И уж совершенно точно: никто не сможет по этим начальным фразам предсказать, о чём будет роман.
Между тем вариант № 1 — это начало знаменитого романа о двойном убийстве и муках совести. А второй — начало тоже очень знаменитого романа о нескольких убийствах (в том числе самом знаменитом) и муках совести. Первый — о ничтожном студенте и разрубленной голове. Второй — о могущественном прокураторе, распятии и отрезанной голове.
…Все писатели сперва были читатели. Кроме Гомера (ибо слепой).
Все писатели хотя бы в детстве были читателями. Все писатели в той или иной степени начинали с подражаний. Вольно или невольно копировали стиль, форму, направление.
Гениальные писатели были гениальными читателями. То есть читали очень много, восхищались чужим талантом, цитировали древних и современников, воровали сюжеты, пародировали великих, выставляли соперников идиотами, негодяями. Примеров слишком много. Достоевский — мастер из лучших: вывел Гоголя в чудовищном и чудовищно смешном Опискине, Тургенева — в слащавом самовлюблённом Кармазинове…
От начитанности писателю деться некуда. Лучший роман Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия» начинается так:
«Заходит ко мне Алексей Степанович Молчалин и говорит…»
То есть роман Щедрина (первая фраза!) начинается с прихода героя Грибоедова. И ведь не просто Молчалин, а именно Алексей Степанович, тот самый. Зачем? Да затем, чтоб мы сразу знали его гнилую натуру, его таланты: умеренность и аккуратность, и что он сволочь, карьерист, лицемер.
Но «мы сразу знаем» — только если читали «Горе от ума», а если нет, то А.С.Молчалин — никто, безликий.
Чужие герои, чужие словечки сами лезут в тексты. Но мы тут помянули склонную к заимствованиям натуру писателей, чтобы ещё раз упрямо повторить: если мы не читали тех же книг, то и не увидим, не поймём намёков, игры, смысла… Для нешахматиста чужая игра выглядит бессмысленным переставлением каких-то деревяшек. Старик Хоттабыч увидел бессмысленную беготню 20 мужиков за одним мячиком (ведь можно каждому дать свой), но мы-то знаем, что у этой беготни огромный смысл, и некоторые из этих мужиков получают в год больше, чем сто нобелевских лауреатов.
XXXV. Читатель № 1
Во всём слушайтесь внутреннего голоса. Если перестараться или недоусердствовать, несведущие будут смеяться, но знаток опечалится. А мнение знатока должно для вас перевешивать целый театр, полный непосвящённых.
Гамлет. Наставление актёрам.
Один знаток важнее тысячи зрителей? Да. Он важнее, чем сорок тысяч. Это преувеличение? отвратительный снобизм? Нет, это
нормальное отношение художника.
Начало «Преступления и наказания» и начало «Мастера и Маргариты» почти одинаковы (роман Булгакова тоже мог бы называться «Преступление и наказание» — там это центральная тема).
«Онегин» начинается с «Мельмота». «На представку» начинается с «Пиковой дамы». «Современная идиллия» начинается с «Горя от ума». «Чайка» Чехова начинается с вопроса «Почему вы всегда ходите в чёрном?» и ответа «Это траур по моей жизни» — а ведь это Мопассан.
Зачем начинать свой рассказ чужой фразой? Зачем Автор наполнил свою поэму таким количеством намёков, понятных лишь немногим друзьям и некоторым подругам? Неужели только для смеха? Зачем тратить силы на то, что заметит и оценит узкий круг знатоков?
История полна высоких ответов на этот земной вопрос.
Мнение одного знатока должно перевешивать целый театр?! Кажется, будто Гамлет преувеличил. Ведь знатоки кассу не делают. Знатоки вообще билеты не покупают, идут по контрамарке. А билеты покупают чаще именно непосвящённые. Шекспир должен бы это понимать.
Он и понимал. Но устами принца сказал то, чему не мог следовать как акционер «Глобуса». Шекспиру, конечно, нужен аншлаг, нужна толпа, но он — устами Гамлета — говорит толпе то, что думает.
И Пушкину нужна была толпа покупателей, он мечтал о больших тиражах. Но вот:
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдёт минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься твёрд, спокоен и угрюм.
…Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит.
1830
Стихотворение называется «Поэту», но это Автор себе написал, сам себя уговаривал оставаться твёрдым, спокойным, угрюмым и — единственным судьёй своих созданий.
