Именно что на слабо, или Самая публикуемая единица моего творческого наследия
Предпоследний шаг получился нечеловечески слаженным и бессмысленно шикарным. Оценить слаженность было некому. Но красота выше смысла, поэтому: делай шесть.
Раз. Вице-президент Shell Venture Overseas Блис, не обращая внимания на переводчика, прокричал на ухо совсем помрачневшему вице-губернатору Воробьеву:
– Это не замораживание проекта! Даже не свертывание! Просто временная диверсификация – кризис, сами понимаете! Но в любом случае, начнем мы добычу, не начнем – все равно регион будет получать сто процентов поступлений, прописанных в соглашении! Я объясню, как только сядем!
Два. Председатель правления РАО «Газпром» Бочкарев сказал заместителю Весьегонову:
– Ты, Сережа, глазками так сильно не хлопай и не взлетай, я от сквозняков простужаюсь. Завтра на собрание выходим вот именно с этим планом: сокращение добычи на пятьдесят миллиардов кубов в год, по нефти на четыре ляма в год, рост по альтернативному топливу на пятьсот миллионов условных кубов, по туркменам не работаем, китайцам и хохлам все закрываем. Пора наконец слезать с углеводородной иглы – и это не только мое решение. Вопросы твои мне неинтересны, мне интересен полный просчет, через два часа здесь, свободен.
Три. Президент Венесуэлы Кортес, повернувшись к оператору Маркесу, пообещал:
– Еще раз отвернешь камеру от меня, я твой глупый красный нос вобью в твои глупые зеленые мозги, если они там, конечно, есть, в чем я очень сомневаюсь. Нация превыше всего, тем более цвет нации, а сборщики листьев коки – это именно цвет нации, и сейчас я сделаю их элитой, поэтому их тоже надо ежесекундно запечатлевать, но этим занимаются вот этот твой дружок и вот тот, тоже болваны, а ты, идиот, снимай меня и только меня, потому что наши дети и внуки имеют право видеть, с каким лицом отец Латинской Америки указывает многострадальному континенту путь к истинной свободе – свободе от черных выделений подземного дьявола и его американских приспешников, прямой путь к свободе, которую дарит нам наша благословенная природа. Снимай, кретин, я начинаю. Друзья!
Четыре. Министр финансов Курчатов поздоровался с секретарем президента, спокойно выслушал «извините, буквально десять минут, просто очередное обращение к народу», утонул в кресле и принялся последний раз прочесывать бумаги: блох быть не могло, но двукратное повышение налога на добычу полезных ископаемых и экспортных пошлин требовали не просто чистенького – безупречного обоснования.
Пять. Председатель энергетической комиссии ЕС Кечлевский сказал:
– Введение заградительных пошлин и дополнительных сборов избавит нас от русской, азиатской и вообще исламской угрозы, а субсидии фермерам, переработчикам и энергетикам позволят уже к следующему году вытеснить спиртом, рапсовым маслом и прочим биотопливом до сорока процентов нефтепродуктов. Голосуем?
Шесть. Председатель ОПЕК аль-Хакам оглядел шейхов, эмиров, министров и продолжил подсевшим тоном:
– Наше решение изменит мир сильнее любых революций, войн и крестовых походов – изменит бескровно и к лучшему. Это будет действительно прекрасный новый… – Он заперхал, сделал извиняющийся жест и ловко выдернул из кармана ингалятор.
И тут рвануло.
Последний шаг оказался шагом в пропасть – что самое обидное, не менее слаженным.
Шесть. Шейхи, эмиры и министры вздрогнули от резкого хлопка и пару секунд с застывшими неловкими улыбками наблюдали, как аль-Хакам, дернув головой, соскользнувшим с плечиков бурнусом оседает на кресло. Потом, конечно, все сразу повскакали с мест – и совсем наивные кинулись тормошить и спасать холодеющее тело, а довольно опытные полезли под стол, подальше от снайпера. Только снайпера не было – было недоброе чудо, которое с дикой силой вышибло насадку ингалятора и разнесло хоть не артикулированную еще, но четко ограненную мысль про сокращение нефтедобычи во имя внуков вместе с мягким нёбом и фрагментом головного мозга, отвечавшим за огранку мыслей.
Пять. Заместитель председателя энергетической комиссии Педерсен сказал:
– Коллеги, вы видите, я был прав, когда говорил о зоологической русофобии и ксенофобии нашего уважаемого председателя. Поэтому предлагаю сразу после его предложения поставить на голосование отставку действующего председателя и выборы нового. Голосуем, уважаемый коллега Кечлевский не возражает? Прекрасно. Так, первый вопрос – все против, за исключением председателя, второй – все за, при том же исключении. Фиксируем, приступаем к выдвижению кандидатов.
Четыре. Из алгебры Курчатова выдернул бубнеж в президентском предбаннике. Министр решил, что ослышался, украдкой стрельнул глазами по сторонам и обнаружил, что сразу из-за трех углов на него странно смотрят габаритные сотрудники администрации. Напрягшись, Курчатов понял, что бубнеж доносится из телевизора или радиоприемника, вывернутого на полную мощь в одном, а может, и не одном из окрестных кабинетов, бубнит президент – конечно, не бубнит, а вещает в свойственной ему напористой манере, – и бубнит (вещает, вещает!) он об отставке правительства, которое выполнило решительно все поставленные перед ним трудные задачи и заслужило долгий счастливый отпуск. Курчатов дернулся, спохватился, поймал красноречивый взгляд помощника, жестом спас того от объяснений, положил папку на пол, встал и пошел прочь, стараясь не горбиться под умножающимися взглядами.
