…И альманахи, и журналы, Где поученья нам твердят, Где нынче так меня бранят.
Евгений Онегин. Восьмая глава.
Некоторым пушкинистам угодить совершенно невозможно. Сам факт, что непойми кто пишет о Пушкине и Онегине, вызывает у них тупую ярость. То есть если бы в УК РФ была статья об уголовной ответственности за оскорбление чувств пушкинистов (как профессиональных, так и доморощенных), то автор (я) уже сидел бы.
Увы, не только специалистам, но и просто читателям угодить невозможно. Гениальный Достоевский очень старался, но под конец жизни отчаялся. В своих дневниках он иногда мысленно обращался к читателям. Например:
Для вас пиши вещи серьёзные, — вы ничего не понимаете. Да и художественно писать для вас тоже нельзя. А надо — бездарно и с завитком. Ибо в художественном изложении мысль и цель обнаруживаются твёрдо, ясно и понятно. А что ясно и понятно, то, конечно, презирается толпой. Другое дело — с завитком и неясность: а! мы этого не понимаем — значит, тут глубина.
Достоевский. Из рабочих тетрадей.
(Было ему 55, жить оставалось пять.)
Пушкину тоже всё реже удавалось угодить читателям. Не очень-то он к этому стремился. Успеха хотел, а угождать не хотел.
Баратынский — Пушкину.
Февраль — март 1828. Москва.
Вышли у нас ещё две песни Онегина. Каждый о них толкует по своему: одни хвалят, другие бранят и все читают. Я очень люблю обширный план твоего Онегина; но большее число его не понимает. Ищут романической завязки, ищут обыкновенного и разумеется не находят. Высокая поэтическая простота твоего создания кажется им бедностию вымысла… У нас в России поэт только в первых незрелых своих опытах может надеяться на большой успех. За него все молодые люди, находящие в нём почти свои чувства, почти свои мысли, облечённые в блистательные краски. Поэт развивается, пишет с большою обдуманностью, с большим глубокомыслием: он скучен офицерам, а бригадиры (генералы) с ним не мирятся, потому что стихи его всё-таки не проза…
…Юрий Петрович Любимов однажды рассказал, как знаменитый Александров показывал Сталину новый фильм «Золушка» со знаменитой Любовью Орловой — бедная деревенская девочка становится важным государственным человеком (намёк понятный). Любимов потрясающе копировал акцент Сталина и саму манеру говорить — веско, неторопливо:
— Ви хатэли этой Золушкой нам угодыт. А нам угодыт нэвазможно. Нэ надо Золушки. Будит называца Свэтлый пут.
«Нам угодить невозможно» — гениальная фраза.
…Осенью минувшего года публиковался мой «Немой Онегин», вышло десять частей. Гробовое молчание сопровождало эту работу.
Но один отклик случайно обнаружился. Один — зато какой! Просто бриллиант.
В наше безнравственное время встречаются ещё горячие защитники русской литературы, культуры и вообще. Поэтому, хоть и с опозданием, рады познакомить читателей с… (даже не знаю, как назвать). И не обращайте внимания на лексику и стиль. Главное — искренний крик оскорблённой души под заголовком
МИНКИН ВЕРНУЛСЯ К НЕЧИСТОТАМ
Автор сенсационного очерка «Немой Онегин», опубликованного 3 октября 2017 года в «Московском комсомольце», А. Минкин затеял мышиную возню у подножья нерукотворного памятника русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Журналист всколыхнул угасающий к нему интерес и достиг желаемого — теперь о нём много говорят, пишут… Видать, жало зависти к мировой славе Александра Пушкина пронзило сердце Александра Минкина, который, как говорится, «я ни Пушкин, ни Крылов, не могу писать стихов».
Вывернуто наизнанку «грязное бельё», которое имеет место быть у любого человека — самого обыкновенного или гениального.
