство, а его интересы превыше всего. Мы же здесь, а не в каком-нибудь райском саду на дальнем краю Вселенной, куда, по идее, давно могли бы завеяться, гуляем именно ради него.

– Сам не видишь? По-моему, ты винограда объелся, – смеётся Нёхиси. – Не понимаю, зачем люди из него вино делают, и так эффект будь здоров.

– Да потому что они, бедолаги, с тобой по ночам не гуляют, – мычу я с набитым ртом. – Тут нужно комплексное воздействие. Виноград без ночной темноты и всемогущего друга – совершенно не то.

Нёхиси отпрыгивает от меня метров на десять и спрашивает:

– Так легче? Давай, трезвей! И внимательно посмотри на заборы. В каждом теперь есть дырка! Причём довольно большая, чтобы взрослый человек легко мог пролезть. Все заборы дырявые, без исключения, я специально всю дорогу смотрел. Это же твоя идея? Я угадал?

– Слушай, – вспоминаю, – ну точно же! Я в детстве мечтал, чтобы приняли специальный закон про дырки в заборах. Если уж кто-то зачем-то забор построил, обязан сразу в нём проделать дыру. Потому что в городе не должно быть закрытых дворов, это просто нечестно. Человек имеет право ходить везде. А лазать через заборы не все умеют. Женщинам, например, в юбках трудно. И старикам. И тем, у кого от высоты голова кружится – ещё, чего доброго, упадут. Какой я, оказывается, был умный! Как есть вундеркинд. Совершенно об этом забыл, а то давно подбил бы тебя что-то такое устроить. Но, получается, теперь уже и не надо? Всё случилось само?

– Считай, что само, – подтверждает Нёхиси. – В городе много чего как бы само появилось с тех пор, как твой хаос повадился здесь гулять и дурить ему голову. Улицы, освещённые факелами, как на вашей изнанке; зеркальные подворотни, где теряешь чувство опоры, словно летишь; бар, где курят внутри, и никто не скандалит; ящики для пожертвований с табличками: «Складывайте сюда свои забытые сны». И надувные плоты с духовыми оркестрами, иногда плывущие по реке, и танцы на крышах, и внезапные ярмарки среди ночи на площадях. И пустыри, засаженные пальмами, и апельсины на тополях.

– Но, кстати, апельсины с деревьев исчезали мгновенно. Максимум висели полдня. Да и всё остальное тоже не задерживалось надолго. Было, и раз – прошло. С другой стороны, наваждения есть наваждения. Странно было бы требовать от них постоянства. Хотя апельсинов и курящего бара до сих пор страшно жаль!

– Зато пляж продержался всё лето, – напоминает Нёхиси. – Шикарный был у нас пляж! Стал настолько реальным, что теперь все уверены, будто его построила мэрия. Скандалы вокруг него бушевали нешуточные, одни требовали немедленно убрать безобразие, другие стали его защищать. Неплохая карьера для наваждения. Всем пример!

– Так вроде бы пляж на Лукишках действительно построила мэрия, – неуверенно говорю я. – Они молодцы, конечно. От людей, да ещё и чиновников я такого безумства совершенно не ожидал.

– Да, пляж построила мэрия. Теперь это так. Подтверждено горой документов, свидетельств и счетов за доставку песка. Но началось всё с того, что однажды ночью на центральном проспекте внезапно сам собой появился невозможный, нелепый, прекрасный пляж. И так хорошо вписался в реальность, а главное, так ей понравился, что реальность сама себе убедительно объяснила, откуда он взялся. И за компанию людям, её населяющим. Ну и всем остальным.

– Надо же. И меня, получается, провела! Я же был совершенно уверен, что хаос хаосом, чудеса чудесами, но пляж на Лукишках – дело человеческих рук.

– Тебя провести легче лёгкого, – смеётся Нёхиси. – Потому что удивляться и восхищаться ты любишь больше, чем внимательно наблюдать. Но так даже лучше. В смысле, удовольствия больше. Не уродись я всеведущим, сам обязательно стал бы таким.

– Это да, – подтверждаю. – Хлебом меня не корми, дай лишний раз удивиться. А лучше – сразу офонареть. Ну, сегодня точно всё получилось. Лихо оказался закручен этот пляжный сюжет!