У Монтеня эта мысль высказана короче, выше и печальнее.
Одного человека спросили: зачем он тратит столько усилий на своё искусство, недоступное пониманию большинства людей. Он ответил: «Мне довольно очень немногих. Мне довольно и одного. Мне довольно и ни одного».
Мишель Монтень. Опыты. XXXIX. Об уединении.
Пианист Юрий Розум однажды играл на знаменитом музыкальном фестивале в Рейнгау. Тысяча слушателей: музыканты, меломаны, аристократы, в том числе создательница фестиваля княгиня Васильчикова-Меттерних (по матери Вяземская). Но в зале был Мстислав Ростропович, и его мнение было для Розума неизмеримо важнее всех остальных.
Автору этих строк случилось и самому видеть потрясающую иллюстрацию к заповеди Гамлета.
В ноябре 1984-го в Большом показали оперу «Музыка для живых», гениальное сочинение Канчели в гениальной постановке Роберта Стуруа. Зал Большого — 2500 зрителей — орал от восторга. Пошёл поздравить автора. В директорской ложе стоит Гия Канчели, волнуется. Вдруг входит Иван Семёнович Козловский — великий певец ХХ века — встаёт на колени перед композитором и пытается взять его руку, чтобы… Канчели ахнул, кинулся поднимать старика (Козловскому шёл девятый десяток). Вряд ли Гия Канчели когда-нибудь получал более весомую награду. Его знают десятки, а то и сотни миллионов (музыка к «Мимино», «Не горюй», «Кин-дза-дза»), но мнение одного человека перевесило всех.
Для Гоголя мнение Пушкина было важнее всего остального человечества. Он и после смерти остался для Гоголя главным читателем.
Гоголь — П. А. Плетнёву
16 марта 1837. Рим
Никакой вести хуже нельзя было получить из России. Всё наслаждение моей жизни, всё мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеётся, чему изречёт неразрушимое и вечное одобрение своё, вот что меня только занимало и одушевляло мои силы. Тайный трепет невкушаемого на земле удовольствия обнимал мою душу… Боже! Нынешний труд мой, внушённый им, его создание… Я не в силах продолжать его. Несколько раз принимался я за перо — и перо падало из рук моих. Невыразимая тоска!..
Потерю главного читателя Гоголь так и не пережил, надломился.
А для молодого Пушкина главным читателем был Державин. В конце «Онегина», в Восьмой главе, Пушкин написал о себе и своей музе
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
К тому времени Державин полтора десятка лет лежал в гробу. За это время Пушкина успели благословить тысячи, десятки тысяч, в том числе Жуковский… Но благословение Державина осталось главным. И ода «Вольность», за которую Пушкин получил в награду первую ссылку, — прямое продолжение потрясающей оды Державина «Властителям и судиям».
— Ваш роман прочитали, — заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру.
Булгаков. Мастер и Маргарита.
«Прочитали»? Множественное число здесь означает уважение. Мастер понимает, что сатана говорит о Единственном Читателе. Это Булгаков на бумаге оставил след своей мечты. Роман напечатан быть не мог; мнение цензоров и редакторов ему было отвратительно; что роман выйдет всего-то через четверть века, он не знал и не знал, выйдет ли вообще когда-нибудь. Но вера в Читателя кое-как держала на плаву, без неё работать бы не мог.
XXXVI. Небесная твердь
Первые слова в «Евгении Онегине» не «мой дядя», не посвящение «Не мысля гордый свет забавить», даже не эпиграф. Сразу после заглавия написано «Роман в стихах». Так «Онегин» и в учебниках обозначен, и в энциклопедиях, в учёных трудах.
«Евгений Онегин» — роман. Это настолько общеизвестно, что читатель не сомневается, не спрашивает: «А почему?»
У такой доверчивости есть несколько причин. Первая: читатель — это школьник. Ибо мы — советские и постсоветские люди — не столько читали «роман А.С.Пушкина», сколько прошли его в школе. (Надо ли уточнять: прошли мимо.) Главное слово тут именно школа. Что ребёнку сказала учительница — то и есть. Как написано в учебнике — так и есть на самом деле. (Потому-то власть столь ревностно беспокоится именно об учебниках истории. Что ребёнку вдолбят на уроках — в то он и будет верить всю жизнь: этот царь был хороший, этот — плохой, а нынешний — вообще гений всех времён и народов.)