Журналист не поленился покопаться в нечистотах и вытащить на свет самое худшее, неприличное, пошлое, ошибочное, что могло быть в жизни и творчестве Александра Сергеевича. И Онегин, оказывается, не такой, как надо, и Татьяна — шлюха. Неужели для поэзии важно, сколько лет молчит Онегин и с какой скоростью бежит по саду влюблённая барышня Ларина, ломая кусты и цветы? Да пусть она бежит, как хочет, навстречу своей любви! Дело разве в этом? А ведь поэту было всего 24 года, когда он начал писать «Онегина»! Читателю от тухлого зловонья очерка Минкина становится до тошноты погано, так, что хочется бесконечно мыть руки.
Но только бы это… Несомненно, что это заказ, очень похожий на те вбросы, которые в прежние времена обозначали заказом западных спецслужб. И направлен этот заказ не только против основоположника современной русской литературы: подлая подножка поставлена всей русской литературе, а значит, и русской культуре, в основе которой лежит служение идеалам человечества.
— Посмотрите, какой мерзости вы поклоняйтесь, — навязчиво намекает нам автор очерка.
— А раз такое ничтожество и абсолютную бездарь вы считаете гением, то и вся ваша русская литература такая же мерзопакостная, как, впрочем, и весь русский народ, а значит, чтить и уважать просто некого, — читается между строк.
Автор очерка хотел «искупаться» в лучах славы, разгромив по всем статьям жизнь и творчество кумира миллионов, а вместо этого «испоносился» зловонными дрязгами и завяз в них у подножья памятника гения. Что ж, каждый выбирает по себе…
Вот так выбивается почва из-под ног неустойчивого поклонника русской литературы! Вот так трещит пощёчина по образу русской культуры! В сознание людей вброшено сомнение, издёвка, запачкано имя носителя русского духа, того, кто никогда не предавал Россию и был верен ей до конца жизни.
Наталья Морсова, член Союза журналистов России
Мы публикуем здесь эту рецензию, потому что нас восхитило всё: стиль, набор аргументов, выводы, откровенность и горячность члена СЖ.
Надеемся, что, перепечатав эту статью Н. Морсовой, мы поможем ей сделать карьеру. С таким пафосом, с таким богатым словарным запасом её непременно должны использовать в ток-шоу на федеральных телеканалах; так и вижу её у барьера с мироточащим бюстом (Пушкина).
Кроме того, теперь все, кого «Немой Онегин» раздражает, видят: критика (уничтожающая и текст, и автора) опубликована. Так что другие уже могут не беспокоиться.
Во всей этой чудесной рецензии более всего удивил заголовок: «Вернулся к нечистотам». Я-то думал, что, занимаясь «Онегиным», вернулся к гениальной литературе от нечистот государственной власти. Дама думает иначе — её право, и к ней претензий нет. С ней, очевидно, согласно опубликовавшее её текст сетевое издание «Сегодня. Ру». Зачем они так себя ограничили? зачем поставили себе такие жёсткие рамки? Судя по тексту, можно бы им для точности назвать себя «Всегда. Ру», тем более что такое название совпало бы с правильным политическим кредо.
Угодить властям охота, понятно. Но не всегда императоры (даже реакционные) одобряют пасквили.
Николай I — Бенкендорфу
1830. Санкт-Петербург
Я забыл вам сказать, любезный друг, что в сегодняшнем номере Пчелы(«Северной Пчелы») находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье наверное будет продолжение: поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения и, если возможно, запретите его журнал.
В этой замечательной записке самодержца особенно умиляет выражение «если возможно».
Мы же стараемся помнить о разнице между любовью к Родине и — любовью к государству. В качестве ответа на страстный текст в «Сегодня. Ру» вполне годится известное письмо «носителя русского духа, того, кто никогда не предавал Россию и был верен ей до конца жизни».
Пушкин — П. А. Вяземскому
27 мая 1826. Псков
Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне слободу (свойственная Автору ироническая форма слова «свобода»), то я месяца не останусь. Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели, то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтёшь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нём дарование приметно. Услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится, — ай да умница! Прощай!