– Да не то чтобы лихо. Штатная ситуация. Здесь у вас положено так. Чудо может длиться в человеческом мире, если договорится с реальностью, как та будет себе его объяснять. Или другой вариант: если чудо будет показываться только изредка, избранным, или случайным счастливчикам и останется тайной для всех остальных. Лично мне оба варианта нравятся, оба в равной степени нелепы и хороши. Но есть ещё один способ. В этом мире он очень редко работает. Но нам вполне может и повезти.

– Что за способ?

– Когда чудо постепенно изменяет реальность до состояния, в котором оно начинает считаться нормой. И объяснять уже никому ничего не надо, просто теперь здесь – так.

Седьмое море

Цвета зелёного водопада, цвета зеленого парашюта, холодного зеленого цвета, цвета ночи в лесу

Эдо

октябрь 2020 года

Это был какой-то, прости господи, альтернативный суперрекорд. До Марбурга он добирался почти неделю; впрочем, без вмешательства мистики междугородних трасс, а исключительно по велению сердца. Потому что мог.

Стоило выехать из города, как властный зов Чёрного Севера, сотрясавший внутреннее пространство, ослаб до деликатного шёпота, по ощущению до смешного похожего на «кис-кис-кис». Так приманивают, чтобы угостить и, если дастся, погладить недоверчивого дворового кота. Приятная роль! Эдо вжился в неё мгновенно и, что называется, охамел. Потому что Чёрный Север Чёрным Севером, мистика мистикой, Большая Судьба Большой Судьбой, даже соблазнительный шёпот хаоса легче легкого игнорировать, когда не просто так едешь по трассе, а как бы летишь к неведомой, но желанной цели выпущенной стрелой, но пролететь со свистом мимо множества городов, один прекрасней другого, не погуляв там как следует – это был бы уже не он.



До Камиона добрался быстро, как и рассчитывал – примерно за час до полуночи уже был в гостинице; сна, естественно, ни в одном глазу. Решил: поужинаю, пару часов погуляю, а потом сразу лягу спать, чтобы стартовать до полудня. В тот момент Эдо искренне верил, что именно так и поступит. Но предсказуемо вернулся в гостиницу, когда уже начало светать. Спал потом почти до обеда; проснувшись, посмотрел на часы и даже обрадовался: чем выезжать так поздно, лучше задержаться ещё на день. Был, конечно, готов к тому, что в любой момент придётся всё бросить, сесть за руль и гнать без остановок до самого Марбурга, оглашая междугороднюю трассу виноватыми воплями: «Да еду я, еду уже!» Но не пришлось.

В Видене он, окончательно обнаглев, гулял почти целых три дня, отомстив судьбе таким причудливым образом за то что в марте на Другой Стороне остался без Вены. Хоть так да закрыл гештальт. Правда, Хундертвассера в Видене нету, да и с немецкими экспрессионистами там, прямо скажем, не всё в порядке, зато сам город хорош несказанно, даже круче, чем ему показалось в юности, когда приезжал сюда на каникулах, а ведь был тогда восторженным дураком. Впрочем, – смеялся Эдо, – и восторженности, и дурости у меня с тех пор только прибавилось. Правильно, выходит, живу!



То же самое, слово в слово, он думал и гуляя по Грацу, куда специально свернул, потому что помнил, как когда-то – два бесконечных, немыслимых года назад – ехал по Другой Стороне поездами и электричками, но тем же маршрутом: в Марибор через Вену и Грац. И теперь ему – нет, не мучительно, а сладко и звонко – хотелось то ли развязать этот узел на изнанке реальности, то ли ещё крепче его завязать; ясно, что на самом деле и то, и другое, и ещё что-то совсем уже по ту сторону понимания. Всегда есть что-то ещё.

Весь вечер и половину ночи он сомнамбулически кружил по улицам Граца, почти ничего не видя, кроме сияющих линий мира, беззвучно бормоча: в городе Граце живут музыканты, ходят по улицам со строгими лицами, носят дудки в разноцветных чехлах, – и музыканты немедленно появлялись, выворачивали навстречу из-за угла, и смуглые люди с голубиными перьями в волосах предложили ему солёных орешков, и даже толстяк в белоснежных спортивных туфлях вышел из ближайшего дома и стоял у подъезда с растерянным видом, явно не понимая, зачем его на ночь глядя на улицу понесло. Ну конечно, – говорил себе Эдо, – в городе Граце живут толстые люди, они носят белые кеды, всё нынче зачем-то сбывается по слову моему.

