– Она научила меня тому, что такое стиль, – говорила Мелло. – Ей нравилась Шанель, она носила кардиганы, шелковые рубашки и плиссированные юбки – очень современный наряд для ее времени. Я ходила за ней по пятам, одетая в дешевую версию ее образа, подражая ее походке от бедра.

Мелло впервые познакомилась с европейской модой, когда Дорсо привезла платья с парижского шоу кутюрье, которые тогда копировали производители с Седьмой авеню. В те времена такие кутюрье, как Баленсиага, Ив Сен-Лоран, Бальмен и Нина Риччи, выставляли уникальные дизайны на парижских показах мод, а дизайнеров прет-а-порте еще не появилось.

– Разница между одеждой «от кутюр» и произведенной на фабрике была колоссальная, – вспоминала Мелло.

В это время некоторые дизайнеры начинали работать в Нью-Йорке. Клэр Маккарделл, Полин Трижер, Сейл Чепмен и другие мастера осваивали новую территорию. Совсем молодой Джеффри Бин работал на «Трайна-Норелл», а Билл Бласс – на «Морис Рентнер», но производитель в те времена был пока что важнее дизайнера.

В 1960-х Мелло пригласила директором в отдел моды компания универмагов «Май». Одиннадцать лет Мелло прокладывала себе дорогу, чтобы стать директором по товарам широкого потребления и вице-президентом компании.

– Там я научилась всем основам, научилась жить такой жизнью, – рассказывала Мелло. Затем она влюбилась в президента компании Ли Абрахама и вышла за него замуж.

– Мне нужно было или увольняться, или работать на собственного мужа, – с сожалением вспоминала Мелло. Она вернулась в «Б. Альтман» в 1971 году, когда Ира Неймарк нанял ее директором раздела моды. Неймарк тоже когда-то работал на компанию «Май» и был знаком с методами работы Мелло. Вмессте они стали сплоченной и успешной командой: он был талантливым продавцом, у нее были стиль и воображение, которые он поддерживал.

– Вместе они были непобедимы, – вспоминала Джоан Кейнер, первый заместитель директора и директор раздела моды «Нейман Маркус».

Будучи женщиной в мире мужчин, Мелло научилась быть жесткой, не жертвуя ни стилем, ни манерами. Застенчивая, но упорная, она часто казалась людям элегантной и холодной. Однако те, кому удавалось узнать ее получше, – особенно это касалось талантливых молодых людей, которых Мелло поддерживала и продвигала, – находили в ней доброго и заботливого друга.

Мелло выделялась в торговой сфере не только тем, что была женщиной на высоком посту, но и своим творческим подходом к бизнесу, который она видела через призму моды.

– Мне повезло, что те, с кем я работала, помогали мне развить чувство моды, – рассказывала Мелло. – Пока обычный закупщик думал о том, где и что купить в свой магазин и по какой цене, я мыслила творчески.

Она развила в себе чутье на качественные и стильные товары, а также интуицию в отношении грядущих модных тенденций. Она мастерски подмечала зарождающиеся успешные компании и дизайнерские таланты, поэтому привлекала в магазины, в которых работала, много новых имен. Чтобы не отставать от жесточайшей конкуренции в нью-йоркской торговой сфере, она решалась на самые безумные сделки и искала эксклюзивные связи, где только могла. К моменту прихода в «Бергдорф» Мелло уже заняла главенствующее место на всемирной модной сцене – не только среди дизайнеров и других продавцов, но и среди писателей и редакторов лучших модных журналов.

– «Гуччи» нужно вернуть былой образ, тот, который был в годы юности компании, – рассказывал Маурицио сидевшей на диване Мелло. – За последние несколько лет компания растеряла престиж. Я хочу вернуть ей блеск, который сопровождал ее в шестидесятых и в семидесятых; хочу вернуть веру в нас покупателя; хочу воссоздать то чувство восторга.

Мелло хорошо помнила, какой была компания «Гуччи» в лучшие времена. Сама она была молода и работала на «Лейн Брайант», и однажды отложила жалованье за целую неделю, чтобы купить первую сумочку от Гуччи: коричневую сумку-хобо из свиной кожи под замшу, которая стоила тогда 60 долларов.

Помнила она и те времена, когда бесконечная очередь выстраивалась на Пятой авеню в ожидании, когда «Гуччи» закончат перерыв на обед. Рядом с теплым, живым и вдохновенным Маурицио она понемногу оттаяла. Он говорил – и она забывала о том, кому надо позвонить, что надо записать, с кем встретиться к полудню, забыла про свой кабинет с видом на Центральный парк. Она сперва была очарована, потом – вдохновлена словами Маурицио; она мгновенно поняла, чего он хочет добиться. Имя «Гуччи» потеряло ценность. Холщовые сумки с монограммой GG были повсюду. К концу 1980-х годов обувь от Гуччи стала символом статуса у торговцев наркотиками; рэперы читали про одежду от Гуччи в популярных треках. Маурицио хотел избавиться от этого наносного груза и вернуть «Гуччи» былую славу тех времен, когда это имя было символом роскоши, качества и стиля.

– Мне нужен человек, который помнит, какой была компания на самой вершине. Мне нужен тот, кто поверит, что так может быть снова, кто понимает, что такое бизнес. Мне нужны вы! – закончил Маурицио, серьезно глядя Мелло прямо в глаза.

Два с половиной часа спустя Мелло, наконец, вышла из отеля в июньскую жару, и голова у нее шла кругом. Она пропустила собрание, и, только подумайте, ей было все равно!

– У меня было ощущение, что вся моя жизнь перевернулась, – сознавалась она. Маурицио попросил ее помощи в том, чтобы создать «Гуччи» заново.

Вскоре слухи об ухаживаниях Маурицио за Мелло проникли в разговоры Нью-Йорка, и Доменико де Соле стали заваливать вопросами – и собственные сотрудники, и модное сообщество Нью-Йорка в телефонных разговорах – о том, правда ли это. Маурицио не только не сказал де Соле ни слова о Мелло – он стал все отрицать, когда тот спросил его напрямик. Де Соле честно ответил всем, кто спрашивал, что слухи лгут, и в итоге довольно скоро узнал, что они не лгали, просто Маурицио все от него скрывал.

Обиженный таким обращением, де Соле предложил дать ему расчет: он всегда мог вернуться к адвокатской практике в Вашингтоне. Маурицио не принял отставку де Соле и попросил и дальше работать на «Гуччи Америка».

– Чтобы понять наши с Маурицио отношения, важно знать вот что: он начал упиваться властью, – вспоминал де Соле. – Им самим всю жизнь помыкали: сперва отец, потом жена, затем родственники, которые выжили его из страны. И вдруг он вернулся, стал главой «Гуччи», «Инвесткорп», Доун Мелло и все остальные безмерно его уважали – и он решил, что он неуязвим. Со мной ему стало некомфортно. Я был героем его войны [против Альдо]. Я был адвокатом. Я уважал его, но не боялся и не трепетал. Только я мог перед ним не склониться. Когда он сказал: «Давайте прекратим оптовую торговлю», я ответил ему: «Ты уверен, что так будет лучше? Это ведь значительная часть бизнеса. Хватит ли у нас на это денег?» Он никогда не понимал, как работают деньги.