За такое письмо легче лёгкого записать в русофобы и Автора, и публикатора. Но кто из нынешних решится соперничать в любви к Родине с Гоголем, Тургеневым, Набоковым. Гоголь писал в Риме, вернулся умирать. Тургенев писал во Франции, вернулся в гробу. Набоков писал в Германии, в Америке… и даже в гробу не вернулся.
Это в эмиграции написано знаменитое стихотворение в прозе о великом и свободном русском языке, которое русские школьники уже сто лет учат наизусть:
Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?
1882. Буживаль (пригород Парижа)
Это в эмиграции Набоков написал потрясающие строки о возвращении на казнь:
Расстрел
Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывёт кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать…
Но, сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звёзды, ночь расстрела
и весь в черёмухе овраг!
1927. Берлин
Верность Родине не в прописке.
Ещё и то учесть: в отличие от многочисленных шлюх, великие писатели не зарабатывали любовью к Отечеству.
…Имея дело с непредсказуемыми читателями, на всякий случай защитим Пушкина от нелепых модных подозрений. Почему он вдруг обращается к Петру Вяземскому в женском роде («услышишь, милая, в ответ»)? Тут просто. Пушкин иронически перефразировал адресованный нимфетке стишок Дмитриева «К Маше», того Дмитриева, который сперва Пушкина бранил, а потом стал искренно восхищаться.
…Когда ты, Маша, расцветёшь,
Вступая в юношески лета,
Быть может, что стихи найдёшь —
Конечно, спрятанны ошибкой, —
Прочтёшь их с милою улыбкой
И спросишь: «Где же мой поэт?
В нём дарования приметны».
Услышишь, милая, в ответ:
«Несчастные недолголетны;
Его уж нет!»
1803.
(Было Дмитриеву 43, а Маше 12.)
ХLIV. Мемуары
В те дни, когда в садах Лицея Я безмятежно расцветал, Читал охотно Апулея, А Цицерона не читал, В те дни, в таинственных долинах, Весной, при кликах лебединых, Близ вод, сиявших в тишине, Являться Муза стала мне.
Евгений Онегин. Первая строфа последней главы.
Начать
последнюю главу романа с рассказа о своём детстве, о своих первых успехах? Это странно. Ведь это мемуары.
В первом издании Первой главы Пушкин напечатал огромное примечание (№ 11) — про
своего прадеда. По объёму оно чуть ли не больше всех остальных вместе взятых:
«Автор, — пишет Пушкин о себе в третьем лице, — со стороны матери, происхождения африканского. Его прадед Абрам Петрович Аннибал на восьмом году своего возраста был похищен с берегов Африки и привезён в Константинополь. Российский посланник, выручив его, послал в подарок Петру Великому, который крестил его в Вильне. Вслед за ним брат его приезжал сперва в Константинополь, а потом и в Петербург, предлагая за него выкуп, но Пётр I не согласился возвратить своего крестника. До глубокой старости Аннибал помнил ещё Африку, роскошную жизнь отца, девятнадцать братьев, из коих он был меньшой: помнил, как их водили к отцу, с руками, связанными за спину, между тем как он один был свободен и плавал под фонтанами отеческого дома, помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблём, на котором он удалялся.
18 лет от роду Аннибал послан был царём во Францию, где и начал свою службу в армии регента; он возвратился в Россию с разрубленной головой и с чином французского лейтенанта. С тех пор находился он неотлучно при особе императора. В царствование Анны Аннибал, личный враг Бирона, послан был в Сибирь под благовидным предлогом. Наскуча безлюдством и жестокостию климата, он самовольно возвратился в Петербург и явился к своему другу Миниху. Миних изумился и советовал ему скрыться немедленно. Аннибал удалился в свои поместья, где и жил во всё время царствования Анны, считаясь в службе и в Сибири. Елисавета, вступив на престол, осыпала его своими милостынями. А. П. Аннибал умер уже в царствование Екатерины, уволенный от важных занятий службы с чином генерал-аншефа на 92 году от рождения.
