— Поехала за покупками.

— Как думаешь, она скоро вернется?

— Думаю, да. Как тебя зовут?

— Чарли, — представилась Чарли и протянула руку.

— Мика, — сказала девочка и пожала ее ладонь. — Тоже мальчишеское имя.

— Нет, — возразила Чарли. — Такое имя подходит всем — в точности как Чарли.

— А о чем ты хотела поговорить с мамой?

— О разных вещах.

— О каких?

— Это тайна, — ответила Чарли.

Мика задумалась.

— Я хорошо умею хранить тайны, — сказала она.

— Отлично, — сказала Чарли и улыбнулась.

— Никогда не проговорюсь, если пообещала молчать. В прошлом году Луве купили на день рождения велосипед, я узнала об этом заранее, и он меня щекотал и все такое, но я все равно не рассказала.

— Ты молодец.

Их разговор прервал Давид, спустившийся по лестнице. Он попросил Мику пойти в свою комнату. Когда она ушла, он повернулся к Чарли и сказал, что он надеется, она не сказала ничего про Беатрис.

— Естественно, нет, — ответила Чарли.

— Так чего вы хотите? Что-нибудь новое произошло?

— Нет, я просто хотела побеседовать с вами или вашей женой. Могу я войти?

Едва они сели, как раздался телефонный звонок, и Давид сказал, что это по важному делу и он должен ответить. Едва он вышел, как снова появилась Мика.

— Все хорошо? — спросила Чарли.

— Я просто хотела показать тебе свою комнату, — сказала Мика. — Мне купили новый письменный стол, и…

— С удовольствием, — ответила Чарли.

— Тогда пошли, — сказала Мика.

Чарли поднялась вслед за девочкой на второй этаж. Они оказались в просторной светлой комнате с белыми диванами и большим плоским телевизором на стене.

— Вон там комната Луве, — сказала Мика, указывая на приоткрытую дверь. Чарли увидела высокий черный офисный стул перед письменным столом с большим монитором.

Рядом располагалась комната Мики. Они шагнули в воздушный розовый мир с мягкими игрушками, куклами и платьями как у принцесс.

— Как у тебя тут красиво! — сказала Чарли. — Я смотрю, ты любишь розовый цвет.

Мика кивнула.

— Здорово, — продолжала Чарли, подходя к столу. Над ним висела большая доска с открытками, изображениями котят и еще черно-белая фотография девочки с толстой косой, украшенной мелкими цветочками. Фото было снято сзади наискосок.

— Это ты? — спросила Чарли.

— Да.

— Какая красивая коса.

— Это не обычная коса, — пояснила Мика. — Она называется «рыбий хвост».

— Очень эффектно.

— Спасибо.

Тут на глаза Чарли попалось другое фото в рамке, стоящее на подоконнике, — оно изображало Мику с улыбкой до ушей. Девочка сидела прямо, держа на руках малыша.

— Это я и Беатрис, — пояснила Мика. — Моя маленькая подружка. Правда милая?

— Очень милая, — согласилась Чарли.

— Она сейчас уже больше. Даже говорить умеет. Луве говорит, что не умеет, что я все выдумываю, но я сама слышала — она произносит массу слов.

— И что же она говорит? — спросила Чарли.

— «Мама», «папа», «ку-ку», «лампа» и… и «пока». Она делает вот так, — Мика помахала левой рукой на уровне груди. — «Пакааа!»



Чарли услышала, как хлопнула входная дверь. Спустившись вниз, она вышла навстречу Шарлотте Юландер.

— Меня впустила ваша дочь, — сказала Чарли. — У меня появились кое-какие вопросы.

Они сели в кухне. На этот раз тут было убрано. Столешница сияла в лучах солнца, падавших в окно.

— Амина приходила? — спросила Чарли.

— Да, она была у нас несколько часов назад.

— Но в субботу ее тут не было, не правда ли?

— Была, — ответила Шарлотта и, не сморгнув, встретилась глазами с Чарли.

— Вы уверены, что не перепутали дни?

— Какое это имеет значение? — пожала плечами Шарлотта. — Амина никогда бы не смогла…

— Вопрос не в том, на что, по вашему мнению, она способна или нет, — уточнила Чарли. — Я только хочу знать, была ли она здесь в субботу. Шарлотта, — произнесла она с нажимом, не дождавшись ответа. — Вы наверняка знаете, что это означает — дать кому-либо ложное алиби.