Де Соле сохранил свой пост в «Гуччи Америка», а Доун Мелло перебралась в Италию в октябре 1989 года и стала новым креативным директором «Гуччи»: жалованье ее было вдвое больше прежнего, а в пакет привилегий входили роскошные апартаменты в Нью-Йорке и Милане, перелеты на «Конкорде», а также личная машина и шофер – все это на сумму больше миллиона долларов. Новости о Мелло захлестнули модное сообщество Нью-Йорка.

– Тот факт, что Гуччи нанял в компанию американку, да еще такую важную персону, привлек всеобщее внимание, – рассказывала Гейл Пизано, первый заместитель директора и главная управляющая по торговле «Сакс, Пятая авеню». – У Мелло были планы, был опыт в торговле, страсть к моде и знакомство с нью-йоркской публикой. Благодаря ей на «Гуччи» обратили внимание крупнейшие торговцы: Берт Тански, Роуз Мари Браво и Филип Миллер. Стало ясно: готовится что-то важное.

Кто-то считал, что со стороны Мелло это безумие – бросить свое блестящее положение в Нью-Йорке ради ненормальных непредсказуемых Гуччи.

– Она ни за что не справится, – говорил один менеджер по продажам, чье имя неизвестно, в интервью для газеты «Тайм». – Это имя уже не спасти.

Переход Мелло в «Гуччи» стал началом новой волны в конце 1980-х – начале 1990-х, когда ведущие европейские дома мод начали искать талантливых дизайнеров в Англии и Америке. Молодой дизайнерский дуэт из Англии, Алан Кливер и Кейт Варти, уже поделился своим модным непринужденным стилем с «Библос», популярным брендом, которым владела итальянская группа Genny SpA в Анконе, на побережье Адриатики. За следующие десять лет в известный бренд «Дженни» включилась дизайнер из Америки Ребекка Мозес, а еще несколькими годами позже Кливера и Варти сменил британец Ричард Тайлер. Семья Джерани из Каттолики – тоже на побережье Адриатического моря – заключила контракт с американскими дизайнерами Марком Джейкобсом и Анной Суи; в это же время Феррагамо обратились к Стивену Словику, сделав его локомотивом своей линейки одежды. За кулисами же «Прада», «Версаче», «Армани» и им подобные принимали в свой штат выпускников американских и британских дизайнерских школ; дарования из бельгийских школ дизайна тоже уже начинали вызывать интерес.

Мелло стала в «Гуччи» магнитом для молодых талантов. Она наняла Ричарда Ламбертсона – молодого нью-йоркского дизайнера от Джеффри Бина, который разбирался в закупках и аксессуарах, а также разрабатывал товары для «Барни». Дэвид Бамбер, который в наше время является креативным директором «Гуччи», вспоминал, что работал на «Кельвин Кляйн» и был этим вполне доволен, когда его пригласила Мелло.

– Я не собирался менять место работы, – рассказывал Бамбер. – Но на первой же встрече Доун рассказала мне весь план, который собиралась воплотить в «Гуччи». Ей удалось меня впечатлить, и я подумал: должно быть, это и правда что-то серьезное.

Несколько месяцев спустя он перебрался в Милан, чтобы присоединиться к растущей команде дизайнеров.

Однако появление самой Мелло в «Гуччи» прошло не слишком гладко. Маурицио – как и всегда – не сказал никому из работников о том, что Мелло собирается приехать. В частности, не сказал он Бренде Азарио, которая руководила дизайнерами одежды. Когда Маурицио сбежал в Швейцарию, Азарио приняла на себя управление всеми коллекциями «Гуччи»; за новые обязанности она взялась смело и решительно. Когда же тем утром явилась Мелло, Азарио ушла к полудню, заливаясь слезами.

– Дело было не столько в том, что Доун Мелло была из Америки, что она не говорила по-итальянски, – объясняла Рита Чимино. – Дело было в том, как Маурицио представил ее нам – то есть вообще никак. И, как будто этого было мало, он сразу отправил ее на встречу к нашим поставщикам, которые немедленно начали звонить нам и спрашивать, что происходит. Приятного было мало.

Наконец Маурицио собрал свою команду во Флоренции, чтобы представить им Доун Мелло. К тому времени все уже предчувствовали дурное. Среди ворчаний и перешептываний один из работников встал с места и пожаловался:

– Я просто хочу знать, почему мы вообще вас слушаем. Сначала «учительница», – так работники во Флоренции прозвали назначенную судом Мартеллини, – а теперь вот американская синьора из Нью-Йорка.

Он даже не успел закончить: коллеги с шиканьем усадили его обратно на место.

Маурицио был так воодушевлен тем, что привел Мелло в компанию, и так боялся, что она разочаруется, что заботился о ней изо всех сил. Он обставил ей великолепную квартиру в Брера, шикарном квартале Милана – из окон квартиры был виден сад Джорджо Армани, – и часто приглашал пообедать в лучшие рестораны города.

Маурицио лично сопровождал Мелло во время визитов на старейшие производства «Гуччи»: он рассказывал ей о кожах, о дублении, о том, как сшивают сумки. Она узнала от него о традициях и корнях семьи.

– Маурицио часто трогал материал и подсказывал потрогать и мне: он рассказывал про mano, что означает «рука», – то, какова кожа на ощупь, – рассказывала Мелло.

Когда-то Мелло сама проложила себе дорогу в суровый мир нью-йоркской торговли, и теперь она старалась не принимать реакцию работников «Гуччи» близко к сердцу. Маурицио ее одобрял, и она верила, что его мечта о новой «Гуччи» выполнима, поэтому просто закатала рукава и взялась за дело.

– Первое, что мне пришлось сделать, это понять дух компании, – вспоминала она. – Семья отняла у нее значительную долю исторической ценности и поставила много неподходящих людей на важные должности.

По ее словам, моральный дух в компании был в упадке.

– Потребовалось много труда, чтобы заставить работников «Гуччи» во Флоренции поверить в то, что мы собирались сделать. Но нам удалось, и тогда все пошло прекрасно.