Сын его генерал-лейтенант И. А. Аннибал принадлежит бесспорно к числу отличнейших людей екатерининского века (ум. в 1800 году).
В России, где память замечательных людей скоро исчезает, по причине недостатка исторических записок, странная жизнь Аннибала известна только по семейственным преданиям. Мы со временем надеемся издать полную его биографию.
Засандаливать в маленькую Первую главу будущего стихотворного романа такую справку, столь огромное и прозаическое примечание, так детально излагать
свою родословную… По сравнению с Пушкиным, Онегин — безродный, безликий. Простите, это роман про кого?
…В Седьмой главе вовсе Онегина нет, а Пушкин есть. В этой главе Татьяна долго страдает от любви. Убив Ленского, негодяй уехал. Она могла бы забыть его, как сестра Ольга немедленно забыла Ленского.
Но в одиночестве жестоком
Сильнее страсть её горит,
И об Онегине далёком
Ей сердце громче говорит.
Потом Татьяна начинает ходить в дом Онегина, как в библиотеку. День за днём читает там разные книги. Потом Татьяну окончательно решили выдать замуж, запаковали барахло, уложили банки с солёными огурцами.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого добра.
Потом они долго едут.
И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне:
Семь суток ехали оне.
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Вроде бы всё идёт правильно, как полагается в настоящем романе: описание переживаний, натюрморты, дорожные жалобы, пейзажи… И вдруг в середине ХХХVI строфы:
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Но простите, разве с Таней в набитой банками варенья кибитке ехал Пушкин? Нет, это он отвлёкся. Описывая приближение Татьяны к Москве, он вдруг вспомнил ослепительный момент своей жизни — возвращение из ссылки.
Далее — подъём и пафос:
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось!
Так и ждёшь, что Автор запоёт:
Москва — звонят колокола!
Москва — златые купола!
Далее — вершина патриотизма:
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Господи, при чём тут Бонапарт? Деревенскую девчонку везут в Москву вместе с банками варенья; цель бытовая: замуж выдать как-нибудь. Ну и при чём война 1812 года?
И вдруг — какие-то ухабы, бабы, огороды… Типично для Пушкина — кубарем вниз:
Вот уж по Тверской
Возок несётся чрез ухабы.
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.
Пушкина заносит. Внезапные мысли, ассоциации, воспоминания. От великих событий 1812 года — к лачужкам и бухарцам. Такое внезапное падение с торжественных высот, конечно, вызывало смех. Но не у всех. Кто-то приходил в ярость. Митрополит Филарет пожаловался императору Николаю I на непочтительных птиц. Мол, прикажите, чтоб неблагонадёжный поэт прогнал галок (оскорбляющих чувства верующих, ибо, сидя на церковных крестах, галки гадят, естественно, на купола). Почему Николай в тот раз не пошёл навстречу Филарету — трудно сказать; может быть, оставил про запас. Это свойственно некоторым царям: холодная запасливая ненависть, холодная неторопливая мстительность. Мстительный владыка не спешит — он же чувствует себя бессмертным.
Но, конечно, «Онегин» более дневник, чем мемуары. Дневник с сокровенными сердечными тайнами…
Часть ХV
Элегия
ХLV. Умалчиваю, очувствуйся!
Писал долго, но это дело творческое. Случалось, ждал вдохновенья (хотя количество и качество созданного за 8 лет параллельно с ЕО — показывают яснее ясного, что муза у Пушкина дневала и ночевала).
Но
печатание книжки вовсе не требует вдохновения.
Если долгие годы сочинительства можно хоть как-то объяснить, то проволочки с публикацией необъяснимы. И какие адские проволочки!