Три. Оператор Маркес был не слишком впечатлителен, но довольно обидчив. Поэтому он взял лицо Кортеса предельно крупным планом, который позволил бы даже подслеповатым детям и внукам оценить разнообразие оспин и угрей на жирной коже отца Латинской Америки. Выбранный ракурс позволил оператору поймать миг вхождения во внешний уголок левого глаза президента темной полоски. Опыт позволил оператору удержать президента в кадре. Детство в саванне позволило оператору понять, что темный промельк, превратившийся в толстую блестящую ресничку, – это кончик шипа, смачиваемого кечу-кураре. А дисциплинированность позволила оператору обстоятельно запечатлеть агонию президента Кортеса, не отвлекаясь на прыжки коллег и бурление толпы, затаптывающей представителя рода Долинных пум, который тремя годами ранее указом президента был выселен с исконных земель, отданных национальной нефтяной компании.
Два. Гам в приемной был так невероятен, что Бочкарев даже не сообразил, что лучше: искать виновных по селектору или выйти на шум лично аки древнегреческий бог из известного места. Сообразить не дали: дубовая дверь с грохотом улетела в стену, Весьегонов с выдохом – в другую, а самого Бочкарева пятнистая безглазая сила опрокинула вместе с креслом, вдавила скулой в ковер и рявкнула в ухо:
– Смирно сидеть, налоговая проверка!
– Сынок, – пробурчал Бочкарев в мокреющий ворс, но не успел обратить внимание собеседника ни на нелогичность приказа, ни на пагубность столь решительного знакомства с руководством главного предприятия страны. От двери донеслось:
– Ты, Сан Михалыч, слова поаккуратнее подбирай, молодого человека не расстраивай. Ему тебя еще в «Лефортово» везти.
И вот ведь интересная вещь: Бочкарев разобрал, что именно ему сказали, через полминуты, а замглавы администрации президента Рубанова в говорившем узнал и того позже, зато мгновенно понял, что светлая эпоха пройдена, видимо, безвозвратно и что вопросы сырьевой независимости страна будет решать – а точнее, не будет решать – уже без него.
Раз.
– Что он сказал? – проорал Воробьев в ухо переводчику, и вопль будто смял перепонки-молоточки всем, кто был в вертолете. Потому что за секунду до этого грохот двигателя оборвался, уступив место, не деформированное вице-губернаторским кличем, жуткому двойному свисту: затихающему – лопастей и нарастающему – щелей, сквозь которые продирался воздух, переставший удерживать двенадцатитонную машину.
Блис вцепился в сиденье, быстро оглянулся в иллюминатор и подавил волну сладкого восторга – не было для него повода, кроме свободного падения, очень обидного именно сейчас.
Переводчика заколодило: он пытался, наплевав на прерывание голоса, сообщить Воробьеву, чего же сказал Айвен Блис. Шансов успеть у него не было. Воробьев, подняв могучие плечи выше ушей, уперся распахнутыми глазами в нечистую палубу. Экипаж неслышно суетился в кабине.
Блис крикнул:
– Леха, что с шансами?
Пилот, естественно, не задумавшийся о том, с чего бы это пиндос знает его имя – и русский язык, кстати, – ответил единственно возможным способом, так что Блис порадовался бы, если бы не был так огорчен. Раскрутить ротор он, в принципе, мог – например, года полтора назад сделал бы это влегкую, несмотря на кривой кусок металла, намертво склинивший все подвижные части мотора, – или как там это называется у вертолетов. Беда не в том, что полтора года укатали Блиса до сивого состояния – один Кортес годовой ресурс чудес выел. Беда в другом. Он не мог видеть небо. Он не мог летать. И не мог никого удерживать в воздухе, пусть и с помощью механических приспособлений.
Блис оказался в ситуации, в которую традиционно ставил контрагентов: с одной стороны, надо идти наперекор принципам и спасать людей, с другой – сил для этого нет, остается уповать на известный промысел, что в данном случае выглядит вызывающим идиотизмом. До сопки осталось метров сто пятьдесят, так что шансов не было совсем – пусть даже мотор сам собой скушал бы занозу и ожил на предельных оборотах.
И ведь никто не поверит, что не я, подумал он, перекидываясь.
– Это не я! – все-таки крикнул он по-всякому, потому что кто его знает. Иллюминаторы брызнули граненым бисером, Воробьев и переводчик обмякли в креслах, пилоты наверняка тоже, не было времени смотреть.
Опять добро творю, подумал Иблис, умрут легко – ладно, компенсируем мародерством. Тремя лапами и кончиком хвоста содрал с Воробьева застегнутое пальто – пуговица звонко щелкнула по двери – и выскользнул наружу. Снаружи воздух был тугой и совсем ледяной, минус девятнадцать, если ветра не считать, а как его не посчитаешь, если он держит, толкает и несет, чуть переворачивая, а я не могу больше летать, вот тут пальто и пригодится – раскинем ковром, уходим в сторонку, бабах, ух как ударило, прощай, Воробьев, прощай, разовое сокращение нефтедобычи на тридцать семь процентов, и ты, отпущение бессмертного греха, тоже прощай, и теперь взвейтесь кострами, ай, ну не так же, жарко, аж нос с хвостом опалило и надо лбом горячо, теперь совсем все зароговеет – много, оказывается, керосина оставалось, а будет еще больше, везде будет, и бензин, и мазут, и нефть, а у нас все меньше нефти, смолы и гноя, я, я и я, но Кортес-то, как я на него надеялся, он-то должен был сработать, да все должно было сработать – и полетело к моей матери, которой нет и не было никогда, и неужто это просто случайность – бывают такие случайности, но не тридцать же четыре раза подряд, это уже тенденция, однако, а за каждой тенденцией в этом мире стою или я, или бывшие братки мои, ах вы, братки, неужто и здесь против играете, ну не стыдно ли, я ж один, а вас вон сколько, и под такой крышей…
Про крышу вспоминать не следовало: Иблиса мягко свернуло в костистый колоб и швырнуло сквозь толстый ветер, сперва приятно, потом свирепо холодящий опаленные детали образа, полы пальто затрещали сорванным кливером, спину стеганули ветки карликовых берез, по лицу ширкнула травка и слой песка, глубже вбивали не комком, а штопором – глина с щебнем, все щеки здесь оставлю, а нет, до гранита меня поберегли, за что ж – ах, снова опалило, вывернуло, тьма, тьма, тьма! опять задыхаюсь, почему я задыхаюсь, мне ж не нужен воздух, я из другого огня, дайте воздуха, возд!!! ччерррр, всё, умер, как нелепо, совсем.