Маурицио был доволен новой командой. Кроме Доун Мелло он привел в нее Пилар Креспи, бывшего директора по связям с общественностью итальянского бренда «Криция» в Нью-Йорке, и дал ей ту же роль в «Гуччи». Карло Буора, который раньше работал на производителя спортивной одежды «Бенеттон», стал новым исполнительным вице-президентом по административно-финансовым вопросам. В 1990 году Маурицио сделал Андреа Моранте, который стал новой звездой компании, своим управляющим директором. Уволившись из «Морган Стэнли» в 1989 году, Моранте перебрался в «Инвесткорп» по приглашению Кирдара: тот был впечатлен кампанией, которую развернул Моранте, чтобы выкупить акции у родственников Маурицио, и нанял его контролировать новые инвестиции. И это была не единственная причина пригласить Моранте в «Инвесткорп». Кирдар обратил внимание, что отношения между Маурицио и Полом Димитруком давно вышли за рамки беспристрастного сотрудничества; он чувствовал, что Димитрук обожает «Гуччи» и что это может подорвать его верность «Инвесткорп». Когда в газете «Файнэншл таймс» появилось фото Пола Димитрука рядом с новостью о том, что управленец «Инвесткорп» выдвинут на должность вице-президента «Гуччи», Кирдар отстранил его от дел, связанных с «Гуччи», несмотря на возражения и Димитрука, и Маурицио, а на его место назначил Моранте. Димитрук, которого не устроило решение Кирдара, покинул компанию в сентябре 1990 года.

– Немиру нужен был человек, хорошо знающий историю «Гуччи», но менее «влюбленный», – вспоминал Моранте. – Я готов был стать заменой и с радостью пришел на помощь.

«Инвесткорп» сделала предложение, от которого Моранте не мог отказаться: место в комитете руководящего звена и дозволение работать вместе с Маурицио.

– Он сделал для меня исключение: политика «Инвесткорп» никогда не позволяла своим управляющим вмешиваться в бизнес, – рассказывал Моранте. Он отправился в Милан помогать Маурицио набирать новую команду, а также переустраивать бизнес с коммерческой и административной стороны. Кроме того, он начал переговоры о том, чтобы вернуть компании японскую франшизу, и оптимизировал коммерческую систему и логистику. Между Маурицио и Моранте сложились крепкие деловые отношения, и вскоре Моранте неизбежно загорелся мечтой Маурицио. Довольно скоро Немир Кирдар засомневался в верности делу «Инвесткорп» уже Моранте.

– Стало ясно, что я тоже «влюбился» в «Гуччи», а не в «Инвесткорп»; Немир был убежден, что я слишком явно перехожу на сторону Маурицио, – вспоминал Моранте.

В январе 1990 года, на ближайшем ежегодном собрании комитета управляющих в Бахрейне, Кирдар пригласил Моранте к себе в кабинет. Он предложил ему превосходную новую должность в «Инвесткорп»: надо было переехать в Нью-Йорк и заняться приобретением «Сакс, Пятая авеню». В чем был подвох: Кирдар хотел, чтобы Моранте приступил к обязанностям на следующий же день.

Моранте поднял взгляд и посмотрел в панорамное окно позади стола Кирдара. За окном одновременно виднелись и океан, и пустыня, сливаясь в чарующем пейзаже.

– Я разрывался, – сознавался Моранте. – У меня были те, кто брал с меня пример: Доун Мелло, Карло Буора, да и все остальные, с кем мы общались или кого приглашали в команду Маурицио.

Он объяснил свою ситуацию и попросил Кирдара дать ему два месяца, чтобы разобраться с делами.

Зеленые глаза Кирдара сурово взглянули на Моранте.

– Ты меня не понял, Андреа. Я даю тебе двадцать четыре часа. Только так ты сможешь мне доказать, кому ты верен, – сказал он. – Покажи мне, что ты солдат «Инвесткорп».

– За двадцать четыре часа я не успею, – сухо ответил Моранте.

Кирдар посмотрел на него молча, встал из-за стола и подошел ближе, чтобы раскинуть руки и заключить его в сдержанные медвежьи объятия.

– Так он со мной прощался, – объяснял Моранте.

Когда он позвонил Маурицио в Милан и сообщил новости, тот нанял его в ту же минуту. Он сиял от восторга благодаря своей новой команде, которую называл I miei moschietteri – «мои мушкетеры».

Глава 11. День в суде

Утром 6 декабря 1989 года Маурицио в сопровождении двух адвокатов поднялся по бетонным ступеням, ведущим в гулкие, похожие на пещеры залы миланского суда. Трое мужчин заняли свои места в первом ряду перед судьей Луиджи Марией Гвиччарди из Апелляционного суда Милана. Справа от Маурицио сидел Витторио Д’Айелло, один из лучших адвокатов по уголовным делам во всем городе и почти неотъемлемая часть Миланского трибунала, с копной седых волос и в широкой черной мантии, присущей представителям его профессии. Слева от него сидел Джованни Панзарини, адвокат Маурицио по гражданским делам, с прикрытыми в сосредоточенности глазами. Маурицио молча сидел в своем сером двубортном костюме, напряженно скрестив руки на груди. Мужчины слегка вздрогнули и встали, когда раздался звонок, возвещающий о прибытии Гвиччарди. Заняв свое место на судейской скамье, Гвиччарди объявил о своем решении: «От имени итальянского народа апелляционный суд Милана…»

Маурицио нервно поправил очки на носу и стиснул зубы – следующие, слова, которые произнесет судья Гвиччарди, либо полностью ликвидируют все его проблемы с законом, либо оставят неизгладимый след на его репутации и солидный счет, который придется оплатить. Хотя он вышел относительно сухим из воды чуть более года назад после дела о подделке подписи его отца – с условным сроком и без отметки о судимости, – приговор апелляционного суда был его последним шансом вернуть себе доброе имя. Маурицио затаил дыхание и разглядывал застежки на судейской мантии.

«…в соответствии с приговором, вынесенным судом низшей инстанции, с Маурицио Гуччи снимаются все выдвинутые против него обвинения».

Эти слова пронеслись в голове Маурицио, как солнечные лучи после грозы. Он победил! Он не только пережил все юридические нападки со стороны своих родственников, но к тому же теперь, через два с половиной года после того, как был вынужден бежать из Милана на своем красном «Кавасаки», он вернул свое доброе имя. Маурицио обнял Д’Айелло и заплакал. Партнеры Маурицио по «Инвесткорп» были довольны и успокоены этим решением (и на самом деле не хотели знать подробностей). Казалось, Маурицио чудесным образом исполнил свои обещания о том, что сам разберется с этой проблемой. Несколько руководителей «Инвесткорп» вспомнили, что Маурицио казался чрезвычайно уверенным в исходе даже несколькими неделями ранее.