Вот таблица. Слева дата окончания главы. В центре дата выхода в свет. Справа — сколько времени готовый текст пролежал до публикации. Смотришь и не веришь глазам.
Когда печатал Первую главу, Вторая и Третья были уже готовы. Мог издать их одной книжкой, мог — раз в месяц. Но год? но три?! Это необъяснимо.
Задержка всегда имеет причины. Обычных две: либо автор не успел, либо цензура не пропустила.
Примеров авторских опозданий тьма. Достоевский вечно не успевал к сроку, Чехов держал в жутком напряжении Художественный театр.
Чехов — Немировичу-Данченко
24 ноября 1899. Ялта
Будущий сезон пройдёт без моей пьесы — это уже решено.
Немирович-Данченко — Чехову
28 ноября 1899. Москва
Воскресенье. Утро. Меня очень взволновала твоя фраза, что будущий сезон пройдёт без твоей пьесы. Это, Антон Павлович, невозможно!! — Я тебе говорю — театр без одного из китов закачается. Ты должен написать, должен, должен!! Если гонорар не удовлетворяет тебя (извини, пожалуйста, что резко перевожу на это), мы его увеличим.
Если солидный Владимир Иванович Немирович-Данченко к обычной дате письма вдруг добавляет «Воскресенье. Утро», если ставит двойные восклицательные знаки и трижды подряд пишет «должен» — значит, только что с утренней почтой получил из Ялты ужасный отказ, руки у него затряслись, кофе пролил… Что он кричал — не знаем; матерно писать не стал, зато не удержался грубо про деньги: говори, сколько тебе надо?
Чехов — Немировичу-Данченко
3 декабря 1899. Ялта
Ты хочешь, чтобы к будущему сезону пьеса была непременно. Но если не напишется? Я, конечно, попробую, но не ручаюсь и обещать ничего не буду.
Главы «Онегина», однако, давно готовы — значит, творческая причина задержек отпадает.
…Цензурные объятия куда крепче. «Бориса Годунова» разрешили напечатать спустя 6 лет после написания (на сцену допустили через 40). И это не рекорд. Вроде бы невинный стишок«Свободы сеятель пустынный» 43 года лежал в ожидании печати…
Но к «Онегину» цензура была снисходительна, не тормозила. В чём же причина задержек? Ведь своевременный выход очередной части очень важен: и для автора (которому всегда не терпится осчастливить мир), и для успеха у публики. Она ждёт обещанного, а не получив, начинает злиться, а потом… потом увлекается другим — разве нечего читать? полки магазинов всегда полны.
Вот что писал вдумчивый Юрий Карякин о журнальных публикациях вообще и о «Бесах» Достоевского в частности:
Первая журнальная публикация романа «с продолжением» имеет своё огромное преимущество, свое особое обаяние. Читатель настраивается на определенный ритм, вовлекается в него, живёт в нём и как бы сам — своим ожиданием — взвинчивает его. Между писателем и читателем надолго, иногда на год-два, возникает какое-то особое поле, особая атмосфера, какое-то более непосредственное взаимодействие, чем в случае издания книги. Достоевский прекрасно сознавал всё это, дорожил этим и придавал первой журнальной публикации своих романов (ритму, порядку, даже паузам) значение чрезвычайное, значение некоего «действа», некоей «мистерии».
Закрыв одиннадцатый номер «Русского вестника» за 1871 год, с каким нетерпением, с каким напряжением читатель ждал следующей главы…
Вышел двенадцатый номер — продолжения нет. Первый, второй, третий номера 1872 года — нет, нет и нет. Нет целый год! Нет вплоть до одиннадцатого номера. Факт беспрецедентный.
Юрий Карякин. Прозрения и ослепления (О «Бесах»).
Задержка на год — беспрецедентный факт? А на три года не хотите?