Шарлотта кивнула.

— Она была здесь, но не все время, — ответила она. — Пришла около восьми, убрала наверху, а потом уехала.

— Во сколько? — спросила Чарли.

— Около девяти, — ответила Шарлотта. — Возможно, еще до девяти.

Чарли прикинула расстояние между обеими виллами. Не больше километра.

— У Амины есть машина? — спросила Чарли.

— Нет, — ответила Шарлотта. — Она приезжает к нам на автобусе.

— Она объяснила, почему ей надо уйти?

— Ей нужно было встретиться с другом… который нуждался в помощи.

— С другом?

— Да, с одноклассником.

— Тогда почему же вы сразу об этом не рассказали?

— Потому что… Амина попросила меня никому не рассказывать.

— Так Амина попросила тебя сказать, что она убирала тут все время, если кто-нибудь спросит?

— Да, но я не сделала бы этого, если бы не доверяла ей на сто процентов.

«Удивительно, — подумала Чарли, — есть еще люди, которые, прожив на земле более одного десятилетия, доверяют кому-то на сто процентов».

— Амина не в состоянии сделать другому что-то плохое, — продолжала Шарлотта.

— Об этом мы ничего не знаем, — отрезала Чарли. — Тебе известно имя этого одноклассника?

— К сожалению, нет. Вы зря тратите время, если думаете, что это Амина, — сказала Шарлотта в спину Чарли, когда та поднялась и двинулась в сторону прихожей.

Едва закрыв за собой дверь машины, Чарли позвонила Амине. Та ответила после четырех сигналов, слегка запыхавшись.

— Это Чарли Лагер, полиция, — представилась Чарли. — Мы встречались позавчера. Мне нужно поговорить с тобой. Ты дома?

— Нет, я убираю.

— Где?

Амина назвала ей адрес.

— А какое имя написано на двери? — спросила Чарли.

— М. Сведин, — ответила Амина.

— Так ты дома у Мадлен? Мадлен Сведин?

— Да.

29

Амина открыла дверь квартиры и покачала головой, когда Чарли спросила, можно ли войти, — это против правил.

— В нынешней ситуации обычные правила не действуют, — заявила Чарли. — А вот лгать по поводу своего алиби — точно против правил. Так что либо я войду и поговорю с тобой здесь, либо ты последуешь за мной в участок.

— Хорошо, зайди, — пробормотала Амина. — Я все объясню.

Пройдя тесный холл, они оказались в маленькой кухоньке. На стене висела фотография Сельмы Лагерлёф в молодости. На другой — одна из ее цитат в рамочке: «Насколько чаще нас колют шипы розы, нежели обжигает крапива!»

— Похоже, ты убираешь у многих знакомых Густава, — проговорила Чарли.

— Да, так обычно и бывает, — ответила Амина. — Меня рекомендуют.

Они уселись за маленький стол. Глаза у Амины бегали. Она явно нервничала.

— Так что ты делала в то время, когда якобы была у Юландеров?

— Я встречалась с Касимом, старым другом.

— Почему сразу об этом не сказала?

— Ты не понимаешь, — начала Амина. — Замужняя женщина и мужчина не могут дружить, как у вас в Швеции. Мы вместе ходили в школу. Касим потерял на войне жену и сына. Мы обычно помогаем друг другу, когда становится слишком тяжело, и в субботу, когда я была у Шарлотты, он прислал мне сообщение, и я… я испугалась, что он что-нибудь с собой сделает. Я вынуждена была все бросить и бежать к нему.

— Ты должна была сразу рассказать, — упрекнула ее Чарли. — Сразу сказать нам все, как есть.

— Понимаю, — пробормотала Амина. — Мне очень жаль.

— Как фамилия Касима? — спросила Чарли.

— Фардоса. Касим Фардоса.

— У тебя есть его номер телефона?

— Да, но он только что уехал к своим родственникам в Данию, и теперь я сама не могу до него дозвониться. Мне очень тревожно, что он… он не совсем в себе.

— Мне нужен его номер.

— Да-да.

Амина достала телефон и продиктовала номер.

— Ты можешь показать сообщение, которое он тебе послал? — спросила Чарли.

— Я его удалила, — ответила Амина. — Не хотела, чтобы Джамал…

— Он ревнует?

— Нет, но это выглядело бы странно. Но я звонила Касиму, когда ехала к нему. Этот звонок сохранился.