Другие были ошеломлены вердиктом. Доказательства вины Маурицио казались неопровержимыми. Два свидетеля дали показания против него. Роберта Кассоль, бывшая секретарша Родольфо, подробно описала, как подписи были подделаны ее тогдашней помощницей Лилианой Коломбо. Джорджо Кантини, распорядитель офиса «Гуччи» в Скандиччи, заявил, что сертификаты акций были заперты в его сейфе 5 ноября 1982 года – в тот день, когда Родольфо якобы передал их Маурицио. Кантини сказал, что акции оставались в сейфе до смерти в мае 1983 года Родольфо, когда он передал их Маурицио. Кроме того, в ходе как судебного разбирательства, так и апелляции четыре отдельных анализа почерка, проведенных по решению суда, показали, что подписи даже отдаленно не напоминали почерк Родольфо, но были похожи на почерк Коломбо. Наконец, прокурор даже проанализировал дату фискальных марок, прикрепленных к сертификатам акций в момент предполагаемой передачи, – марки были выпущены правительственной типографией через три дня после смерти Родольфо! Несмотря на все улики против Маурицио, он победил, его адвокаты мужественно доказывали, что враждебная флорентийская семья Маурицио плела против него заговор. Они поставили под сомнение анализ почерка; они развенчали показания Кассоль, заявив, что она хотела отомстить после того, как Маурицио уволил ее; и они подняли вопрос о том, что у Родольфо был еще один ключ от сейфа, находящийся в распоряжении Кантини. Они даже предположили, что правительственная типография непреднамеренно выпустила марки, которые обычно печатались заранее, до указанной даты. Были ли их доводы достаточными, чтобы убедить судью? В своем вердикте Гвиччарди заявил, что невозможно без сомнения доказать, что подписи были фальсифицированы. Маурицио был оправдан ввиду отсутствия достаточных доказательств.

– Это был худший вердикт, который я когда-либо видел в своей жизни, – говорил государственный обвинитель Доменико Сальвемини, который яростно боролся против решения, доведя его до высшего суда Италии, La Corte di Cassazione, где ему было отказано в пересмотре дела.

– У меня есть свои предположения о том, что произошло, но будет неправильно раскрывать их, – сказал Сальвемини, чьи друзья вспоминают, что он так огорчился из-за этого решения, что чуть не закончил карьеру. Со временем он стал более философичным. – Иногда тебе отказывают, такова жизнь, – сказал Сальвемини много лет спустя.

Маурицио, будучи в восторге от своей победы, вернулся к исполнению своих обязанностей в «Гуччи» с новыми силами, в то время как Мелло и ее помощник Ричард Ламбертсон начали изучать взлеты и падения итальянского производства. Маурицио понравился Ламбертсон, и он тоже взял его под свое крыло, познакомил с рабочими флорентийской фабрики и посвятил в тонкости выделки кожи.

– Он отвез меня на фабрику во Флоренции и сказал: «Ричард хороший парень», так что мы вместе ездили туда и обратно. Однажды мы провели целую неделю, просто делая набор сумок, – вспоминал Ламбертсон.

– Маурицио был фанатиком. Все должно было быть идеально, вплоть до мельчайших деталей. Мы привели в порядок все оборудование и даже разработали логотип GG, который наносили на заклепки для сумок.

Мелло и Ламбертсон посетили производителей «Гуччи» во Флоренции, которые начали доверять им и обучать их своему бизнесу. Они узнали, что многие товары «Гуччи» ценились по-разному. Шелковые шарфы, например, стоили дороже, чем искусно сшитые сумки! Позже они обнаружили, что одной из причин неустойчивого ценообразования была система выплат сотрудникам «Гуччи», которые предлагали прибыльные контракты региональным поставщикам и ожидали за это отката.

Мелло, во многом озадаченная новым миром, в котором она оказалась, начала получать анонимные телефонные звонки по ночам. «Signora, sono stanco di pagare il signor Palulla», – повторял ночь за ночью тревожный голос. «Я устал платить мистеру Палулле».

– Я ничего не знала обо всем этом, но прошло совсем немного времени, прежде чем я поняла, какие решения необходимо принять, – рассказывала Мелло. Она подошла к Маурицио и рассказала ему о том, что узнала. Он согласился внести изменения, хотя и не всегда действовал так быстро, как следовало бы.

Мелло вскоре поняла, что компания «Гуччи» для флорентийских производителей была чем-то вроде матки для пчелиного роя: они нянчились с ней, обслуживали ее, соглашались на ее часто необоснованные просьбы – и извлекали из этого выгоду. В сообществе ремесленников было широко известно, что время от времени поставщики сумок «Гуччи» выносили одну или две через заднюю дверь и продавали с рук – одно из неявных преимуществ торговли.

– Гуччи – икона для флорентийцев, – говорила Мелло. – Это бренд, с которым они жаждут сотрудничать, а не просто очередной клиент. С силой, которая приходит вместе с этим сотрудничеством, нелегко совладать.

Чтобы помочь каталогизировать то, что утрачено, Мелло хотела создать четко структурированный архив – нечто большее, чем несколько старых случайных фотографий и образцов, которые она нашла. Она уже собрала несколько вещей, найденных на лондонских блошиных рынках, богатом источнике ретромоды; молодые английские девушки рыскали по блошиным рынкам в поисках мужских мокасин от Гуччи, чтобы носить их самим.

– Эти девушки покупали мужские мокасины для себя, – вспоминала Мелло. Они с Ламбертсоном подхватили идею и переделали женские мокасины, сделав их более спортивными и модными. – Мы сменили женскую колодку на мужскую, сделали передок выше и сшили обувь из замши шестнадцати разных цветов, – говорила Мелло.

Однажды Мелло и Ламбертсон поехали на холмы вокруг Флоренции в поисках производителя ювелирных изделий, который работал на «Гуччи» в 1960-х годах. Когда они подъехали к месту, о котором им говорили, они обнаружили морщинистого старика, топившего печь углем в маленькой ювелирной мастерской. Его глаза загорелись, когда они объяснили цель своего визита. Он подошел к маленькому сейфу и начал вынимать ящики, полные украшений «Гуччи», которые он делал на протяжении многих лет.

– Мы сидели на полу в благоговейном страхе и перебирали ящик за ящиком. Это было чудесно. Он давно мог бы продать все это в пять раз дороже, но он знал, что когда-нибудь кто-нибудь захочет восстановить бренд, и приберег все для этого дня, – сказала Мелло, нанявшая старичка, чтобы он снова начал производство для «Гуччи». – Именно тогда мы начали понимать, что у нас есть, – сказала она.

Затем они вернулись к сумке с бамбуковой ручкой, знаменитой модели 0063. Немного увеличив ее, чтобы сделать более практичной, они также добавили съемный кожаный плечевой ремень и изготовили его из телячьей кожи (за 895 долларов) и крокодиловой кожи (за 8000 долларов). Для осенней коллекции они ее уменьшили, изготовив «детские» сумки из атласа, кожи козленка и замши в радужных цветах – от розового, канареечно-желтого и фиолетового до красного, темно-синего и основного черного.

Мелло также была первым человеком в «Гуччи», который серьезно отнесся к феномену «Прада». «Прада» начала набирать обороты в середине восьмидесятых, когда стала понемногу привлекать поклонников миланской моды. В 1978 году Миучча Прада изобрела инновационную нейлоновую сумку из парашютной ткани, и эта модель оказалась простой, но революционной концепцией в то время, когда большинство сумок были жесткими, квадратными и изготовленными из кожи. В 1986 году молодая женщина, работавшая в дизайнерском офисе «Гуччи» под руководством Джорджо и его жены Марии Пиа (которая взяла на себя основную функцию в разработке продукта после ухода Паоло), привезла образец нейлоновых сумок «Прада» на встречу дизайнеров в Скандиччи.