Судный день настал – и теперь только ад, ад навсегда, костры, слезающая кожа, головы чертей под гнойным соусом на завтрак, собственная пузырящаяся кожа на обед, раздирающая смерть на ужин, а с утра все сначала, без неба, без земли, только смерть, только жар и только лед – и не будет этому конца. Почему именно сейчас, я же честно старался – насколько мог. Логично, конечно, – я бы тоже ускорил судебный процесс, если бы знал, что тюрьмы превращаются в курорты. Но меня не спросили, а указали другой путь к прощению – и я почти дошел. Почти, почти, почти кто-нибудь мою память.
Вспышка! вдох! вонь, еще вдох, гной и сера прямо в мозг, в кровь, в пламень моего естества, голова лопнет, глаза человеческие, слезятся, плевать – жив, я жив! Снова жив. Если это жизнь. Если тысячелетия изгнания, отлучения от небес и постоянного умирания – это жизнь.
Ты очень жестокий.
Ну когда я привыкну.
Иблис, безвольно болтая хвостом, опустился на эркер над шестыми вратами ада, рядом с неподвижной фигурой Малака, которому, похоже, и был обязан форсированным нисхождением. Малак, последние тысячи лет руководивший ангельским оцеплением преисподней, при появлении проклятого брата даже пером не повел: так, сложив ручки на коленях, и смотрел в коричневую муть, заменявшую аду воздух. Он-то, как прочие вольнонаемные, вместо мути видел безоблачную лазурь. Гнойная грязь перед глазами была уделом поднадзорных, многие из которых каждый день сходили с ума и сворачивали шеи в попытках оглянуться на синюю чистоту, сияющую сразу за краем глаза.
Иблис попытался разместиться изящно, нога на ногу, хвост на плече, но запутался в пальто, чуть не свалился с шестисотлоктевой высоты на костяные шипы, торчащие из бурливого шевеления, нахохлился, сунув руки в карманы, нащупал платиновый портсигар вице-губернатора, прикурил от когтя, тихонько пустил струйку дыма в лицо Малаку, немедленно получил ее под веки, вытерпел еще полсигареты и все-таки сорвался:
– Ну и чего вы добились? Людей своих любимых загубили – а ведь кланялись им, полцивилизации на рога поставили – и все чтобы меня мордой в миро ткнуть? Приятно теперь, да? Наслаждаетесь победой? Как же, с общим врагом, отступником справились, все на одного, блин, как у вас принято. Сами послали – сами и отозвали, красавцы! И что теперь? За что боролись-то? Мне, что ли, это кипение нужно? Да наоборот! Мне за всех, между прочим, обидно. Ладно, пацанов моих не жалко, хотя они уже вон, – он не глядя ткнул когтем за спину, – как поднадзорные стали, только по хвосту и отличишь. Но грешникам-то за что такая смена режима? Это что, смертные муки? Это что, адское пламя?
Ближайший пример копошился почти под воротами: крупно дрожащий черт на манер гарлемского негра грел руки у коптящей бочки, из которой торчали три вяло орущие головы. Судя по уцелевшим фрагментам причесок, грешники происходили из французского дворянства конца восемнадцатого века и по совести должны были не орать, а распевать задорные куплеты. Стандартная процедура предусматривала вываривание подопечных в индивидуальных котлах с каменным маслом, обеспечивавшим оптимальное соотношение интенсивности и продолжительности мук. Теперь стандартные процедуры считались больно жирными.
Развитие промышленности обнаружило, что ресурсы у этого и того света общие. Соответственно, чем больше человечество выковыривало из недр природных богатств, тем меньше их оставалось в распоряжении врагов человечества.
Пока добытчики увлекались медью, железом и золотом, потери считались несерьезными: техчасть ада просто перешла на оснастку из керамики и тяжелых металлов. Бурный старт углеводородной эры поначалу никого не напугал: та же техчасть перевела процессы с угля и легких фракций нефти на вязкие смеси и газ. Но будущие клиенты накрыли шляпой и эти запасы – и полвека назад в аду были впервые введены лимиты энергопотребления, которые регулярно ужесточались и набирали размах.
Последний десяток лет грешные французы, как и миллиарды остальных подопечных, сотни лет подряд ежедневно разваривавшихся до состояния тушенки, нынешнее подвяливание (триста грамм мазута на рыло) сопровождали воплями по привычке и ради приличия. При этом представители народов, знакомых с банным искусством, уже и не вопили, а нагло требовали от чертей поддать еще парку.
Переводить их в арктическую зону преисподней также было бессмысленно – из-за парникового эффекта, который превратил лютую стужу, изобретательно отламывающую от грешников скрюченные кусочки, в сильный холод, в конечном итоге переносимый даже неграми преклонных годов.