Глава в учебнике называется «Роман А. С. Пушкина» — значит, роман. Хотите убедиться — вот книжка. На титульном листе — наглядное доказательство — обозначен жанр.
Первое издание Первой главы «Евгения Онегина». Фото: Александр Минкин
Потом дети проходят Гоголя. В учебнике написано: «Мёртвые души. Поэма». Если у школьника дома сохранился дедушкин Гоголь, можно открыть пятый том и увидеть, что учебник прав; на титуле указан жанр: поэма.
Но это ж так просто: один гений пошутил, а другой подхватил шутку. Первый назвал поэму романом, а Гоголь-насмешник свой роман — поэмой. Не верите? Думаете — случайность? Случайностей не бывает.
Возьмите любую книгу: на обложке имя автора и название, изредка на обложке указан и жанр. Например «Чехов. Каштанка. Рассказ». При этом КАШТАНКА будет крупными буквами, Антон Павлович — помельче, а жанр — самыми маленькими: рассказ.
Обложка первого издания «Мёртвых душ». Художник — Николай Гоголь
А теперь посмотрите на обложку первого издания «Мёртвых душ». Название — мелкое, Гоголь — совсем мелко и внизу, а в самой середине обложки огромными буквами ПОЭМА. Именно это слово сразу бросается в глаза. Оно не только в центре и крупно, но ещё и вывороткой. Вместо обычного чёрным по белому, тут — белым по чёрному. Автор обложки — Гоголь. Сам всё нарисовал (даже коляску, маленького Чичикова и маленького Селифана, который правит тройкой), сам вывернул главные буквы наизнанку. Он буквально тычет в глаза читателю слово «поэма». Что это, как не привет «роману» Пушкина. Да, в 1842-м Пушкина уже не было в живых, и на обложке Гоголь нарисовал свою мечту — тайное желание, чтобы главный читатель улыбнулся, хотя бы и на том свете.
Оба были отчаянные любители валять дурака и морочить публику и — больше того — дразнить её.
Вы не согласны? Тогда скажите: как случилось, что за 175 лет никто не заметил уникальную несуразность обложки, которую так тщательно нарисовал Гоголь сам себе?
Встречаются поразительные вещи. Читаешь на титуле
«Шота Руставели. Витязь в тигровой шкуре. Поэма в стихах». Кто тот безвестный чудак, который придумал такую замечательную литературную форму «поэма в стихах». Роман в словах. Глазунья в яйцах.
Фото: Александр Минкин
Публикуя в 1833-м «Медного всадника», Пушкин под заглавием написал «Повесть», но народ не послушался, и эту повесть во всех изданиях найдёте в разделе «Поэмы». Гомер не знал жанров, а то и он бы обозначил «Илиада. Роман в стихах» (и с большим правом, чем Александр Сергеевич). А с «романом» шутка удалась. Потом она обросла академической бородой, стала данностью. «Онегин» — роман. Никто ж не спрашивает, почему кошку назвали кошкой. Это данность.
Пушкин любил мистификации, как почти все гении.
Забава — вот важное слово. «Евгений Онегин» — «небрежный плод моих забав». Феофилакт Косичкин, Нкшп, Иван Петрович Белкин — как он только не подписывался.
И пошло-поехало: Макаренко
«Педагогическая поэма» (на самом деле — рассказ о перевоспитании малолетних преступников), Венедикт Ерофеев
«Москва — Петушки» поэма (на самом деле — прозаический пьяный бред, хотя и высокохудожественный).
А школьники… В учебниках (от юных лет старика Хоттабыча и до ХVI века) было написано: Земля плоская, а небо твёрдое — небесная твердь. Сотни лет люди это
знали.
И всё-таки не кажется ли вам странным — человека спрашивают: «откуда знаешь?», а он отвечает: «так в учебнике написано». Разве это знание? Нет, это вера.
Вера в учебник? Не помните ли, что там было написано о лженауке кибернетике, о лженауке генетике и о построении коммунизма к 1980 году?
Знание и вера — вещи радикально разные.
…Несколько лет назад случилось автору обучать журналистике сразу сто студентов. Это было очень удобно. Если они расходились во мнениях, то не надо было пересчитывать натуральные цифры в проценты. Сколько рук поднято «за» — столько процентов и есть.