Нетерпеливые читатели, вынужденные годами ждать продолжения пушкинского романа, гадали, что станет с его героями. Поэт Валерий Брюсов (1873–1924) записал рассказ своего деда — писателя Александра Бакулина (1813–1894) — о том, «с каким нетерпением, с каким напряжением ожидалось появление новой главы \"Евгения Онегина\"; как в столицах и в провинции меж молодыми людьми на вечеринках подымались споры, что будет с Онегиным: женится ли он на Татьяне? доведёт ли автор своего героя до кончины? и от чего умрёт Евгений?».
А Варю помните?
Приехал в Апраксино Пушкин, сидел с барышнями и был скучен и чем-то недоволен. Я говорю ему: зачем вы убили Ленского? Варя весь день вчера плакала. Варваре тогда было лет 16, собой была недурна.
Воспоминание А. Новосильцевой.
Пушкинские читатели не просто ждали, они жаждали. Пушкину крайне были нужны деньги. «Онегин» — вернейший доход. И уж если написал — издай, продай рукопись. Не тут-то было. Довольно будет одного письма Плетнёва. Того самого, о котором в Посвящении читаем:
…Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя —
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты…
Прекрасная душа, святая мечта, высокие думы — таких комплиментов от Пушкина, кажется, больше никто не получал. И ведь не минутный порыв и не в частном письме, где такую похвалу увидит только адресат. Посвящение, появившееся при первом издании Четвёртой и Пятой глав (одной книжкой в 1828 году), потом осталось в прижизненных изданиях полного «Онегина». За всю оставшуюся жизнь Пушкин в Плетнёве не разочаровался.
Вот его
умоляющее письмо:
Плетнёв — Пушкину
22 сентября 1827. Петербург
Ничто так легко не даст денег, как Онегин, выходящий по частям, но регулярно через два или три месяца. Это уже доказано. Он, по милости божией, весь написан. (Пушкин уже писал Седьмую, а всё ещё не печатал Четвёртую.) Только перебелить, да и пустить. А тут-то у тебя и хандра. Ты отвечаешь публике в припадке каприза: вот вам Цыганы; покупайте их! А публика, на зло тебе, не хочет их покупать и ждёт Онегина да Онегина. Теперь посмотрим, кто из вас кого переспорит. Деньги-то ведь у публики: так пристойнее, кажется, чтобы ты ей покорился…
В последний раз умаливаю тебя переписать 4-ю главу Онегина, а буде разохотишься — и 5-ю, чтобы не с тонинькою тетрадкою идти к Цензору. Если ты это сделаешь, то отвечаю тебе и за долги твои, и за доходы на год; а если ещё будешь отговариваться и софийствовать, то я предам тебя на произвол твоей враждующей судьбе.
Очувствуйся: твоё воображение никогда ещё не создавало, да и не создаст, кажется, творения, которое бы такими простыми средствами двигало такую огромную гору денег, как этот бесценное золотое дно Онегин. Он однако не должен выводить из терпения публики своею ветреностию.
Мы не знаем тех пушкинских «отговорок и софистики», но видим: Плетнёв не признаёт их резонными, отвергает как чепуху… Причины должны быть серьёзными, чтобы так мучить читателя. Чёрт с ними, с читателями? А мучить верного друга и жертвовать собственною выгодой?..
Друг Плетнёв не только «в последний раз» умоляет. Он ещё и очень резок с обидчивым Автором, употребляет колкие выражения: хандра, припадки каприза. Но капризы не могут, кажется, длиться годами, да так регулярно.
…В предисловии к Третьей главе Пушкин клялся читателям, что станет аккуратным:
Первая глава Евгения Онегина, написанная в 1823 году, появилась в 1825. Спустя два года издана вторая. Эта медленность произошла от посторонних обстоятельств. Отныне издание будет следовать в беспрерывном порядке: одна глава тотчас за другой.
Предисловие Автора к первому изданию Третьей главы. Октябрь 1827.
Тотчас? Таблица показывает: хватило его ненадолго. Сами видите: после трёхмесячных перерывов опять начались двухлетние.