Иблиса, нынешнее существование которого было лишь кратенькой прелюдией к вечной ссылке в ад, иссякание энергоносителей абсолютно устраивало. Акклиматизационные страдания младших товарищей, обслуживавших геенну, его совсем не трогали. Тронула просьба бывших соплеменников – вернее, намек на серьезную награду, ожидающую Иблиса, если он в рамках своих возможностей и полномочий заставит человечество сократить нефтегазодобычу. Когда Иблис уточнил, может ли надеяться на отмену проклятия, контрагенты напомнили, что надежда на рай, как и страх перед адом, управляют жизнью и судьбой всякого разумного существа. Малак как раз эту мысль ему и внушил, вспомнил Иблис и вспыхнул с новой силой:
– Ты же мне и сказал – делай все, что можно, Господь всеведущий взвесит и оценит! Что, мало вешать было? Иран, Ирак, Чечня, три финансовых кризиса, NASDAQ, олигархи эти несчастные, индейцы с неграми, двенадцать энергоблоков в год, термоядерные исследования, биотопливо – я только последнее называю. Я ж пахал, как никто и никогда! Я, что ли, виноват, что они тупые такие, что нефть им божья роса, пропан – звездный ветер, и ничего чище мазута во Вселенной не бывает? Это я, что ли, их такими создал или воспитал, это я подарил попущение и свободную волю? А когда я все, вообще все, делаю – правильно, чистенько и во всеобщих интересах – и наших, и ваших, и глины вашей любимой, – вы что творите? Правильно, сбиваете вертолеты, взрываете бошки и жарите глинку – не я, вы! Вы, которые глинке кланялись и служить обещали, ничего так служба, да, братец? Приятно так служить, при попущении и свободной воле: хотим – даем падшему собрату слово, хотим…
Малак наконец вынул взгляд из неопрятного месива, медленно повернул голову к Иблису – и тот резко замолчал. Не потому, что рассмотрел наконец Малака, похожего не столько на боевого ангела, сколько на оборванного бомжа, причем последний раз, судя по свежим ссадинам на скуле и носу, оборванного вот только что. А потому, что Малак, по обыкновению, не раскрывая рта, позволил Иблису узнать, как выглядит ситуация на самом деле.
Иблисовой выучки хватило, чтобы не лопнуть от мгновенной накачки знанием, но воспринять все сразу он, конечно, не смог. Тысячелетия, проведенные за бортом расы, притопили общий уровень. Раньше он хотя бы умел это скрывать – просто из гордости, – выдерживал паузу со значительным лицом, за которым шло лихорадочное обнюхивание и обгладывание вброшенных данных, но нынешние данные заставили сопровождать процесс невнятными выкриками и шипением:
– Не вы? Врешь ведь… Да. Вы не врете, но почему… Свободная воля, знаю, но… Что, и у вас? В смысле там, наверху, и что именно? Озон, дыра, не понимаю, а, парниковый, да, и что – где вы и где атмосфера? А, ну да. И что, и что? Душно, сыро, нектар горчит, девочки не восстанавливаются, ну да, беда, согласен… Правильно, крайности сближаются – хором станем этим светом, так и встретимся, хо-хо… Погоди, вы что, серьезно?
Он уставился в Малака, но тот снова изучал невидимую Иблису прозрачную красоту.
– Нет, скажи, серьезно? И из-за этого хотели Суд досрочно спровоцировать? Из-за недостаточного окисления и духоты?! Из-за того, что клиенты недовольны?! Ребята, вы больные. Вы больные, как… А, отложили временно, мне нравится этот термин, отложили, лежит он где-то, значит, до часа, а сами… Малак!.. Так это ты, что ли? Киотский протокол, сокращение производства, смертность – это ты?! Лично?!
Малак молчал.
Иблис восторженно ухнул, натянул прическу до выползших клыков, стянул ее на макушку, оглушительно щелкнул хвостом и закричал так, что по всей преисподней на мгновение взметнулись высоченные колонны бесцветного, самого жгучего пламени, миллионы грешников досрочно разорвались на куски до следующего утра, на скорую помощь этого света накатил вал вызовов по случаю приступов и кризов, а крепко спавшие младенцы зашлись безутешным плачем.
– Ты! Малик аль Малак, величайший из великих, десница и око, дарующий спасение и кару, – ты, могучий и непревзойденный! Ты бегал по Земле! По грешной, ножками, год за годом! И учил это глиняное мясо не спиливать себе голову, учил вере, красоте, бессмертию! И распихивал в телевизоры своих големов с поучениями есть морковку и дышать одной ноздрей! А глина тебя обманывала, предавала, выгоняла с работы, раздевала, морила голодом, била и унижала!!! И ты – все вы – ничего не могли с этим поделать, да? Да?! И теперь вы расписались в беспомощности, потому что это не Иблис такой пропащий и неумелый, это люди ваши такие, что не нужно им будущее, плевали они на детей, внуков, на себя и на!…
Крылья Малака коротко шелестнули воспрявшими маховыми перьями, Иблиса окатило ужасом, он привычно вывернул на смежную тему:
– На вечность, на все, на все им плевать! И скоро ад превратится в рай, а рай – в ад, и чего ради, спрашивается, все… Ой.
Дьявол застыл, потом попытался схватить ангела за плечи и развернуть к себе – по рукам будто ударили ломом, Иблис зашипел, скорчился, баюкая ушибы под пальто, но сразу забыл про боль, выпрямился, вытянул шею, почти коснувшись губами уха Малакка, и прошептал, стараясь не обращать внимания на одуряюще свежий запах крыльев:
– Вы серьезно? Это вообще возможно? Вас – сюда, а нас – к вам?
Малак медленно кивнул.
Иблис обмяк, почти целиком втянулся под плед, расправился и торопливо зашептал, нервно косясь на соседа:
– Ну да, полтора градуса в год здесь и там, влажность, уровень ферментизации – все на встречных курсах, уровни сравняются через пять поколений… Потом зачистка здесь, доводка там, переезд – и вуаля, с ног на голову, мы вам рады. А если ускоряем нефтедобычу и этот дырчатый эффект… То есть… Почти ничего не делать, просто дать им жить в свое удовольствие, слегка подсказывать – и все. Два поколения – это же хвостом щелкнуть…
Он застыл, и довольно долго дьявол и ангел сидели рядышком, совершенно одинаково уставившись в такую разную перспективу.
Страшно разную.