– «Прада» начинала делать себе имя среди миланской модной элиты, – вспоминал Клаудио Дель’Инноченти, которого Маурицио незадолго до этого нанял для разработки нового ассортимента подарочных изделий и координации производства. Мягкие нейлоновые сумки презрительно игнорировались как бросовый товар миланского уличного торговца – они не имели ничего общего с изысканными, хорошо сконструированными кожаными сумками, производимыми «Гуччи».

– Тогда на эти сумки просто не обратили внимания, – вспоминал Дель’Инноченти. – Вся концепция мягкой сумки появилась у «Гуччи» только несколько лет спустя, и даже тогда, из-за большого внутреннего конфликта, нам пришлось переучивать людей, которые привыкли делать сумки из твердой кожи.

Мелло знала, что ей нужно сбалансировать возрожденные традиции Гуччи с последними тенденциями моды, поэтому она откликнулась на потребность женщин в мягкой сумочке, которую можно было легко упаковать в чемодан, вернув к жизни сумку-хобо, которую она с нежностью вспоминала с юности – эластичную, вместительную сумку, которая не продавалась с 1975 года. Но, как и девушка, разодетая в пух и прах, которой некуда пойти, новый образ «Гуччи» оставался невидимым для большинства модельеров, которые были гораздо сильнее очарованы захватывающими шоу и бурными вечеринками, устроенными такими дизайнерами, как Джорджо Армани, Валентино и Джанни Версаче.

– Мы не могли никого пригласить к себе, – вспоминала Мелло. – Это была настоящая проблема.

После того как международная пресса проигнорировала ее первую презентацию для «Гуччи» во флорентийском отеле «Вилла Кора» весной 1990 года, у Мелло появилась идея. Она попросила свою секретаршу обзвонить всех влиятельных редакторов модных журналов в Нью-Йорке и узнать их размеры обуви; она отправила новые мокасины от Гуччи всем, кого смогла вспомнить.

– Вот так мы их и заполучили, – говорила Мелло с довольной улыбкой.

К январю 1990 года Маурицио разослал письмо примерно 665 розничным клиентам в США, в котором объявил, что ликвидирует коллекцию холщовых аксессуаров «Гуччи» и закрывает оптовый бизнес «Гуччи» в универмагах – немедленно. Топ-менеджеры ведущих универмагов подняли вопль протеста, но Маурицио отказался идти на компромисс. Доменико де Соле попытался отговорить его, прекрасно зная, что продукция из холста представляет собой основу бизнеса «Гуччи» в Соединенных Штатах – с общей выручкой почти 100 миллионов долларов. Де Соле обратился в «Инвесткорп», сообщив о том, что сделал Маурицио, и предупредив о последствиях. Он подумал, что было бы лучше проводить более плавные изменения.

Маурицио не только держался стойко, он также сократил беспошлинный бизнес по всему миру. В холщовых аксессуарах, оптовом бизнесе и беспошлинной торговле сокращение общей выручки составило около 110 миллионов долларов.

– Мы не можем выносить сор из избы, – настойчиво объяснял он команде «Инвесткорп». – Мы должны привести в порядок наш собственный дом, а затем вернуться на рынок с позиции силы. Тогда мы сможем ставить условия, – сказал он.

Маурицио знал, что ему нужно избавить «Гуччи» от образа «аптеки», прежде чем вернуть бренду блеск. Отныне бизнес «Гуччи» будет ограничен исключительно шестьюдесятью четырьмя полностью контролируемыми магазинами, которые Маурицио начал ремонтировать с помощью своего приятеля – дизайнера интерьеров Тото Руссо.

Маурицио хотел, чтобы клиенты «Гуччи» заходили в его магазины и чувствовали себя так, как будто они находятся в роскошной, изысканно обставленной гостиной. Он не оставил ни одной детали на волю случая. Вместе с Тото он разработал новые шкафы и светильники из полированной танганики и орехового дерева для демонстрации новых аксессуаров и одежды «Гуччи». Шкафы были декорированы тонким стеклом с изумрудной огранкой и фаской. На круглых полированных столах красного дерева красовались шелковые шарфы и галстуки всех цветов радуги. Изготовленные на заказ молочно-белые лампы свисали с потолка на золотых цепочках, создавая теплое освещение, похожее на освещение во дворцах. Стены украшали подлинники масляной живописи. Тото разработал два стула для торгового зала, которые он скопировал с оригинальных предметов русского антиквариата и в больших количествах воспроизвел для магазинов: стул «Царь», который красовался в отделах мужской одежды, был смоделирован по образцу неоклассической модели, в то время как более изящная ореховая «Николетта», датируемая 1800-ми годами, предназначалась для женского отдела. Счета за эту роскошную мебель росли, но Маурицио это не волновало. Он хотел, чтобы магазины были идеальными.

– Чтобы продавать стиль, у нас самих должен быть стиль! – утверждал он.

Когда Мелло увидела, что проект Руссо – каким бы красивым он ни был – недостаточно хорош с точки зрения мерчендайзинга, который, по ее мнению, был важен для продажи товаров, она пригласила американского архитектора Наоми Лефф, чтобы попытаться оптимизировать некоторые светильники, что сразу же привело к столкновению между неаполитанским дизайнером интерьера и американским архитектором.

У Маурицио было мало времени или желания выступать посредником – он продвигал свои планы. Благодаря долгим дням каталогизации предложений «Гуччи» восьмидесятых годов, Маурицио и его сотрудники сократили линейку продуктов примерно до 7000 наименований с 22 000, уменьшили количество стилей сумок с 350 до 100 и убавили количество магазинов – с более чем 1000 до 180.

В июне 1990 года новая команда Маурицио представила свою первую осеннюю коллекцию. «Гуччи», по своему обыкновению, арендовала помещение в старом конференц-центре «Центро» во Флоренции на весь месяц и пригласила восемьсот с лишним покупателей «Гуччи» со всего мира.

Мелло и Ламбертсон разложили новые сумки с бамбуковыми ручками, сумки-хобо и мокасины всех цветов радуги. Когда Маурицио прибыл, чтобы осмотреть коллекцию, он медленно прошелся вдоль образцов, разглядывая каждый предмет, лишившись дара речи. Потом он заплакал. То были слезы радости.

Когда весь персонал и покупатели наконец собрались в демонстрационном зале, он показал всем одну из новых сумочек с бамбуковыми ручками.

– Это то, ради чего работал мой отец, – сказал Маурицио. – Это то, чем когда-то была «Гуччи»!