Медленность произошла от посторонних обстоятельств — разве это объяснение? Каких обстоятельств? Кому посторонних? И как могут посторонние мешать типографии? Ссылка? Но он уже год на свободе, да и не мешала ему ссылка публиковать стихи и поэмы.
План? План — это закон. Для писателя, художника, композитора — это закон, установленный им для самого себя.
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол…
Онегин. Глава Восьмая. 1830.
«В закон вменяя произвол» — да это идейный анархист, а вовсе не исполнитель хрестоматийных планов.
Но в чём же, чёрт возьми, причина необъяснимых задержек? Хотите узнать ответ сию секунду?
ХLVI. Торможение
Мы должны двигаться медленно. В наше время это очень трудно. Скоро 200 лет как погоня за скоростью стала идеей фикс человечества.
Вообразите: от сотворения мира и до Пушкина скорость передвижения не менялась!
Агамемнон, царь Давид, Александр Македонский, Чингисхан, Юлий Цезарь, апостол Павел, Папы Римские, мушкетёры и миледи, принц и нищий, фараон и раб, Пётр Первый и арап — все! — или свои ноги, или лошадиные. И вдруг…
Поезд, автомобиль, самолёт, ракета… Немыслимый рекорд скорости по Жюль Верну: вокруг света за 80 дней. Гагарин облетел за 80 минут — в полторы тысячи раз быстрее. (Время взлёта и посадки не в счёт.)
Скорость покорила не только пространство и время, но и мозги. Рэп стремителен настолько, что нормальный человек (уходящий из натуры) не успевает даже разобрать слова, где уж успеть понять образность, юмор, словесную игру — всё это у классных рэперов есть, да не про нашу честь.
Мы должны двигаться медленно. В этом есть огромный смысл. В Индию вы летите 6 часов, Афанасий Никитин шёл 6 лет. Что увидели вы, кроме стюардессы и таблички «пристегните ремни». А Афанасий! — подумать только: какие пейзажи, встречи, разговоры, опасности, приключения. Он от путешествия в Индию получил в миллион раз больше, чем вы. Расскажите знакомым про свою кухню. Вам часа не хватит. Высота потолка, линолеум, сколько конфорок, марка холодильника, куда выходит окно, посуда, сушилка, кофемолка, люстра, ножи, ложки, плошки, поварёшки… Расскажите про Индию. Пяти минут будет много: ну, короче, слоны, коровы, йоги и эти, как их, шивы.
Вы смотрите на картину 10 секунд, экскурсовод рассказывает 10 минут, а реставратор возился 10 лет. Ну и кто больше получил от этой картины?
Чем меньше скорость человека, тем больше у него времени думать.
ХLVII. Всё на продажу
При первом издании Первой главы, перед текстом «Онегина», Пушкин (в виде предисловия) поместил «Разговор книгопродавца с поэтом». Стихотворение вызвало восторг не меньше, чем сама поэма.
Разговор книгопродавца с поэтом
Книгопродавец.
Стишки для вас одна забава,
Немножко стоит вам присесть,
Уж разгласить успела слава
Везде приятнейшую весть:
Поэма, говорят, готова,
Плод новый умственных затей.
Итак, решите; жду я слова:
Назначьте сами цену ей.
Стишки любимца муз и граций
Мы вмиг рублями заменим
И в пук наличных ассигнаций
Листочки ваши обратим…
Поэт.
Блажен, кто про себя таил
Души высокие созданья
И от людей, как от могил,
Не ждал за чувство воздаянья!
Блажен, кто молча был поэт
И, терном славы не увитый,
Презренной чернию забытый,
Без имени покинул свет!
Обманчивей и снов надежды,
Что слава? шёпот ли льстеца?
Гоненье ль низкого невежды?
Иль восхищение глупца?..
Книгопродавец.
Прекрасно. Вот же вам совет;
Внемлите истине полезной:
Наш век — торгаш; в сей век железный
Без денег и свободы нет.