Полвечности спустя Иблис без выражения сказал:
– Небо. Я вернусь в небо.
И впервые за сорок тысяч лет заплакал.
Остальные заплакали потом.
Это первый из трех рассказов, написанных именно что «на слабо». «Слабо» называется «Рваная грелка». Это организованный журналистом и писателем Вадимом Нестеровым в начале нулевых сетевой литературный конкурс, в рамках которого надо быстро-быстро, как правило за пару суток, написать рассказ на только что заданную тему.
Конкурс сразу стал популярным среди литературоцентричной и фантастиколюбивой молодежи и подарил отечественной словесности нескольких заметных авторов, оттачивавших стиль в суровых грелочных условиях. Любят вписываться в конкурс и некоторые мэтры – «Грелка» анонимна, что позволяет счастливо не заметить конфуза, зато с триумфом поступить обратным способом.
Другое дело, что значительная часть «грелочных» триумфаторов начисто сбила себе нюх.
В отзыве на текст одного из таких авторов я бурчал: «Рассказы на “Грелку” пишутся именно так: схватил заданную тему, нашвырял персонажей поколоритней и деталей посмачней, присыпал экзистенциальным отчаянием, над финалом тоненько провесил щемящую надежду – все, успел». Впрочем, в набивании руки единственным приемом повинен не прием, а сам набивающий. Так что «Грелка» не виноватая.
А я вот виноватый, дважды.
Первый раз случился в марте 2008 года. Тогда я впервые наткнулся на «Грелку» и был очарован техзаданием, в рамках которого тема впервые задавалась рисунком (варианты были представлены в ассортименте).
Я, естественно, выбрал этюд Ильи Комарова с бомжеватого вида ангелом и чертом, понуро сидящими на высокой стене, и оказался, как всегда, неоригинальным – этот этюд выбрали просто-таки все.
«Обмен веществ», понятно, дальше стартового тура не ушел, зато оказался самой публикуемой частью моего бессмертного творческого наследия: две журнальные публикации, теперь уже две книжные плюс перевод на английский. Заодно это самая массово ненавидимая широкой публикой часть моего портфолио: редкий любитель хоррора, наткнувшийся на иронический «Обмен веществ» посреди честного сборника ужасов, удерживается от того, чтобы поставить рассказу кол и разразиться гневной тирадой по поводу неуместности подобного соседства.
А я и рад.
Принцесса – это праздник
Веселая «погремушка» для конкурса «Рваная грелка»
Принцесса, надсадно всхлипывая, попыталась сдвинуть с места кровать, отворить обитую выпуклым железом дверь, допрыгнуть до витражного окна, игриво уперевшего в пол косые столбы издевательски радужного света, – света, которого она не увидит больше никогда, никогда! – и забилась в угол, комкая в ободранных руках ворот свадебного платья. Папа одел дочку в лучшее – да и что теперь с этим платьем делать?
Дракон наблюдал за перемещениями принцессы из дальней бойницы, в которую с трудом пролезла его матово блестящая голова. Желтые глаза, рассеченные фиалковыми зрачками, были спокойными и неподвижными. А чего беспокоиться – дракон прекрасно знал, что деваться из Дворца Оставленной Надежды некуда. Его специально так построили, безвыходным образом: дверь была фальшивой, а дальняя стена разборной. Жертву, напоив до равнодушия, привозили во дворец – хотя какой уж там дворец, каменный короб, – примащивали в пуховые матрасы под пологом из полуслойного шелка и закладывали стену оставленными рядышком валунами. Только одну смотровую щель оставляли. Дракон приходил в назначенный час, будил жертву свистом или запахом, некоторое время любовался ее метаниями, потом вышибал валуны и сжирал несчастную.
Так умерли обе старших сестры принцессы (каждая оставляла свадебное платье младшей, а принцессе оставлять его было некому), а до того – дочки предыдущего короля, которого добрейший наш народ богоносец после этого отпустил с престола, освободив королеву из Башни Осиротевшей Королевы. Вместо нее в башню водрузили маму, и папе пришлось стать королем, чтобы маму не убили, – а ведь она говорила: «Давай переедем, кроме нас, столько девочек ни у кого уже не осталось», – но будущие принцессы хныкали и просили не оставлять их без подружек. Дохныкались.
Зато теперь маму освободят и они с папой будут жить богато и, может быть, счастливо. Хотя, наверное, будут скучать хотя бы немного по дочкам – в том числе по младшенькой.
Принцесса тихонько завыла, воткнув обломки ногтей в нижнюю губу, – и дракон повел головой и слегка дохнул в ее сторону. Видимо, заскучал.
Принцессу обдало страшным запахом кипящей меди, раненого теленка, забродившей уборной и браги на крови. Пустой желудок подкатил к горлу, принцесса обеими руками схватилась за шею, вталкивая все обратно, потом раскинутыми руками уперлась в закачавшиеся стены.
Дракон дохнул еще раз, теперь добавив жару.
Принцесса, потеряв голову, бросилась вдоль стены к окну и, сипло что-то выкрикивая, завозила скрюченными пальцами и продранными на носках чулками по корявой стене. За спиной ровно засвистело – видимо, дракону понравилось. Потом по ушам ударил гром – и следом раскат чуть потише, будто сунутый в вату. Ломает стену, поняла принцесса, зажмурилась, уткнулась лбом в сырую щель между валунами и зашептала последнюю молитву, которую так упорно учила последний месяц и которая теперь вспоминалась отдельными бессмысленными словами.
Дракон затих – видимо, вспоминал, с какой ноги заходить. Затем за спиной дико взвизгнуло – в ушах что-то встрепенулось и лопнуло, – в грудь протек и принялся, потрясывая, рвать ее изнутри невыносимый гул, стена кинулась на принцессу, едва не стесав ей лоб и не оторвав нос, – и дворец перевернулся.