Убежденный в том, что для достижения своего нового статуса «Гуччи» необходимо сильное присутствие в Милане, Маурицио начал искать подходящее место для новой штаб-квартиры в модной и финансовой столице Италии. К концу 1980-х годов Милан уже соперничал с Парижем как признанный центр моды. Париж по-прежнему оставался столицей моды, тогда как Милан превратился в центр современной, элегантной готовой одежды. Армани и Версаче стали королями моды в Милане, но появились и новые интересные дизайнеры, такие как Дольче и Габбана. Поскольку журналисты и покупатели дважды в год съезжаются в Милан на сезонные показы дизайнерской одежды, Маурицио чувствовал, что «Гуччи» должна быть частью представления. Маурицио также гораздо лучше чувствовал себя в Милане, чем во Флоренции, где, по мнению некоторых, он буквально испытывал физический дискомфорт.

Опять же с помощью Тото Маурицио арендовал красивое пятиэтажное здание на Сан-Феделе, небольшой площади, вымощенной гладким белым камнем, расположенной между Дуомо и оперным театром Ла Скала, и примыкавшей к величественной колоннаде Палаццо Марино, внушительной городской ратуши Милана. Ремонт в новом здании прошел молниеносно, и все было готово в рекордно короткие сроки, менее чем за пять месяцев от начала до конца, включая перепланировку и мебель, – неслыханно даже для Милана.

Все административные офисы на верхнем этаже выходили на просторную террасу, опоясывающую здание, где стол и стулья были установлены под решетчатой беседкой, чтобы в солнечные дни высшее руководство «Гуччи» могло пообедать на воздухе. Представительский люкс Маурицио был одним из главных достижений Тото. Обшивка из орехового дерева, паркетные полы и темно-зеленая ткань на стенах создавали в кабинете Маурицио теплую, элегантную атмосферу. Двойные двери вели оттуда в небольшой конференц-зал с квадратным столом и четырьмя стульями. Маурицио проводил большую часть своего времени в этом конференц-зале, а не за своим столом Карла X, и предпочитал принимать посетителей там, где они могли разложить свои материалы и поговорить. Он привез знаменитые бюсты, представляющие четыре континента, из старого Зала Династии во Флоренции и установил по одному в каждом углу конференц-зала. Здесь же он повесил черно-белую фотографию своего отца Родольфо и деда Гуччио. Он модернизировал старые маркерные доски с Виа Монте Наполеоне в современную автоматизированную систему с электронными страницами, установленными в незаметных шкафах вдоль одной стены, где он также разместил телевизор и стереосистему. Пара раздвижных дверей открылась из личного конференц-зала Маурицио в большой официальный зал заседаний. Полностью отделанная панелями из орехового дерева, комната состояла из длинного овального стола для совещаний и двенадцати обтянутых кожей стульев.

На стене своего кабинета, по диагонали справа от письменного стола и над обитым зеленой кожей диваном с Виа Монте Наполеоне, Маурицио повесил картину с изображением Венеции, принадлежавшую его отцу. На боковом столике рядом с диваном стояла черно-белая фотография Родольфо. Фотография его матери стояла на его собственном столе, где он также хранил подарок от Аллегры – забавную банку из-под кока-колы на батарейках и в солнечных очках, которая тряслась от смеха, когда кто-то входил в комнату. Напротив дивана стояла антикварная консоль, на которой он разместил фотографии улыбающихся Алессандры и Аллегры и миниатюрный сундучок, наполненный хрустальными бутылками из-под ликера. Стол Лилианы стоял в коридоре с зеленым ковром перед кабинетом Маурицио, в то время как Доун Мелло попросила небольшой кабинет на другой стороне этажа с видом на шпили Миланского собора – если уж ей пришлось лишиться вида на Центральный парк, она, по крайней мере, хотела увидеть Дуомо. Ей особенно понравились двойные стеклянные двери, которые открывались на террасу.

Административные офисы занимали четвертый этаж здания Сан-Феделе, а дизайнерская студия и офисы располагались на третьем этаже. Пресс-служба находилась на втором этаже, а на первом этаже по просьбе Доун обустроили небольшой демонстрационный зал для сезонных презентаций «Гуччи».

К сентябрю 1991 года новые офисы на площади Сан-Феделе были готовы, и Маурицио организовал коктейльную вечеринку для персонала и званый ужин на террасе на крыше в честь переезда. Он приветствовал их всех восторженной речью и создал целевую группу по каждой линейке продукции и бизнес-деятельности для изучения перезапуска «Гуччи».

Маурицио также считал, что компании необходим более изощренный подход к вопросам людских ресурсов и обучения, чтобы избавиться от фракционного управления из прошлого, напоминавшего феодальную систему, и донести до всех своих сотрудников общее видение «Гуччи». Он разработал концепцию «школы Гуччи» для обучения сотрудников истории, стратегии и мировоззрению компании в дополнение к предоставлению профессиональных и технических знаний.

С этой целью Маурицио купил виллу XVI века под названием Вилла Беллозгуардо, которая принадлежала оперной звезде Энрико Карузо, зарезервировал 10 миллионов долларов на ее реконструкцию и мечтал основать там «школу Гуччи». По мнению Маурицио, вилла также должна была служить культурным, выставочным и конференц-центром. Вилла Беллозгуардо расположена на флорентийских холмах в Ластра-а-Синья, откуда открывается вид на холмы и поля окружающей тосканской сельской местности. Длинная аллея, окаймленная скульптурами божеств, вела к парадному входу виллы, по бокам которого располагалась изящная двойная лестница. На заднем дворе ступени вели из длинного прямоугольного патио, окаймленного каменными колоннами, в сад эпохи Возрождения. Однако во время первых визитов в Беллозгуардо Маурицио узнал от сторожа, что на вилле водятся привидения, и решил привести Фриду – экстрасенса, которая очистила «Креол», чтобы удалить любые негативные влияния, что могли там сохраниться.

Однако Маурицио не мог изгнать призраков прошлых сражений своей семьи столь же легко, как привидений с виллы Беллосгуардо, и директор по коммуникациям «Гуччи» Пилар Креспи вспоминала, что они часами говорили о том, как справиться с прошлым. В то время как Маурицио призывал вернуться к принципам качества и стиля, которые привели «Гуччи» к успеху, он избегал семейных споров, из-за которых его имя оказалось в грязи. Креспи была в недоумении, когда журналисты требовали информации о конфликте с Паоло или подробностей семейных войн.

– Я продолжала получать эти телефонные звонки, подходила к нему и говорила: «Маурицио, как мы будем справляться с прошлым?» – рассказывала Креспи. – Он был очень зол на Паоло, – вспоминала она. – Он действительно не хотел говорить ни о себе, ни о других. Он говорил: «Это новый «Гуччи», не обсуждай прошлое! Паоло – это прошлое, а я – новый «Гуччи»!»

Маурицио принял мантию «Гуччи», но не знал, как отмыть ее от пятен.

– Я сидела с ним по несколько часов. Он никогда не понимал, что прошлое вернется и будет преследовать его, – гогворила Креспи.