Спал прямо в машине, припарковав её на тихой окраине Граца, потому что поленился искать гостиницу, ну и чтобы с утра не возникло соблазна задержаться ещё на денёк. Не то чтобы зов Чёрного Севера не давал ему жизни, просто Эдо с удивлением обнаружил, что совесть у него всё-таки есть. И ей, совести, вдруг начало казаться, что он чересчур уж расслабился. Пора, дорогой, пора.



От Граца до Марбурга ехать всего ничего, час по трассе, причём с остановкой на кофе. Но именно на этом участке пути пролегала граница между Чёрным Севером и всем остальным миром, между неестественным в здешних широтах холодом и привычным мягким осенним теплом. Эдо несколько раз здесь бывал, он всегда, во всех своих жизнях любил путешествовать, и до того, как сгинул на Другой Стороне, довольно много успел. Хорошо помнил Марбург и Лайбах, Аграм и Гёсси, и короткую туристическую экскурсию в Кровавые Горы, где между человеческими поселениями нет территорий хаоса, просто горы, поросшие лесом, и всё; тогда это, конечно, казалось самым удивительным, теперь-то, после стольких лет на Другой Стороне смешно. Чего он не помнил, так это границу холода – как она вообще выглядит? Едешь, едешь, и что? Сразу внезапно льды и сугробы? Да ну нет, вроде не было так.

И теперь сразу понял, почему не мог вспомнить. Не о чем было ему вспоминать. Потому что граница холода пролегает скорее в сознании, чем в физическом мире. Едешь, следишь за дорогой, и вдруг осознаёшь, что дрожишь всем телом, пальцы едва сгибаются, и почти не чувствуешь ног. Включаешь печку в машине, но это не особенно помогает: ты на Чёрном Севере, детка, здесь всем положено мёрзнуть, и ты будешь, как миленький, даже если костёр за пазухой разведёшь.

* * *

Кроме холода, то ли с непривычки пробирающего до самых костей, то ли всё-таки действительно внутреннего, ощущаемого субъективно, но не властного, например, над растениями – здесь росли теплолюбивые платаны, повторно зацветали акации, и всюду на стенах синел виноград – в Марбурге ничего необычного не было. Ну, то есть, ясно, что необычным тут было примерно всё, как в любом незнакомом городе. Но из ряда вон выходящего – ничего. В смысле, ритуальные костры на площадях не горели, стены не были исписаны проклятиями на старом жреческом, никто не выкрикивал во тьме древние заклинания, и в полутёмных кофейнях сидели не какие-нибудь лучезарные стоглазые ведьмы, а обычные люди, разве что непривычно смуглые, с чёткими, как графические рисунки лицами, распространённый на Чёрном Севере тип.

У него не было внятного плана дальнейших действий; невнятного, впрочем, не было тоже. Какой может быть план. Когда приезжаешь на Чёрный Север не просто из любопытства, вообще не по собственной воле, а потому что позвали – ПОЗВАЛИ, ПОЗВАЛИ! – естественно, ожидаешь, что тебя встретят, или подбросят записку, или хотя бы приснятся, скажут адрес, куда приходить, карабкаться, закапываться и нырять.

А пока не встречали, не снились, писем не слали, даже не звучали смутными голосами в привычной уже к такому обращению голове, Эдо считал себя вправе как следует оторваться. Ну, то есть, гулять по улицам Марбурга, пока ноги держат, а когда уже больше не держат, оседать в кабаке.

Провёл там девять прекрасных дней, счастливых и бестолковых, заполненных хаотическими перемещениями по городу Марбургу и больше ничем. Холодно было всё время, даже в натопленном гостиничном номере, но Эдо как-то быстро, легко привык. Глядя на почти нарочито расслабленных местных, научился быть как они. Для этого только и надо – перестать сопротивляться холоду, согласиться с ним, впустить его в себя. Тогда оказывается, что холод – не враг, а помощник, он удивительным образом притупляет одни чувства и обостряет другие, создаёт постоянное напряжение между полным покоем и предельным возбуждением; короче, словами толком не объяснишь, но это похоже на постоянный внутренний танец, причём, по ощущению, отбиваешь какую-то бешеную чечётку под тягучий медленный менуэт.