Принцесса, помедлив, тоже перевернулась и увидела сквозь занавесь из черных точек, что дальняя стена гигантскими бусинами рассеяна по полу дворца и ближайшей окраине, а дракон бешено кувыркается и вертится в радужных столбах света, упертых в пол посреди зала.
Танец перед обедом, равнодушно подумала принцесса, приподнимаясь на локтях, но тут дракон с ревом – гул снова надорвал грудь принцессы изнутри – неловко откинул длинное перепончатое крыло, и из жирно блеснувшего кольца ловко выскочил рыцарь.
Он ударил острием высокого щита в основание хвоста дракона, на лету сделал два быстрых движения мечом – и вой дракона снова перескочил из груди в голову принцессы. Умру, поняла она, а дракон, неловко вывернув голову, дыхнул в рыцаря плотным алым пламенем.
Принцесса закостенела от ужаса и жара, свирепо окатившего ее и завившего растрепанный локон перед глазами, но рыцарь укрылся щитом, согнувшись почти к земле, просеменил к голове дракона, с сипеньем набиравшей воздух, и с силой ткнул мечом выше глотки.
Дракон выкатил глаза с растопырившимися зрачками (цветом они напоминали уже не фиалки, а лилии, заметила принцесса зачем-то), пытаясь расклещить пробитые мечом челюсти. Рыцарь навалился всем телом на меч, дракон, отчаянно рванувшись, со звоном ударил носом в щит. Щит, вращаясь, будто пущенная по ветру скорлупка, полетел к принцессе, но прежде чем он колокольно грянул у ее ног, рыцарь, чуть приняв меч на себя, сделал еще несколько быстрых движений – туша отчаянно задергалась, – вспрыгнул на загривок и, перехватив рукоять обеими руками, снес голову дракону.
Тело дракона распрямилось отпущенной пружиной, хвост снес несколько валунов, громоздившихся на месте дальней стены, крылья раскинулись, царапнув потолочные балки, – и опали.
Все стихло.
Только по полу неровно и почти нестрашно постукивала густая желтая жидкость из шеи дракона.
Рыцарь, помешкав, соскочил с загривка своей добычи, оперся о меч и несколько секунд смотрел в пол, слегка пошатываясь. Принцесса, помогая себе руками, осторожно поднялась с пола и с усилием подняла верхний край щита. На щите был выбит рыцарь, поражающий дракона, а по бокам старинные руны выпевали незнакомый принцессе девиз.
– В надежде славы и добра, – прочитала принцесса и обнаружила, что голоса у нее совершенно не осталось.
Рыцарь стащил с головы шлем. Голова оказалась мокрой, взъерошенной и прекрасной. Рыцарь звонко уронил меч и шлем на пол, с усилием поднял рыло дракона и внимательно посмотрел в подернутые пленкой глаза.
Принцесса подволокла щит к рыцарю.
Рыцарь мельком посмотрел на нее, вежливо улыбнулся, рывками вытащил из-под кирасы толстый мешок, которым, оказывается, был обмотан, и принялся накидывать этот мешок на голову дракона.
– В надежде славы и добра, – еще раз сказала принцесса. И на сей раз получилось звучно и, кажется, мелодично.
– Да-да, – рассеянно подтвердил принц. – Все хорошо.
Я ужасно выгляжу и пахну, наверное, тоже, отчаянно подумала принцесса. Но ведь он все равно пришел. Не побоялся. И не уходит сейчас. Ждет. В надежде славы и добра.
– Я так долго Вас ждала, – прошептала она.
– Да-да, – повторил принц, пытаясь вправить верхние клыки дракона под чешуйчатые брылы.
Принцесса поняла, что ему надо помочь, и деликатно спросила:
– А куда мы поедем?
– Домой езжай, – сказал принц, не отвлекаясь. – Дорогу найдешь, не маленькая. Хочешь – отряд от папы жди, через пару недель, поди, подъедут дворец чинить. Еды хватит, если что, этого жри, он долго не тухнет. Очаг тут – да, есть, кремень… Ну, оставлю кремень. Конь у меня, извини, двоих не унесет. Старый конь.
– А как же… Как же надежда славы? И мы с Вами, – пролепетала принцесса. – Мы ведь созданы друг для друга? Я, когда Вас увидела, сразу…
– А иди ты в жопу, принцесса. Мне еще трех таких коров выручать, и в коллекционном зале восемь пустых витрин осталось, Ланселот на голову обгоняет.
Рыцарь завязал мешок, забросил меч в ножны, щит – за спину, сунул шлем под мышку и, бряцая броней, пошел прочь, сильный, прекрасный и забывший про кремень. У кончика драконьего хвоста он остановился и сказал:
– Ты не обижайся, ты красивая и все такое. Только конкурс через месяц уже кончается, до тех пор у меня обет. На кону знаешь что стоит? Нет? Ну и лучше тебе не знать.
Снова развернулся и опять, забавно цокая металлом, обратился лицом к принцессе и досказал:
– А «В надежде славы и добра» – это не девиз, это конкурс так называется. У всех участников доспехи одинаковые. Если так понравилось, можешь еще кого поискать. Неудачников у нас хватает – осчастливишь, может, кого. Все, пока, некогда мне.
Рыцарь ушел навсегда.
А принцесса осталась в радужных косых столбах ждать тех, кому она нужнее надежды, славы и добра.
Этот рассказ, как и предыдущий, был написан на конкурс «Рваная грелка». В апреле 2009 года диавол и коварные друзья снова попутали старика. За полночи (называется «сел главку дописать») старик настучал два рассказа на заданную Борисом Стругацким тему «В надежде славы и добра» – подчеркнуто неформатных, ни на что не претендующих (и, само собой, совершенно не попадающих в тему, которую я просто не понял в силу малообразованности и слабой памяти – ведь Александр Сергеевич милый писал совсем о другом). Братья по разуму, участвовавшие в конкурсе и судившие его, классифицировали «Принцессу…» как веселую «погремушку», которых грелочники вообще-то истребляют (второй рассказ той ночи, квазиреалистический «Горный цветок», был опознан как тягомотный поток сознания). На том всё и успокоилось. А главку я дописал – и через пару месяцев завершил роман «СССР™». Но «грелочные» текстики милы мне до сих пор.