Студенты пользовались мною для приобретения простейших навыков. А они мне служили материалом для познания жизни.
Однажды я спросил их: «Земля вертится вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли?» (хотелось проверить шокирующее сообщение социологов). Стали голосовать. Вышло 60 % за то, что Земля вертится вокруг Солнца, а 40 % — наоборот. Хорошо, говорю, те молодые люди, которые сказали, что Земля вертится вокруг Солнца, — правы. Но можете ли вы это доказать?
Поднялась одна рука (1 %). Этот один процент сказал: «Если на ракете вылететь за пределы Солнечной системы, то из космоса будет видно, что Земля вертится вокруг Солнца».
Будет ли видно — это ещё вопрос. Но Галилей не мог из космоса посмотреть. Докажите, оставаясь на Земле. 0 % (ноль).
Они просто верят. Думают, будто знают, а на самом деле — верят. Без всякого понимания верят тому, что написано в школьном учебнике. Окажись они в дебрях Амазонки и начни проповедывать дикарям гелиоцентрическую астрономию, их сочли бы сумасшедшими или еретиками (в любом случае съели бы), ибо доказать, что Земля летает, они б не смогли.
Вот так и с «Евгением Онегиным»: люди верят, будто это роман, потому что так везде написано. А на самом деле — совсем не везде.
Признаемся: не без некоторой робости приступаем мы к критическому рассмотрению такой поэмы, как «Евгений Онегин»… Не говоря уже об эстетическом достоинстве «Онегина», эта поэма имеет для нас, русских, огромное историческое и общественное значение… «Евгений Онегин» есть поэма историческая в полном смысле слова, хотя в числе ее героев нет ни одного исторического лица. Историческое достоинство этой поэмы тем выше, что она была на Руси и первым и блистательным опытом в этом роде… Удивительно ли, что эта поэмабыла принята с таким восторгом публикою и имела такое огромное влияние и на современную ей, и на последующую русскую литературу?
Белинский. «Евгений Онегин». 1844.
«Онегин» — самое значительное творение Пушкина, поглотившее половину его жизни. Возникновение этой поэмы относится именно к тому периоду, который нас занимает, она созрела под влиянием печальных лет, последовавших за 14 декабря.
Герцен. 1851.
В «Онегине», в этой бессмертной и недосягаемой поэме своей, Пушкин явился великим народным писателем… Она (Татьяна) высказывает правду поэмы… Если есть кто нравственный эмбрион в поэме, так это, конечно, Онегин… Она (Татьяна) уже одним благородным инстинктом своим предчувствует, где и в чем правда, что и выразилось в финале поэмы. Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы.
Достоевский. Пушкинская речь. (Написанная! Обдуманная!) Июнь 1880
А вот что писал сам Автор. Но не на обложке, а в интимных письмах.
Пушкин — Дельвигу
16 ноября 1823. Одесса.
Пишу теперь новую поэму, в которой забалтываюсь донельзя.
Пушкин — А. И. Тургеневу
1 декабря 1823. Одесса.
Я на досуге пишу новую поэму, Евгений Онегин, где захлебываюсь желчью. Две песни уже готовы.
Закончены уже две главы, однако Автор продолжает называть свой «роман» поэмой.
Пушкин — Бестужеву
8 февраля 1824. Одесса.
Об моей поэме нечего и думать — если когда-нибудь она и будет напечатана, то, верно, не в Москве и не в Петербурге.
— Если не роман, так, значит, поэма?
— К сожалению, нет, мадам. Это было бы слишком просто. Как у мольеровского мещанина во дворянстве: всё, что не стихи, — то проза. Отсюда: всё, что не проза, — стихи. А как быть с такими штуками:
В последних числах ноября,
Презренной прозой говоря…
Это стихи или проза? С виду — стихи. Но Автор утверждает, что это «презренная проза».
…Нет, «Евгений Онегин» не роман, но и не поэма. И доказательство простое: поэмы (как и романы) не пишут 8 лет.
«Граф Нулин» — 2 утра. (Параллельно с Четвёртой главой «ЕО».)
«Моцарт и Сальери» — 3 дня.
«Медный всадник» и «Анжело» — две поэмы — за один месяц.
«Полтава», очень сложная, большая, историческая, остросюжетная — 6 месяцев 1828 года (тогда же Седьмая глава «Онегина»).
«Евгений Онегин» — 8 лет. Для Пушкина — это половина творческой жизни.