Незаметно оброс кучей новых знакомств; не то чтобы он к ним стремился, само получалось: зашёл куда-то с мороза, выпил рюмку местной сливовой водки, и ну говорить – с барменом, женщинами у стойки, стариками за соседним столом, и вот тебя уже угощают, тащат куда-нибудь в гости, или предлагают провести на концерт. Один из новых приятелей оказался ректором местного гуманитарного университета и так настойчиво его вербовал, что Эдо по старой привычке хвататься за любую предложенную работу, чуть было не согласился, буквально в последний момент опомнился: я же не за этим приехал! У меня уже есть работа, дома студенты ждут. Вот было бы смеху, если бы в экстатическом анабиозе подписал рабочий контракт.

* * *

Он бы ещё долго так жил в Марбурге в своё удовольствие, если бы не чёртов Сайрус. Ну или не чёртов; ясно же, что с Сайрусом ему повезло. Лучший в мире почти вымышленный попутчик, всем неизменно довольный, даже царящим в Марбурге холодом. То есть, в первую очередь им. Шапку надень, счастливчик! – смеялся Сайрус. – Хотел бы я вместе с тобой замёрзнуть! Впрочем, ладно, я по твоей милости уже и так почти взаправду замёрз.

Но на десятый день Сайрус внезапно разбушевался: эй, погоди, а когда будут тайны? Ты же на Чёрный Север за тайнами ехал, а не болтаться по улицам и лясы за рюмкой точить. Сколько можно сидеть на месте? Видишь, в этом городе нет никаких жрецов! С чего ты вообще взял, что они здесь живут? Это же Чёрный Север! Здесь всё самое интересное происходит не в городах. Ну откуда я знаю, где? В горах, наверное. В этих их страшных не-хаотических тёмных лесах. Был бы я здешним жрецом, там бы и окопался, точно тебе говорю. Давай, поехали дальше! Пусть уже хоть какие-то тайны откроются – тебе, и за компанию мне.

Очень странно себя ощущаешь, когда сидишь в кофейне за завтраком, как нормальный беспечный турист, а у тебя в организме скандалит так называемый мёртвый, на всю голову двинутый жрец. Причём твои разумные мысленные ответы ему до лампочки, внимательно слушать не так интересно, как самому говорить. Самое сложное тут – не начать прилюдно с ним вслух препираться. Хотя можно и вслух, но только сперва для маскировки достав телефон из кармана и с умным видом прижав его к уху. В этом смысле, беспредельно полезная вещь – телефон.

– Что, по-твоему, я должен делать? – говорил в трубку Эдо и практически видел перед собой Сайруса, весёлого, злющего, совершенно живого, в белоснежном пальто. – Меня позвали, я тут же всё бросил, приехал, но никто меня тут почему-то не встретил – ни с оркестром, ни без. Так почему бы, если уж всё так отлично… неудачно сложилось, не погулять по Марбургу, который офигеть как хорош? Ладно, согласен, Марбург – только один из двенадцати больших городов Чёрного Севера, а есть ещё несколько десятков помельче и без счёта посёлков и хуторов. Все и за год не объедешь… Всё, не ори, ты прав. Действительно, почему не попробовать. Не самый плохой будет год.

Собрался мгновенно, то есть, просто стащил в машину охапку одежды и одеял, которые в первые дни скупал истерически, как будто чем больше денег потратишь на тёплые вещи, тем быстрее согреешься; потом понял, что это так не работает, и перестал. Сменил ботинки на короткие валенки: выглядят крайне нелепо, но только в них здесь и можно нормально водить, ступни не коченеют. Купил в ближайшей лавке воду, изюм, шоколад, орехи, твёрдый копчёный сыр. И поехал, не глядя на карту, потому что плана у него по-прежнему не было, только счастливое предвкушение долгой дороги и жгучее любопытство: куда, в итоге, меня судьба приведёт?



Мотался примерно неделю, забирая всё дальше на юго-восток, в самое сердце Чёрного Севера, где нет больших городов, только крошечные селения на обочинах узких горных дорог. К счастью, автозаправки находились даже в глуши, ему всегда удавалось вовремя заполнить бак, зарядить телефон, выпить горячего кофе, сладкого чёрного густого вина из местного винограда и переночевать на кушетке в подсобке – по сравнению с задним сидением автомобиля, невиданный, граничащий с развратом комфорт. Этим – то есть, наличием автозаправок в совершенно безлюдных местах – хвалёная мистика Чёрного Севера и ограничивалась. Но Эдо вполне устраивал такой расклад.