Она потыкала в телефон и показала исходящий звонок в то самое время.

— Прости, — повторила Амина. — Что теперь? Я имею в виду — что будет со мной?

— Мы проверим, соответствуют ли твои слова истине, — ответила Чарли.

— Что-нибудь еще? — спросила Амина и огляделась. — Мне нужно закончить.

Когда они вышли из комнаты, Чарли бросила через приоткрытую дверь взгляд в спальню. Тут она замерла и почувствовала, как сердце забилось чаще — там, в ногах двуспальной кровати, стояла белая колыбелька.

Сара

Марианна уехала к своей старенькой больной маме и взяла с собой Пикколо. Мама уже была при смерти, но, видимо, отказывалась умирать, потому что Марианна все не возвращалась. Теперь ее роль взяли на себя Эмили и Франс.

Пока Марианна в отъезде, мы могли спускаться в подвал каждую ночь. Теперь мы уже не рассказывали о самих себе, а запоем читали письма сумасшедших.

Среди них был Орвар, который писал, что за ним все время следят, что повсюду подслушивающие устройства, а в вентиляции ядовитый дым. Или Вивианна, которая дрожащими руками, не делая пропусков между словами, умоляла разных членов семьи забрать ее: «пожалуйстазаберименядомой».

И еще та мама, которая писала своей дочери. Она писала больше всех и, хотя порой речь шла о мышиной семье в человеческой одежде или главном враче верхом на лебеде, в ее письмах сквозило что-то настоящее — горе и тоска по дочерям.

— Послушайте вот это, — сказала Лу и стала читать вслух:

«Мы сидели на скамейке у павильона, и я сказала Флоре, что вот она идет. Вот моя дочь. А потом… потом я увидела ребенка у тебя на руках. Ты несла сестренку. Она вернулась.

Я вовсе не хотела тебя пугать. Не хотела отбирать у тебя малышку. Просто хотела подержать ее немного. Так давно я об этом мечтала».

— У нее глюки, — заявила Никки. — Нет, ну правда, она же сама писала, что малышка умерла.

— Да прекрати перебивать, черт подери! — воскликнула Лу. — Дай мне дочитать до конца.

— Конечно, — откликнулась Никки. — Просто мне показалось, что это странно. Продолжай.

«Я сказала Флоре, что мне нужна помощь, потому что я видела вас так ясно, что готова была подбежать и прикоснуться к вам. Но Флора тоже вас видела. Она видела вас так же ясно, как и я.

Я не хотела вас пугать. Просто так обрадовалась, что обе мои девочки пришли ко мне. Случилось то, о чем я мечтала… целую вечность. Я не хотела отбирать у тебя малышку, я просто хотела подержать ее… но тут появился Эденстам с целой армией белых халатов, и меня увели от вас».

— Тьфу ты черт, — горько сказала Лу. — Как же так можно, а?

— Ты что, уходишь? — спросила я, когда она поднялась.

Лу сказала, что ей нужна передышка, что я могу читать дальше, если хочу.

Я взяла письмо и стала читать вслух.

«Эденстам говорит, что должно пройти время, прежде чем ты приедешь снова. Он говорит, что визиты отдаляют мое выздоровление. А вашу фотографию, которую мне прислали… я не могу оставить ее себе, потому что от нее я плачу, поэтому я посылаю ее обратно. Не знаю, что еще я могу с ней сделать».

— Как грустно! — проговорила Лу, которая, сделав круг по комнате, остановилась у меня за спиной.

— Дай посмотреть, — сказала она, когда я достала фотографию.

Я протянула ей снимок, не взглянув на него сама.

— Тут написано «мать и дочь», — сказала Лу. — Может быть, это был не ее ребенок, а внучка? Это отчасти объясняет…

— Дай другим посмотреть, — велела Никки. Фотография пошла по кругу. Когда она дошла до меня, я увидела, что она снята в диком заросшем саду. На снимке была изображена молодая женщина с младенцем на руках.

— Она не может быть мамой, — сказала Никки, наклонившись над фотографией у меня в руках. — Она сама как ребенок.

— Вовсе нет, — возразила Лу. — Она выглядит как мама. Это видно по глазам.

— Разве такое видно по глазам? — спросила Никки.

Лу не удостоила ее ответом.

Я спросила, все ли с ней в порядке, и она ответила, что человек не может быть в порядке, когда его оторвали от семьи, что никто из нас не в порядке.

Я кивнула — наверное, она права.