Всё что угодно можно написать быстро. (Достоевский, роман «Игрок» — 26 дней.)
Только одно никак невозможно написать быстро — дневник.
Часть ХIII
Свобода
ХХХVII. Сюжет
— А разве есть русские романы?!
Пушкин. Пиковая дама
Как хотите, но в романе должен быть сюжет. А уж в романе начала ХIХ века — непременно. Джойсы и всякие постпостмодернисты ещё даже не родились и тем более свою ересь не придумали.
Но в самом знаменитом русском романе сюжета нет!
Первая глава. Ничего! Ни одного приключения, ни любви, ни вражды. Рассказ о стандартном детстве барчука, переезд в деревню (это не событие, всего лишь обстоятельство).
Вторая. Явление Ленского и Татьяны. Но опять ничего не происходит!
П. А. Катенин — Пушкину
14 марта 1826. Петербург
Наконец достал я и прочел вторую песнь Онегина, и вообще весьма доволен ею. Замечу тебе однако (ибо ты меня посвятил в критики), что по сие время действие еще не началось (позади четверть романа!); разнообразие картин и прелесть стихотворения, при первом чтении, скрадывают этот недостаток, но размышление обнаруживает его; остаётся тебе другое дело: вознаградить за него вполне в следующих песнях.
Пушкин не вознаградил. Сюжетная бедность стала лишь очевиднее, когда «Онегин» кончился.
Третья глава. Татьяна влюбилась и отправила письмо, потом бегала.
Четвёртая. Онегин говорит барышне, что он не создан для блаженства. Татьяна молчит как рыба, которая воды в рот набрала.
Пятая. Именины, танцы; Ленский обиделся.
Шестая. Дуэль (занимает 3 строфы из 46).
Седьмая. Таня ходит в библиотеку. Потом уезжает в Москву.
Восьмая. Онегин встречает Таню в СПб. Пишет ей письмо. Молча слушает её отповедь. Входит муж, но ничего не говорит. Ни поцелуя, ни пощёчины.
Это всё. В сказке о царе Салтане сюжета в тысячу раз больше. А «Золотой петушок» вообще блокбастер. Событий в «Онегине» так мало, что едва хватило бы даже на рассказ. Где уж тут роман.
Но вот другое письмо сурового критичного Катенина:
П. А. Катенин — Пушкину
16 мая 1835. Ставрополь
Согласен ли ты со мной, что Онегин лучшее твое творение?
Письмо 1835 года. Бессюжетный роман давно закончен, всеми прочитан, однако теперь Катенину «недостаток действия» почему-то мешать перестал.
Мой «Немой Онегин» (часть ХII) многих возмутил. Не роман?! Дневник?! Народ требует доказательств. Попытаемся.
Роман — имеет ту же цель, что повесть и рассказ — изобразить действительную жизнь со всеми её светлыми и тёмными сторонами, но отличается объёмом и сложностью содержания.
Энциклопедический словарь. Павленкова. 1905.
Роман — повествовательное произведение со сложным сюжетом и многими героями.
Толковый словарь русского языка. РАН. 2008.
Большой объём? сложный сюжет? много героев? Это не про «Онегина».
Пушкин создал иллюзию самым простым способом. Назвал своё сочинение «роман» — и всё. Назвал бы эпосом — был бы эпос.
В «Онегине», почти в конце, есть замечательное «вступление»:
Благослови мой долгий труд,
О ты, эпическая муза!
И верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкривь.
Но про эпос Автор догадался в Седьмой главе (1828), переименовывать было поздно.
Что сюжета нет (или почти нет) — давно известно и доказано. Нет и эпилога! Маша Миронова и Петруша Гринёв, Наташа Ростова, Раскольников, Германн, Ставрогин, Остап Бендер, Анна Каренина — про всех знаем, что с ними стало
потом. А про Онегина — нет.
Даже тот замысел, который под конец вроде бы у Автора и был, нам неизвестен. И дело не в том, что «сожжена Десятая песнь».
Оборвал. Что-то случилось.
Был огромный успех творческий и коммерческий, друзья умоляли, читатели требовали, нужда толкала — ничто не склонило. Не стал продолжать.
В мои осенние досуги,
В те дни, как любо мне писать,
Вы мне советуете, други,
Рассказ забытый продолжать.