Сайрус натурально в голос орал от восторга: «Это куда же тебя занесло!» Его присутствие теперь ощущалось почти постоянно и так остро, словно Сайрус и правда ехал на заднем сидении, вертелся, подпрыгивал, как дошкольник и постоянно по пояс высовывался в окно. Эй, – смеялся Эдо, – а как же твои дела? Ты что, всё забросил? – и Сайрус неизменно отвечал: ну естественно! Что я, совсем дурак, упускать удовольствие ради каких-то абсурдных мертвецких дел? Смотреть, как ты бестолково мечешься по Чёрному Северу, гораздо интересней, чем любые чужие сны.



Эдо уже приготовился звонить в прокатную контору и продлевать аренду автомобиля. Когда уезжал, казалось, что месяц – огромный срок, а теперь уже ясно, что месяца мало. Всем остальным заинтересованным лицам эту неприятную новость должен был, по его замыслу, сообщить Тони Куртейн, о чьём крутом нраве в городе до сих пор ходят легенды, то есть, за дурные вести его, скорее всего, даже в университете не поколотят, а только горько вздохнут.

На самом деле Эдо очень не любил подводить и опаздывать, но не ехать же обратно домой, так и не выяснив, зачем его сюда звали. Или на самом деле не звали? Мало ли что среди ночи подкинулся, как укушенный. Вдруг это был не зов Чёрного Севера, а просто порождённый тревожным подсознанием сон?

Не то чтобы он всерьёз сомневался, просто вполне допускал такую возможность. И другую: что он слишком неторопливо ехал, поэтому северные колдуны осерчали и передумали с ним говорить. И третью: что они всё это время зовут, а он их не слышит. Просто на каких-то других волнах внутренний приёмник работает – ну, например.

В любом случае, он ни о чём не жалел. Отличная получилась поездка, чем бы она ни закончилась. Даже если ничем.

* * *

Вечером восьмого дня, сразу после заката, в такое время, когда начинаешь задаваться вопросом, удастся ли сегодня найти условно нормальный ночлег, Эдо увидел на обочине указатель с надписью «Haj-Nehaj 7 km», рассмеялся – ну и название[21]! – и, не раздумывая, свернул. Ехал, гадая, город так удивительно называется, село, или, к примеру, отель для любителей леденящего одиночества, принимающий в среднем одного гостя в пятнадцать лет.

Дорога была грунтовая; впрочем, в неплохом состоянии, видно, что за ней следят. Шесть километров проехал мгновенно, а потом машина заглохла. Эдо сперва решил, что-то сломалось; неприятно, но ничего страшного. Знаний и навыков, необходимых для ремонта автомобиля, у него не было, но приборы обычно сами оживали в его руках. Однако внимательно посмотрев на датчики, обнаружил, что просто закончилось топливо. И вот этого быть никак не могло: он ночевал на заправке и перед отъездом залил полный бак – запас дня на два, как минимум. К тому же, на последних литрах всегда включается специальная сигнальная лампочка, истерит, мигает, страшно действует на нервы, такой концерт он пропустить точно не мог.

Всё ясно, – мрачно резюмировал Эдо. – Это у нас, значит, мистика началась. Так себе, прямо скажем, мистика, но и на том спасибо. Уж какая смогла. Договорились, войду в Хай-Нехай пешком и с канистрой. И замотанный в одеяло, – добавил он, открыв дверь машины и осознав, что курткой в такую холодрыгу не обойдёшься. И шапка ему не поможет. И капюшон.

Ладно, что теперь делать. Взял канистру, завернулся в одеяло, как в кокон, и пошёл.



Шёл долго, по ощущениям, какую-то чёртову вечность, но и по часам получалось сорок с чем-то минут – многовато для одного километра; впрочем, об условности расстояний в горах Чёрного Севера он после этой безумной недели мог бы диссертацию написать. Никакого намёка на город, посёлок, деревню, да хоть одинокий хутор впереди по-прежнему не было. Не будь здесь настолько холодно, Эдо, пожалуй, мог бы даже обрадоваться приключению. Но на таком морозе ему от перспективы вечно брести по этой грунтовой дороге становилось нехорошо.

– Так, стоп, – сказал он вслух голосом Сайруса. И действительно остановился, спорить не стал.