Осенью 1990 года с помощью рекламного агентства «Макканн Эриксон» Мелло показала, как многому она научилась у Маурицио на первых занятиях и во время своих визитов к местным производителям. Она запустила рекламную кампанию стоимостью 9 миллионов долларов, размещенную в ведущих журналах о моде и стиле жизни, таких как «Вог» и «Вэнити Фэйр», и построенную вокруг концепции «Рука Гуччи». В портфолио были представлены замшевые мокасины, роскошные кожаные сумки и новые спортивные замшевые рюкзаки, чтобы продемонстрировать как традиции Гуччи, так и возвращение компании в авангард моды.

Хотя первая кампания была успешной, Мелло быстро поняла, что будет трудно поддерживать новый имидж «Гуччи», не придавая большего значения одежде. Несмотря на то что Гуччи всегда считали основной частью своего бизнеса производство сумок и аксессуаров, Мелло знала, что одежда является ключом к созданию концепции, на которой будет строиться новая идентичность «Гуччи».

– Было трудно создать образ с помощью сумочки и пары туфель, – говорила Мелло. – Я убедила Маурицио, что у «Гуччи» должна быть готовая одежда для образа. Мы всегда пытались подтолкнуть Маурицио в сторону моды, – рассказывала она.

Хотя Маурицио делал ставку в том числе на моду и нанял Лучано Сопрани еще в начале восьмидесятых, во время швейцарского изгнания он пересмотрел свое мышление, чтобы сосредоточиться на ремесленных кожевенных корнях Гуччи. К началу девяностых он уже не верил, что следовать модной стратегии – это правильно для «Гуччи».

– Философия Маурицио в то время заключалась в том, что он не верил в дизайнеров, – говорил Ламбертсон, который пытался создать полноценную команду дизайнеров для «Гуччи». – Он не верил в показы мод и не верил в продвижение какого-либо одного имени в ущерб «Гуччи». Он считал, что за компанию должны говорить аксессуары.

До этого момента вся одежда «Гуччи» изготавливалась собственными силами, что было дорогостоящим и трудоемким делом. У «Гуччи» не было возможностей производить, продавать и распространять одежду на конкурентной основе, и вскоре стало очевидно, что лучшим вариантом для компании было бы заключить контракт на производство с производителем одежды. Через несколько сезонов «Гуччи» заключила соглашения с двумя первоклассными итальянскими производителями одежды: «Эрменеджильдо Дзенья» для мужской одежды и «Замаспорт» для женской.

Ламбертсон также потратил много времени на поиски подходящих людей, сближался с ними, а затем пытался убедить их переехать в Италию и работать на «Гуччи».

– Первые шесть месяцев мы в основном просто нанимали людей, – вспоминал он. – В тот момент было трудно заставить кого-либо работать на «Гуччи». А Маурицио не хотел нанимать слишком много американцев – он заботился о том, чтобы «Гуччи» оставалась итальянской.

Когда Мелло и Ламберстон пришли в «Гуччи», там уже работала небольшая группа молодых дизайнеров.

– Все эти ребята были из Лондона и жили в Скандиччи, – вспоминал Лэмбертсон, – но никто на самом деле не обращал на них никакого внимания. Они были изолированы в своем собственном мире. Компания на самом деле не верила в дизайнеров, – вспоминал он. – Мы с Доун постоянно подчеркивали Маурицио, что нам действительно нужен дизайнер готовой одежды.

Пока Мелло и Ламбертсон создавали свою команду, молодой неизвестный нью-йоркский дизайнер по имени Том Форд и его бойфренд, журналист Ричард Бакли, обдумывали переезд в Европу.

Форд родился в семье среднего класса из Остина, штат Техас, где жил, пока его семья не переехала в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, где жила мать его отца, Рут, когда он был подростком. Оба его родителя были агентами по недвижимости. Его мать была привлекательной женщиной, внешне напоминавшей Типпи Хедрен[36]. Она носила сшитую на заказ одежду, простые туфли на каблуках, а ее светлые волосы были собраны в шиньон. Отец был отзывчивым, либерально мыслящим человеком, который, когда Том вырос, стал ему настоящим другом.

– Детство в Техасе было для меня действительно тяжелым испытанием, – рассказывал Форд. – Если вы не белый, не протестант или делаете определенные вещи, вам может быть довольно тяжело, особенно если вы мальчик и не хотите играть в футбол, жевать табак и все время напиваться.

Форд находил Санта-Фе гораздо более изысканным и вдохновляющим местом и особенно любил проводить лето в доме своей бабушки Рут, где он также прожил полтора года. Для Форда бабушка Рут была персонажем типа Тетушки Мэйм[37], которая носила большие шляпы, пышные прически, накладные ресницы и массивные украшения: браслеты, пряжки с цветами тыквы, ремни из ракушек и серьги из папье-маше. Мальчиком Форд любил смотреть, как она наряжается для коктейльных вечеринок, на которые она вечно убегала.

– Она была из тех людей, которые обычно говорили: «Оооо, тебе это нравится, сладкий? Ну, давай, бери десять», – рассказывал Форд, взмахивая рукой. – Она была полна излишеств и открытости, и ее жизнь была гораздо более гламурной, чем жизнь моих родителей, – она просто любила повеселиться! Я всегда буду помнить ее запах. Она носила молодежную одежду Estée Lauder’s Youth Dew («Роса юности» от «Эсте Лаудер») и всегда старалась казаться моложе.

Форд считает, что эти ранние воспоминания оказали основополагающее влияние на его увлечение дизайном.

– На большинство людей на протяжении всей их жизни влияют эти самые первые образы красоты. Эти образы остаются с вами, и это образы вашего вкуса. Эстетика эпохи, в которой вы выросли, остается с вами.

Родители Форда с самого раннего его возраста поощряли в сыне стремление развивать свой творческий талант с помощью рисования, живописи и других подобных занятий и не ограничивали его воображение.

– Для них не имело значения, чем я хотел заниматься, пока я был счастлив, – сказал Форд. С юных лет у Форда были очень конкретные представления о том, что ему нравится, а что нет.

– С тех пор как мне исполнилось три года, я не носил ЭТУ куртку и мне не нужны были ЭТИ туфли, а ЭТОТ стул был недостаточно хорош, – вспоминал Форд. Когда он становился старше, когда его родители уходили на ужин или в кино, он привлекал свою младшую сестру, чтобы та помогала ему переставлять мебель, передвигая диваны и стулья на новые места. – Расстановка никогда не была правильной, не была достаточно хороша, в ней всегда был изъян, – говорил Форд. – Я действительно сформировал у своей семьи комплекс. Они по сей день говорят, что нервничают, когда видят меня. Даже несмотря на то, что я научился помалкивать, они чувствуют, как я оглядываю их с ног до головы, отслеживая все.