Вы говорите справедливо,
Что странно, даже неучтиво
Роман не конча перервать,
Отдав уже его в печать;
Что должно своего героя
Как бы то ни было женить,
По крайней мере уморить,
И лица прочие пристроя,
Отдав им дружеский поклон,
Из лабиринта вывесть вон.
Вы говорите: «Слава богу,
Покамест твой Онегин жив,
Роман не кончен — понемногу
Иди вперёд; не будь ленив.
Со славы, вняв её призванью,
Сбирай оброк хвалой и бранью —
Рисуй и франтов городских
И милых барышень своих,
Войну и бал, дворец и хату,
Чердак, и келью, и гарем
И с нашей публики меж тем
Бери умеренную плату,
За книжку по пяти рублей —
Налог не тягостный, ей-ей».
1835.
В 23 года, начиная «Онегина», он, может, и думал о романе в стихах; даже объявил печатно. А потом увидел: получается нечто другое. Успешное; восхитительное и восхищающее. И всё шло как нельзя лучше, весело. А потом что-то случилось. И оборвал.
Замысел не мог не измениться. Он у всех меняется в процессе сочинения. А тут — восемь лет! было время, долгий срок…
Начал 23-летний холостяк, задира, дуэлянт, игрок. Закончил в 31, женатый. За восемь лет — от 23 до 31 — меняется многое. 8 лет — это ж не равнодушный календарный счёт. Время с возрастом замедляется радикально. Сперва летит, потом ползёт, потом — останавливается. На ночлег!
Телега жизни
…С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошёл! <-> мать!
Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим: полегче, дуралей!
Катит по-прежнему телега;
Под вечер мы привыкли к ней
И дремля едем до ночлега —
А время гонит лошадей.
Заметим: до ночлега, не до могилы. Ночлег (смерть) лишь остановка в пути.
В названии этого стихотворения второе слово важнее. Вся земная жизнь проехала…
Восемь лет писал.
В два утра — «Граф Нулин». В три дня «Моцарт и Сальери». За шесть месяцев «Борис Годунов». А тут…
Восемь лет роман не пишут; тем более в молодости. За это время можно было бы и сюжет сочинить. Двухтомные «Братья Карамазовы» — два года. «Война и мир» — четыре толстых тома — шесть лет. А в «Онегине» едва ли полтораста страниц.
«Полтава» в сто раз более роман, чем «ЕО». В «Полтаве» потрясающий сюжет! великие события! герои! А в «ЕО»
ничего. Заурядная случайная дуэль; главная героиня вышла замуж за человека, о котором известно: толстый генерал, князь — даже имени нет.
«Капитанская дочка» — по размеру вроде бы повесть, но действительно роман! Пугачёвщина сейчас не осознаётся как великое потрясение. А ведь была настоящая война. Подумать только: восстание дворян разгромлено за несколько часов, а война с бродягой шла 2 года. Войсками Империи командовали генерал-аншеф Бибиков, генерал-аншеф Панин, призвали Суворова… Какие исторические события! герои! приключения! интриги! Такого в «Онегине» близко нет.
XXXVIII. Молчание
Нет там и диалогов. Гости молчат и в деревне — на вечеринке у Лариных, и в Петербурге — на светском рауте.
Татьяна говорит дважды. Да, главная героиня — всего два раза на весь роман!
а) с няней(Как недогадлива ты, няня!)
б) с Онегиным (Я тогда моложе, я лучше, кажется, была).
И сам Евгений молчун (см. «Немой Онегин», глава IХ «Говорун»).
А кто-нибудь там говорит?
В Первой главе: кучер — два слова: «Пади, пади!»
Во Второй: Ленский — два слова.
В Третьей: Таня-няня (о любви).
В Пятой: медведь («здесь мой кум») и мама Тани («ах, творец!»).
В Шестой: Ленский (3 слова), Зарецкий (5), Ольга (8) и Онегин (27).
В Седьмой сперва рекорд болтливости ставит некая Анисья. Вы её, скорее всего, не помните, но она наговорила больше всех главных героев, вместе взятых, хотя всего лишь ключница мёртвого дяди с нулевым влиянием на сюжет (которого нет). И здесь же в Седьмой главе рекорд бабы Анисьи бьёт княжна Алина — старая московская тётка, которая еле ходит, а говорит ещё более пустяковые пустяки, чем Анисья — единственный речистый представитель народа.