Что слава? — Яркая заплата
На ветхом рубище певца.
Нам нужно злата, злата, злата:
Копите злато до конца!
Предвижу ваше возраженье;
Позвольте просто вам сказать:
Не продаётся вдохновенье,
Но можно рукопись продать.
Стихи гениальные (они тут нами, извините, сокращены вшестеро), но их не помнят. Ни в связи с «Онегиным», ни вообще. Хотя одну фразу из «Разговора» знают и цитируют все — даже те, кто никогда стихов не читал, и даже те, кто вообще никогда ничего не читал.
Эти слова стали русской поговоркой:
Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать.
«Разговор» очаровал истинных знатоков и ценителей.
Жуковский — Пушкину
12 ноября 1824. Санкт-Петербург
Ты имеешь не дарование, а гений. Ты рождён быть великим поэтом. Читал Онегина и Разговор, служащий ему предисловием: несравненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе.
Жуковский читал рукопись.
Книжка вышла через три месяца.
Плетнёв — Пушкину
22 января 1825. Санкт-Петербург
Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдёт у меня. Если ты в этой главе без всякого почти действия так летишь и влечёшь, то я не умею вообразить, что выйдет после. Разговор с книгопродавцем верх ума, вкуса и вдохновения. Я уж не говорю о стихах: меня убивает твоя логика. Ни один немецкий профессор не удержит в пудовой диссертации столько порядка, не поместит столько мыслей и не докажет так ясно своего предложения. Между тем какая свобода в ходе! Увидим, раскусят ли это наши классики?
Видали, какие похвалы! Да ещё от Жуковского — тогда поэта № 1. Да ещё всего лишь после Первой главы. Понимающие люди тогда не стали дожидаться, пока будет опубликовано «всё»; хвалили, совершенно не зная, когда и чем кончится; — верили в талант.
Нас же сейчас из всего шедевра ума, вкуса и вдохновения интересует именно и только эта, затрёпанная миллионами пошляков торговая формула высокой литературы. (Высокой; ибо низкая охотно продаёт и вдохновение. Точнее, в
ыдохновение, где вместо кислорода поэзии сероводород пропаганды.)
«Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать» — в «Разговоре» формулу произносит торговец, но Автор и сам в точности так думал и, что важнее, так действовал. Пушкин всю жизнь старался продать свои стихи и прозу: побольше и подороже. Других доходов не было, а карты, гулянки, потом жена и дети… Умер, будучи должен огромные суммы.
Вы, уважаемый читатель, это всё знаете, поскольку вы — читатель. Но это же присказка, а сказка впереди. Так полагается: сперва ребёнок в тысячный раз слышит знаемые наизусть «в некотором царстве, в некотором государстве», а уж потом начинается что-то новое, волшебное «крибле-крабле-бумс!»
Но всё же: если и Плетнёв умолял продать, и сам Пушкин считал это правильным, то почему тянул годами? Хотите узнать ответ сию секунду?
ХLVIII. Дева во мгле
Пушкин о стихах Ленского отзывается снисходительно и насмешливо:
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы;
Он пел те дальные страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слёзы;
Он пел поблеклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.
Глава Вторая.
И нечто, и туманна даль — люди, львы, орлы и куропатки, пауки и туманные огни — такую пьесу потом написал Костя Треплев; Онегина не нашлось, и Костя застрелился сам. А Ленский Ольге лепит в альбом свой летний лепет. Всегда, везде.
Поедет ли домой: и дома
Он занят Ольгою своей.
Летучие листки альбома
Прилежно украшает ей:
То в них рисует сельски виды,
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Пером и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Всё тот же после многих лет.
Глава Четвёртая.
А вот что сочинил Ленский перед самой дуэлью (эти стихи Пушкин зачем-то для нас сохранил):
Стихи на случай сохранились,
Я их имею; вот они:
«Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?