Два предложения, от которых нельзя
Микрохорроры
* * *
Я так мечтал жить один, в собственной квартире, чтобы ходить без штанов, не бояться никого побеспокоить топотом да грохотом и петь в душе во все горло. Сегодня я въехал в собственную однушку – и второй час трясусь, скорчившись в пустой ванне и пытаясь понять, кто мне подпевал, куда делась сброшенная одежда и кто хихикает за дверью с непрочной защелкой.
* * *
– Просто закройте глаза, – сказала стюардесса, привычно улыбаясь бледными, наверное от помады, губами. – Это недолго.
* * *
Когда Мишка вернется, мы вместе посмеемся над дураками, пытавшимися купить меня на тупой развод с этим «Мамочка, я попал в беду», вместе восхитимся тем, как умело они изобразили Мишкин голос, вместе повозмущаемся их осведомленностью в наших финансах и вместе порадуемся, представляя, как эти дураки злились, когда я вырубила и отключила телефон. Мы вместе сделаем многое, все что угодно, – пусть только Мишка вернется.
****
– Вам восьмой, а мне…
– А это не важно, – сказал он, оттолкнулся спиной от двери лифта и вынул руку из кармана.
*****
Когда-то я больше всего боялся темноты. Теперь я больше всего боюсь света, который когда-нибудь все-таки включится, и я увижу то, что слышал, – как ни зажимал уши.
******
– Анестезиолог и сестра сегодня отпросились пораньше, но разве мы с вами и без них не справимся? – добродушно спросил хирург из-под зеленой маски. Проверил ремни на моих руках и ногах, кляп, кивнул и взял скальпель.
*******
Детское кресло спасет, спасет, должно спасти. Верить во что-то кроме этого я уже не успевал.
********
– Ну, молодые, поздравляем вас с не очень большой, но важной датой, – какая уж это, получается, ситцевая, бумажная, льняная?
– Красная, – непонятно ответили молодые, поправляя красивые плащи и щелкая замком за спинами гостей.
*********
– Ну перестань плакать, пожалуйста, все равно ты мне очень нравишься даже такой, и все равно я запер дверь. Как тебя зовут, кстати?
**********
Несвоевременная смерть вообще штука глупая, а несвоевременная смерть под Стаса Михайлова просто унизительна. Поэтому я залил в телефон пару его треков – вы не представляете, каких мне иногда заказывают уродов, недостойных даже того, чтобы сдохнуть по-человечески.
***********
Главное – не оборачиваться, не оборачиваться, не!
Это оказалось совсем не главным.
************
Я поумнел, повзрослел, научился считать деньги и, хотя по-прежнему западаю на крупных девушек, привожу только невысоких и хрупких. В наше время следует экономить даже на скотче и пакетах.
*************
Он сам, конечно, был виноват. Слишком далеко отошел от освещенных прилавков и слишком поздно сообразил, что рекламка «Пожизненная работа без подзарядки» не врет, но относится больше к покупателю, чем к телефону.
**************
– Может, все-таки вызовем скорую? – крикнул он, но жена снова не ответила. – Ну молчи, молчи, – сказал он и прибавил звук.
***************
Не плачь, смотри – это Париж. Теперь я могу приступать?
****************
Bonus
Суматоха с отправкой двойняшек в лагерь улеглась, улеглась наконец и Лена. И в ее бесконечном сне крошились и выпадали, один за одним, два зуба.
© Special guest star Раиса Идиатуллина
*****************
Coda
К сожалению, вы видите меня в последний раз. А я вас, к счастью, нет.
В 2015 году журнал «Афиша» посвятил октябрьский номер хоррору в жизни и искусстве. Помимо прочего, в номер вошла литературная страничка: «Афиша» предложила нескольким авторам, замеченным в страшной любви, придумать рассказ ужасов, состоящий из двух предложений. В солидную компанию (Дмитрий Глуховский, Сергей Кузнецов, Михаил Елизаров, Анна Старобинец) внезапно угодил и я.
Я человек досадно обязательный, поэтому за день вместо одного напридумывал больше полутора десятка микрорассказов. Еще один текстик сочинила любимая супруга. Журнал сделал выбор после долгих мучений и криков «Все такое вкусное».
Остальные текстики я, как всякий на моем месте рачительный хозяин, после выхода журнала выкладывал в блогах – по одному в день. Хватило почти до Хэллоуина.
Коллектор
Короткометражка в трех частях
ТИТР:
Часть первая
ВОВРЕМЯ ОТДАВАЙТЕ ДОЛГИ
ИНТ. ГОРОДСКАЯ КВАРТИРА – ДЕНЬ
Спартански обустроенная однокомнатная квартира: бедненько, но чистенько. КОЛЛЕКТОР, невзрачный мужичок средних лет в пиджаке и брюках от разных костюмов, сосредоточенно бродит из кухни в комнату и обратно, собирая в крупный кофр металлические баллончики, упаковки жидкого клея с ручкой-пистолетом, пакетик ломаных сухарей, секундомер, молотки, распылители, накидные ключи и шуруповерт, мешок фитилей, несколько зажигалок. Напоследок подходит к книжной полке, на которой стоят всего несколько книг, – советское иллюстрированное издание серии про волшебника Изумрудного города. Между двумя книгами зияет откровенная щель – одной книги не хватает.