Рекордно молчаливый роман. Друзья молчат, дамы молчат, гости на именинах, гости на рауте. Ни одного разговора! Гробовое молчание.
«Евгений Онегин» — это Пушкин, его мысли, которые никогда не кончаются, ибо каждый день прибавляются. И не про всё напишешь.
XXXIХ. Свобода
Выпуская в свет одной книжкой Четвёртую и Пятую главы, Пушкин написал Посвящение. Потом оно без малейших изменений появилось в обоих прижизненных изданиях полного «Онегина». Так что там ни одного случайного слова.
Прими собранье пёстрых глав,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, лёгких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.
Посвящение. 1828.
О романе тут ни слова. Зато прямо — о дневнике. Записи, сделанные за время незрелых и увядших лет. Ума холодные наблюдения, сердца горестные заметы… — это, конечно, дневник. И забавные словечки там могут быть, и забавные случаи, и мысли, пришедшие во время бессонницы — «змеи сердечной угрызенья».
И это не на старте написано, а после экватора, когда уже ясно различал, что не роман.
В романах всегда есть сюжет. Потому что роман — выдумка (хотя бы и реалистичная). Автор заранее знает, что будет с героями через год, через десять лет.
В дневнике сюжета нет. Потому что автор не знает, что будет завтра. И не может понять себя вчерашнего.
Незрелых и увядших лет — буквально: юношеских и старческих. Да, ему было всего 29, но жить оставалось лишь 8. А мудрость пришла очень рано. Первая глава «Онегина» тому доказательство. Недаром спектакль Вахтанговского театра начинает старый Онегин — Маковецкий. Вот самые первые слова, звучащие со сцены:
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований.
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызёт.
Евгений Онегин. Первая глава. 1823.
Если эти семь строк показываешь человеку на отдельном листке (чтобы не было видно, откуда взяты) и спрашиваешь: «Сколько примерно лет автору?», то наиболее частый ответ: «За пятьдесят». Кто-то говорит «сорок», кто-то «шестьдесят», но 24 — никто. Проверьте на знакомых. (Вдобавок оказывается, что «Онегина» никто не опознаёт.)
Видим: тема ужасных воспоминаний и раскаянья в поэме возникает сразу, в Первой же главе. И «горестные заметы» — последняя строка Посвящения: главная, ударная; камертон ко всему.
Незрелых и увядших лет — вот сообщение о важном изменении, которое случилось с Автором. И это не сторонний наблюдатель отметил, и не о внешности речь, не о морщинах. Пушкин сам сознаёт изменение образа мыслей, личности.
«Прими собранье пёстрых глав», «небрежный плод моих забав» — говорит Пушкин в Посвящении.
«Бессонница моя меня томила, и в голову пришли мне две-три мысли; сегодня я их набросал» (небрежно записал) — говорит Моцарт в трагедии Пушкина.
Слова о небрежных (легкомысленных) забавах не должны нас обмануть. Тут есть кое-что поважнее: неотвязные мысли, преследующие Автора. В том же 1828-м он написал о своих бессонных ночах.
Воспоминание
…В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
Но строк печальных не смываю.
Почему «с отвращением»? Что он проклинает? О чём печаль? Ответы есть. Публикуя «Воспоминание», Пушкин исключил весь финал. Но в рукописи он сохранился:
Я вижу в праздности, в неистовых пирах,
В безумстве гибельной свободы,
В неволе, бедности, изгнании, в степях
Мои утраченные годы.
Я слышу вновь друзей предательский привет
На играх Вакха и Киприды…
Игры Вакха и Киприды — в просторечии: пьянки и девки — в общем-то простительная молодая удаль. Дальше в этих исключённых строках есть более тяжелые… Но для нас бесконечно важнее удивительная вторая строка:
безумство гибельной свободы.
Как он мог написать такое? В «Онегине» свобода появляется много раз и всегда как желанная и уж точно положительная категория.
Вот мой Онегин на свободе…
Блистал Фонвизин, друг свободы…
Придёт ли час моей свободы?..
Я каждым утром пробуждён
Для сладкой неги и свободы…
Имеет сельская свобода
Свои счастливые права…
Поклонник славы и свободы…
Прости ж и ты, моя свобода!
Сравнительно весёлые первые главы полны страстного желания свободы. Как же он мог написать о
гибельной свободе? — он, сочинивший Памятник самому себе:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.