По-моему, это просто ловушка, защита от незванных гостей, – продолжил Сайрус, на этот раз ограничившись скромной ролью голоса в голове. – Если бы я весь целиком тут присутствовал, определил бы точней, а наугад легко ошибиться. Но я о чём-то похожем слышал; кажется, даже читал: как дорога становится бесконечной, чтобы чужие никогда не добрались до хутора, или села. Раньше на Чёрном Севере так многие делали, разбойные были края. А в наше время, вроде, уже и не надо. Но в глухомани, куда ты забрался, всегда есть шанс напороться на любителей старины.

– Обидно, – откликнулся Эдо, поплотнее кутаясь в одеяло. – Не все старинные обычаи одинаково интересны и хороши! А ты случайно не читал и не слышал, что следует делать, чтобы выбраться из ловушки, если ты не разбойник, а совершенно безопасный для местных турист?

Не читал и не слышал, – отрезал Сайрус. И надолго умолк.

Но Эдо только обрадовался. Он уже давно понял: если Сайрус заливается оптимистическим соловьём и обещает, как сейчас всё легко и отлично получится, имеет смысл написать завещание – на всякий случай, не повредит. Зато когда Сайрус торжественно объявляет, что наступил последний скорбный трындец, это значит, что твоя проблема – вообще не проблема, потому что решение есть и очевидно всем, кроме тебя, балбеса, двойка, давай дневник. Всё-таки самые жуткие типы на свете – мёртвые бывшие педагоги. Профдеформация называется, страшная вещь.

Я ничего не знаю про эту ловушку, – Сайрусу наконец надоело тянуть драматическую паузу, и он снова заговорил. – Даже не уверен, что она вообще ловушка, может просто расстояние на дорожном указателе было написано наугад. Зато я знаю метод, который работает почти со всеми простыми ловушками. Если попался в такую, надо начинать вести себя странно. Эксцентрично. Придурковато. Как нормальные люди обычно себя не ведут. Можно, к примеру, пойти дальше на четвереньках. Или, скажем, спиной вперёд. Или прыжками, или вприпляску. Да всё равно как.

– Вприпляску – именно то, что надо, – решил Эдо. – Не догоню, так согреюсь, в буквальном смысле причём. Жалко, плеер остался в машине… ай нет, погоди, не остался! Был уверен, что в бардачок его выложил, а он в нагрудном кармане. Ну всё, живём.



Развеселился он даже прежде, чем начал плясать, потому что не питал особых иллюзий насчёт своих хореографических достижений: неоднократно видел эти самые достижения в зеркальных стёклах витрин, когда возвращался поздно ночью домой по совершенно безлюдному городу и пользуясь тем, что стесняться некого, развлекался как мог. Так что вполне представлял, как выглядит в его исполнении всякий изнутри ощущаемый ловким и элегантным прыжок. Шёл, плясал под «Рамштайн» – очень кстати сейчас оказалась традиция слушать дома музыку Другой Стороны – и смеялся в голос: извините, граждане северные жрецы, духи гор и остальные невидимые свидетели, других дионисийских мистерий у меня для вас нет!

Буквально за несколько минут так согрелся, что снял одеяло. Чуть было на радостях не выбросил его на дорогу, как ненужную, лишнюю тяжесть, большой был соблазн; он, собственно, даже бросил, но почти сразу опомнился, вернулся, поднял. И танцуя, победительно им размахивал, как огромным клетчатым флагом неизвестной, но явно всех вокруг завоевавшей страны.

«Рамштайн» тем временем сменился Бреговичем, и стало ещё смешней, потому что у Чёрного Севера на Другой Стороне Балканы, это известно всем. И Брегович в кромешной ледяной темноте, на сельской дороге, заколдованной от разбойников, которых здесь давным-давно нет, был настолько грубо, бесстыдно, вопиюще уместен, что происходящее окончательно перестало притворяться реальностью и превратилось в безумное, явно любительское кино. В чёрную, мать её, комедию, – веселился Эдо. – В очень чёрную! Но комедию всё равно.

Он шёл, подпрыгивал и кружился, размахивал клетчатым одеялом, смеялся, время от времени фальшиво, без слов, которых не знал, подпевал, от чего становилось ещё смешнее, особенно Сайрусу, который одобрительно комментировал, валяясь на пляже для мёртвых в далёком зачарованном Элливале: спасибо, любовь моей жизни, уж порадовал, так порадовал, вот это, я понимаю, настоящий трэш и угар!

Эдо, Кира