— Скоро я поеду к ней, — сказала Лу. — Возьму машину и свалю к маме. Кто со мной?

Она оглядела группу.

— Я тоже с тобой, — сказала я. — Мне ведь надо с ней познакомиться.

— Спасибо, — сказала мне Лу. — На тебя можно положиться.

Она снова перевела взгляд на стопку писем.

— Почему эти твари не отослали ее письма? — спросила она. — Неужели так сложно отправить письма тех, кто совершенно оторван от мира в таком жутком месте?

— Может быть, у них были причины? — предположила я.

— Какие такие гребаные причины? — рассердилась Лу. — Что в этих письмах такого опасного? Дочери важно было это прочесть. Никки, у тебя есть покурить?

Никки кивнула и протянула ей пачку «Мальборо».

Лу закурила и сделала три глубокие затяжки.

— Маму нельзя разлучать с ребенком, — сказала она. — Это против законов природы. Против всего.

Я подумала о своей маме, которая без всяких проблем нарушала эти самые законы.

Лу продолжала объяснять, что все же их нельзя разлучить совсем, потому что они все равно связаны — мать и дитя. Хотя они врозь во времени и пространстве, ничто не может этого изменить — они одно целое.

30

Мадлен Сведин сидела в помещении для допросов полицейского участка, и Чарли констатировала, что теперь она гораздо больше напоминает тот образ, который транслировала в социальные сети. Молодая женщина, похожая на девочку с косичками и в длинном платье, исчезла. Теперь на ней были узкие облегающие джинсы, лицо тщательно накрашено.

Не пожелав ни кофе, ни чая, она захотела узнать только одно — почему ее вызвали?

— Сегодня я побывала у вас дома, — начала Чарли. — Я пришла, чтобы поговорить с Аминой, и случайно увидела в спальне колыбель.

— Это запрещено? — спросила Мадлен. — Держать в спальне колыбель?

— Нет, но, учитывая тот факт, что Беатрис пропала, а у вас, насколько нам известно, детей нет, то, думаю, вы понимаете, что мы обязаны задать вопросы.

Мадлен посмотрела в окно и сделала глубокий вдох, прежде чем посмотреть в глаза Чарли.

— Я была беременна, — произнесла она.

Чарли сидела молча, ожидая продолжения.

— Когда я рассказала маме, она привезла колыбельку, — продолжала Мадлен. — Она только что продала свой дом, ей некуда было ее девать, так что…

— А что случилось? — спросила Чарли. — В смысле…?

— Выкидыш, — ответила Мадлен. — Две недели назад у меня случился выкидыш.

— Сочувствую.

— Ничего страшного, — ответила Мадлен.

Однако по ее лицу Чарли увидела, что все как раз наоборот.

— Как долго… в смысле — на какой неделе?

— На четырнадцатой.

— А как отреагировал Густав на известие о беременности?

— С чего вы взяли, что он отец? — суровым тоном спросила Мадлен.

— Я этого не знаю, просто предположила, — ответила Чарли.

— Он отреагировал очень плохо, потому что был уверен: ребенок не от него, — ответила Мадлен.

— А ребенок действительно был не от него?

— Действительно, я пару раз встречалась с другим мужчиной.

— Но как тогда вы можете знать, кто отец?

— А я и не знала, — ответила Мадлен. — Но потом Густав признался, что у него не может быть детей: он стерилен.



Когда Мадлен ушла, Чарли разыскала Грегера и рассказала ему обо всем, что слышала — им нужно снова поехать к Пальмгренам.

— Я думал, ты все же немного отдохнешь, — сказал Грегер.

— Я немного отдохнула.

— Выглядело все это ужасно, когда ты вдруг упала.

— У меня пониженное давление, — сказала Чарли. — Со мной такое не в первый раз.

Грегер посмотрел на нее, словно ожидая чего-то еще. Вид у него был встревоженный. Чарли отвела глаза. Неприятно потерять над собой контроль на глазах у других, но еще неприятнее эта забота, о которой она не просила.

— Если тебе так будет спокойнее, можешь сам сесть за руль, — сказала она и пошла к выходу, звеня ключами от машины.



В доме Пальмгренов дверь им открыл Давид. Он выглядел усталым.

— Заходите, — сказал он. — Я как раз собирался уходить.

Фрида и Густав сидели в разных углах дивана в гостиной.