Коллектор извлекает из щели страшного вида столярный нож и тщательно точит его о брусок. Маленький телевизор на кухне бормочет о коллекторах, которые подожгли квартиру должника. Коллектор замирает, прислушиваясь с ухмылкой, возобновляет заточку, но звонит телефон. Коллектор откладывает брусок, вытирает руки и вытаскивает из кармана пиджака старенький кнопочный аппарат. Говорит мало, в основном слушает собеседника.
КОЛЛЕКТОР
Ага. Сколько?! Ну это наглость. Тот же дом? Удобно, в общем. Скиньте и ее данные, только не на воцап этот, а нормально, эсэмэской. Ну да. И с официальной стороны предупредите, что долг там… Так точно, я аккуратно, на результат. Добро.
Он убирает телефон, проверяет остроту ножа, убирает точило, укладывает нож в кофр, подхватывает его, в прихожей обувается, чуть покряхтывая, опускает в карман огромную связку ключей и выходит.
НАТ. ГОРОДСКОЙ ДВОР – ДЕНЬ
Коллектор издали внимательно изучает окна, балконы и припаркованные у подъездов машины, провожает долгим взглядом кошку. Выбрав минуту, подходит к подъезду, деловито ищет в карманах, отодвигается, чтобы не мешать тетке с ключом, и юркает следом за ней. Фигура Коллектора мелькает в окнах пролетов, появляется на крыше, тут же исчезает. Выходит, кормит голубей, сняв очки, подсаживается с благожелательной беседой к бабкам на лавочке, душевно прощается и уходит, тайком поглядывая на тикающий в кулаке секундомер.
Так происходит в нескольких разных дворах – где-то Коллектор подбирает код домофона сам, потрогав самые потертые кнопки или подковырнув блок ножом, где-то любезничает с мамашами, выгуливающими детей.
НАТ. ГОРОДСКОЙ ДВОР – ДЕНЬ
Чуть запыхавшийся Коллектор появляется в первом дворе. Теперь на нем черные очки и дурацкая кепка. За его спиной воют далекие сирены, еле слышен звон стекла и вопли. Он, присев, копается в кофре, рассовывает что-то по карманам и выпрямляется. В очках отражается зажатый в руке секундомер.
Коллектор щелкает кнопкой и стремительно идет по двору, делая массу еле заметных со стороны движений. За минуту он успевает швырнуть пару дымовушек на балконы, залепить стекла двух машин наклейками «Должник», сыпануть на крыши автомобилей хлебные крошки, а капоты обрызгать из баллончика. Возле подъезда он, присев, оставляет на асфальте трафаретную надпись краской «Интим недорого. Телефон такой-то». Входит в подъезд, почти сразу стремительно выходит и идет прочь сквозь дым с балконов, грохот из подъезда, стаи голубей, пикирующих на автомобили, и отряды кошек, атакующих капоты.
НАТ. УЛИЦА – ДЕНЬ
Коллектор идет по улице в среднем темпе. За ним устремляется ТЕТКА в домашнем халате. Он, заметив погоню, ускоряет шаг, но Тетка не отстает. Коллектор убирает очки в карман, разворачивается и ждет. Тетка, задыхаясь, настигает его (первые реплики произносит с трудом, потом дыхание выравнивается).
ТЕТКА
Слышь, клоун! Ты чего устроил? Дверь заварил, машину… Я ж тебя урою за машину! Я в полицию!..
Она вытаскивает телефон, тот немедленно звонит. Тетка с недоумением смотрит на экран и отвечает на звонок.
ТЕТКА
Да, кто это? Что сколько? Что сколько, спрашиваю? Какой интим? Пошел на хер, извращенец!
Коллектор, выслушав это со скрытым наслаждением, дожидается, пока Тетка наберет воздуху в грудь.
КОЛЛЕКТОР
Долги вовремя отдавайте.
ТЕТКА
Какие долги, ты дурак? Нет у меня никаких!.. Я вообще кредиты не беру!
КОЛЛЕКТОР
Да? Петрова Екатерина Сергеевна, так? А в четырнадцатом кто пятьдесят тысяч на неотложные нужды брал?
ТЕТКА
Так я их вернула сто лет, вы охренели там? Я все давно вернула!
КОЛЛЕКТОР
А это?
Он не глядя выдергивает из кармана и протягивает тетке бумажную карточку. Тетка боязливо принимает ее, изучает, потом изумленно поднимает глаза на собеседника.
ТЕТКА
Ты что, из-за этого? Балкон сжег, дверь загасил, машину, зараза!.. Из-за этого вот? Я мужу скажу, он тебе кости по одной поломает и голубям этим скормит, идиот!
КОЛЛЕКТОР
Да нету у тебя мужа. Ушел он от тебя, суки, в четырнадцатом еще, деньги забрал и ушел, и правильно сделал. Сидит теперь в Сургуте, радуется.
Тетка начинает отругиваться, но тут до нее доходит смысл слов.
ТЕТКА
Вот ты тварь, мужа еще!.. В смысле – в Сургуте? Ты что, знаешь? Ты его видел? Что ты знаешь, говори!
Она пытается схватить Коллектора за плечи, тот выдергивает из-за ремня на спине клеевой пистолет и нацеливает на Тетку.
КОЛЛЕКТОР
На месте стой, уделаю хуже двери, язвами пойдешь.
ТЕТКА
Да какое… Стою я, стою. Про мужа скажите. Пожалуйста.
КОЛЛЕКТОР
Долг верните.
Коллектор еще секунду смотрит на нее, делает два шага назад, разворачивается и уходит, пряча пистолет обратно за ремень и надевая очки. Тетка беспомощно смотрит ему вслед, шевеля губами. Потом смотрит на карточку и всполошенно убегает.
ИНТ. КНИЖНЫЙ МАГАЗИН – ДЕНЬ
Тетка в незастегнутом плаще поверх халата бегает по полупустому залу от продавца к продавцу, горячо о чем-то спрашивая и время от времени вытаскивая из кармана комок денег. Продавцы показывают на отдел «Книги для детей».
ТЕТКА