Волосы у Фриды были растрепаны, глаза покрасневшие, взгляд остановившийся. В руках она по-прежнему держала игрушечное одеяло с кроликом.

Чарли увидела ужас и надежду в глазах супругов, когда они с Грегером вошли.

— Нас впустил Давид, — сказала она. — У нас нет новостей по поводу Беатрис, но нам необходимо поговорить с вами.

— Это он? — спросил Густав. — Тот, которого нашли, — это Паскаль Бюле?

— На нынешнем этапе я пока не имею права отвечать на этот вопрос.

— Тогда зачем вы здесь?

— Я сразу перейду к делу, — сказала Чарли, глядя в упор на Густава. — Вы являетесь биологическим отцом Беатрис?

— Что вы имеете в виду? — в растерянности спросил Густав.

— Мы получили сведения, что вы не можете иметь детей.

— Кто это сказал? — воскликнула Фрида. — Мы никому об этом не рассказывали.

— Стало быть, это правда? — спросил Грегер.

Фрида взглянула на мужа.

— Да, — проговорил Густав. — Это правда.

— С кем вы говорили? — продолжала Фрида. — Кто вам рассказал?

— Этого я, к сожалению, не могу сказать, — ответила Чарли.

— Но…

Фрида повернулась к Густаву.

— Каким образом… кому ты проболтался?

— Источник в данной ситуации не имеет значения, — сказала Чарли. — Но нам необходимо знать, кто биологический отец Беатрис.

— Его имя нам неизвестно, — ответила Фрида. — Мне сделали искусственное оплодотворение в клинике в России. От анонимного донора.

Чарли и Грегер переглянулись. Вероятно, он подумал то же самое, что и она — очень странно, что супруги до сих пор ни словом об этом не упомянули.

Тут заговорил Густав. Он рассказал, как они годами пытались забеременеть, как наконец решились на ЭКО — и тогда выяснилось, что он стерилен.

— Понимаете, каково это? — спросил он, переводя взгляд с Грегера на Чарли и обратно. — Понимаете, каково это — быть не в состоянии получить того, что все остальные считают само собой разумеющимся?

Чарли хотелось возразить и сказать, что есть немало людей, не считающих это само собой разумеющимся, но Густав казался так возмущен этой чудовищной несправедливостью, что, похоже, был невосприимчив к таким словам.

«Прерогатива», — подумала Чарли. Похоже, этот человек считает, что имеет преимущественное право на все.

31

Когда они снова сели в машину, часы уже показывали начало седьмого. Солнце по-прежнему светило, создавая теплое весеннее чувство. Через пару недель в Люккебу зацветет вишневая роща. Чарли видела перед собой деревья, Бетти в красном платье, слышала музыку из открытого окна кухни. Бетти смеется над ней из-за того, что она не умеет двигаться в такт, держать расстояние. «Дорогая моя Чарлин, танцовщицы из тебя точно не выйдет».

Она снова дала Грегеру повести машину, потому что голова раскалывалась, а эффект от собрила давно улетучился.

— Как ты? — спросил Грегер.

— Все в порядке.

Чарли посмотрела через окно наружу, где у края леса цвели ветреницы. Увидела перед собой маленькую девочку с пухлыми ручками, которая склоняется, собирает букетик без стебельков и с улыбкой протягивает маме.

— Все, что сейчас выяснилось, — продолжала она, — меня не покидает чувство, что все это играет важную роль.

— Согласен, — ответил Грегер. — Но в одном они правы — анонимный донор не может быть замешан в похищении Беатрис.

— А если они лгут? — предположила Чарли. — Если речь идет не об анонимном доноре или вообще не о доноре?

— Но ведь они показали документы, — возразил Грегер.

— Документы могут быть поддельные, — ответила Чарли. — Может быть, у Фриды был кто-то другой.

— Думаешь, Фрида не рассказала бы нам об этом давным-давно? В смысле — что такое супружеская измена по сравнению с пропавшим ребенком, и что она на этом теряет? Ведь если Густав стерилен, то и он в курсе, да и зачем подделывать документы? Что-то тут… лишнее.

— Правда, — кивнула Чарли. Прислонившись головой к стеклу машины, она подумала обо всех ниточках, которые они держат в руках, о сомнительных алиби, запятнанном прошлом и тайнах, где сплетены мертвые дети, любовницы и выкидыши.



— Стало быть, Беатрис появилась на свет путем донорства спермы, — сказала Стина, когда все снова собрались, подводя итоги дня. — Почему они ничего нам не рассказали?

— Возможно, подумали, что это не имеет отношения к делу, — пожала плечами Чарли.

— И все же они не должны были это скрывать, — сказал Рой.

— Я не говорю, что это правильно, я просто пытаюсь предположить, почему они не сказали. Анонимный донор спермы из России, не подозревающий о существовании Беатрис. Слегка притянуто за уши.

— И все же странно ничего нам не сказать, — настаивал Рой.

Стина сообщила, что полицейские продолжают отслеживать поступающие звонки, но Антонссон просил передать — не следует возлагать на это большие надежды. Пока ничего особо интересного не поступало.

— Есть ли ответ по поводу ДНК? — спросила Чарли. — В коляске обнаружены какие-нибудь следы?

— Национальный криминалистический центр пока не ответил, — сказал Рой.

— Рой, пойди и позвони им прямо сейчас, — велела Стина. — Объясни им, что дело срочное.

— Думаешь, они сами не понимают? — спросил Рой.

— Наверняка понимают, но еще раз надавить на них не помешает.

Рой кивнул, взял телефон и вышел из зала.

— Что будем делать с Мадлен Сведин? — спросила Чарли. — Я хотела сказать: колыбель и выкидыш — это все, что у нас против нее есть.

— Ее отверг Густав Пальмгрен, и у нее нет алиби, — добавил Грегер.

— И все же это бездоказательно, — оценила Стина. — Кстати, я позвонила по тому номеру, который ты мне дала. Этому самому Касиму. Мне он тоже не ответил.

— По словам Амины, он поехал к родственникам в Данию. И еще он в очень плохом психическом состоянии, — пояснила Чарли.

— Знаю, я беседовала с одним из учителей в школе, где он сейчас учится.

— А что, если они сделали это вместе? — спросил Грегер. — В смысле — а вдруг ребенок у Касима и… или…

Он посмотрел на Чарли, потом на Стину.

Чарли кивнула.

— Свяжемся с датской полицией, пусть они его разыщут.

— А Бюле? — спросил Грегер. — Мы получили отчет от экспертов?

— Они скоро прибудут сюда сами, — ответила Стина.



Десять минут спустя у белой доски в зале заседаний стояли Кристоффер и Филип. Они получили заключение судмедэксперта, что с большой долей вероятности речь идет о самоубийстве. Нет, он не мог назвать точную дату, когда это произошло, но, по его оценке, прошло не менее пяти дней. Вместе с данными о том, когда перестали пользоваться мобильным телефоном, все указывало на то, что в момент исчезновения Беатрис Бюле был мертв.

— А что было на бумажке в кармане брюк? — спросила Чарли.

— Да-да, мы как раз собирались об этом сказать. Это письмо. Оно у нас в компьютере, так что можете взглянуть сами, — сказал Кристоффер и включил проектор.

Письмо было на страницу и местами промокло, но буквы все же можно было различить.

«Гурра и Давид!» — начиналось оно.

Далее следовало довольно бессвязное рассуждение о том, как они оба воспользовались его знаниями, а потом путем шантажа вынудили его уйти из предприятия, так что пусть воспринимают это письмо как средний палец с другой стороны.

Он их никогда не простит.



Она все время плачет. Иногда ненадолго засыпает, но потом снова просыпается. Машет ручками и ножками, и все начинается сначала. Я качаю, утешаю, кормлю, пою. Пою про рыбок, которые уснули в пруду, про котика-кота и про серенького волчка, который укусит за бочок.

А она все воет и воет, как этот самый волчок.

Она в тепле, сытая и сухая, и все же никак не может успокоиться.

К нам, волчок, не ходи — я не отдам тебе своего ребеночка.

Но ничего не получится. Я не могу защитить ее — ни от них, ни от себя. И я начинаю понимать то, что мне, пожалуй, было ясно с самого начала — эта история добром не кончится.

32

В отель они вернулись уже в двенадцатом часу. Ранее в тот вечер у Чарли состоялся долгий телефонный разговор с Чалле, которому она рассказывала о ходе следствия. Обычно его соображения и вопросы помогали ей рассортировать полученные сведения, но на этот раз она почувствовала себя еще более растерянной, когда положила трубку.

— Выпьем по бокалу на сон грядущий? — спросил Грегер, когда они вошли в фойе отеля.

Чарли кивнула. Они пошли в бар, но там оказалось закрыто.