С тринадцати лет и позже личная униформа Форда состояла из мокасин от Гуччи, синих блейзеров и оксфордских рубашек на пуговицах. Он посещал эксклюзивную подготовительную школу Санта-Фе и встречался с девушками, в некоторых из которых влюблялся. Но он положил глаз на Нью-Йорк, куда отправился после школы, и поступил в Нью-Йоркский университет. Однажды вечером одноклассник пригласил его на вечеринку; Форду не потребовалось много времени, чтобы понять, что это была вечеринка только для парней. В разгар всего этого появился Энди Уорхол, и в мгновение ока группа отправилась в «Студию 54». Компания тепло приняла Форда – милого, юного мальчика с Запада с улыбкой кинозвезды и видом сноба. Еще до того как ночь закончилась, Уорхол плотно взялся за Форда, и наркотики появились неизвестно откуда. Форд, чей образ жизни до тех пор напоминал образ аккуратного мальчика из рекламы зубной пасты, был слегка потрясен, глядя на быструю, модную жизнь, стремительно разворачивающуюся вокруг него.

– Это слегка шокировало, – позже признался Форд.

– Он был не слишком-то шокирован, – возразил его одноклассник, иллюстратор Ян Фальконер, – потому что к концу ночи мы обнимались в такси!

Вскоре Форд стал завсегдатаем «Студии 54». Он ночи напролет веселился, спал весь день и перестал ходить на занятия, гораздо больше интересуясь тем, что ему давала его новая клубная жизнь.

– У меня были друзья в Санта-Фе, которыми я был одержим, но я не осознавал, пока не приехал в Нью-Йорк, что был влюблен в них, – сказал Форд. – Я как будто знал это где-то внутри себя, но все это было запрятано куда-то вглубь.

К 1980 году, в конце первого курса, он вообще бросил Нью-Йоркский университет и начал сниматься в телевизионных рекламных роликах. Его приятная внешность, умение говорить и непринужденность перед камерой сделали его успешным. Он переехал в Лос-Анджелес. В какой-то момент у него было двенадцать рекламных роликов в эфире одновременно. И вот однажды случилось немыслимое. Парикмахер, делавший ему прическу для рекламы шампуня «Прелл», дважды осмотрел кожу головы Форда, где линия волос слегка отступала.

– О, милый! – сказал парикмахер высоким гнусавым голосом. – Ты теряешь волосы.

Самообладание Форда пошатнулось.

– Он был стервозной королевой, а мне было всего девятнадцать или двадцать, и я просто стал параноиком, – вспоминает Форд.

До конца съемок он держал подбородок опущенным и одержимо зачесывал челку пальцами все ниже на лоб.

– Режиссер то и дело останавливал камеру и кричал: «Не могли бы вы, пожалуйста, поправить ему волосы!» – вспоминал он.

Этот случай запал ему в душу. Неуверенный в том, что его волосы растут нормально, Форд также ловил себя на мыслях: «Я могу написать рекламу лучше», или «Я бы направил камеру таким образом», или «Там это выглядит лучше…» Он понял, что хочет быть по другую сторону объектива.

Форд поступил в Школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке, где изучал архитектуру – область, которой он интересовался с первых дней перестановок в своей семейной гостиной. В середине программы он переехал в Париж, где у школы был филиал. Но когда он почти закончил учебу, то понял, что архитектура слишком серьезна для него. Стажировка во французском доме моды Chloé подтвердила его ощущение: мир моды был намного веселее. Ближе к концу первого курса он отправился в Россию в двухнедельный отпуск; однажды ночью у него начался сильный приступ пищевого отравления, он потащился обратно в свой продуваемый сквозняками гостиничный номер.

– Я был несчастен и остался в своей комнате один в ту ночь, и я просто начал думать, – сказал Форд. – Я знал, что не хочу делать то, что делаю, и вдруг мне в голову пришла идея – МОДЕЛЬЕР! Она вылезла, как распечатка из принтера.

Он думал, что знает, что нужно, чтобы быть успешным модельером, – смекалка, членораздельная речь, умение стоять перед камерой, хорошие идеи о том, что люди должны носить.

Примером для Форда был Кельвин Кляйн. Форд вспомнил, как еще до того, как Армани стал громким именем в Соединенных Штатах, он покупал простыни «Кельвин Кляйн» для своей кровати, когда учился в средней школе в середине-конце семидесятых.

– Кельвин Кляйн был молодым, стильным, богатым и привлекательным, – сказал Форд, вспоминая себя подростком, корпящим над журналом, в котором были представлены глянцевые черно-белые снимки Кляйна в его нью-йоркском пентхаусе. – Он зарабатывал на своем имени, продавал джинсы, продавал готовую одежду – он был первым модельером-суперзвездой.

Форд мечтал стать похожим на Кельвина Кляйна, с которым он действительно познакомился в «Студии 54» и ходил за ним повсюду, как преданный щенок.

Когда Форд вернулся в Париж, администрация Парсонса сказала, что ему придется начинать учебу с нуля, если он хочет специализироваться в области дизайна одежды, и это его совершенно не устраивало. Он окончил архитектурный факультет в 1986 году, вернулся в Нью-Йорк, составил модное портфолио и начал искать работу; он просто не упомянул, какой факультет окончил, и не позволял себе разочаровываться из-за отказов.

– Думаю, что я очень наивен, или уверен в себе, или и то и другое вместе, – говорил Форд. – Когда я чего-то хочу, я это получаю. Я решил, что буду модельером и одна из компаний обязательно наймет меня!

Он составил список пожеланий и начал звонить дизайнерам каждый день.

– Я сказала ему по телефону, что вакансий у меня нет, – вспоминает нью-йоркский дизайнер Кэти Хардвик. – Но он был так вежлив: «Могу я просто показать вам свою книгу?» Однажды я сдалась. «Когда ты сможешь приехать?» – спросила я. «Через минуту», – ответил он. Он был внизу, в вестибюле!

Впечатленная его работами, Хардвик наняла его.

– Я ничего не умел делать, – вспоминал Форд. В начале его работы на Кэти Хардвик она попросила его сшить юбку-солнце. Он кивнул, спустился вниз, запрыгнул в метро, вышел у «Блумингдейл» и направился прямиком в отдел одежды. Там он вывернул наизнанку все юбки-солнце, которые смог найти, чтобы посмотреть, как они сшиты.

– Затем я вернулся, нарисовал юбку, отдал ее лекальщице и сделал юбку-солнце! – сказал Форд.

Форд работал на Кэти Хардвик, когда познакомился с Ричардом Бакли, в то время писателем и редактором модного издательства «Фэрчайльд Публикейшен», а сегодня главным редактором мужского «Вога» (Vogue Hommes International) в Париже. Форду было двадцать пять, и у него была внешность кинозвезды – пронзительные темные глаза, волевой подбородок и темно-каштановые волосы до плеч. Он все еще носил синие джинсы и оксфордские рубашки на пуговицах. У Бакли, тридцати семи лет, были сапфирово-голубые глаза, жесткая копна волос с проседью, которые он коротко стриг, и острое чувство юмора, которое маскировало его застенчивость. Он был одет в вечную униформу редактора модного журнала: аккуратные черные брюки, черные ботинки с эластичными вставками на лодыжках, накрахмаленная белая рубашка без галстука и черный пиджак. Бакли недавно вернулся в Нью-Йорк, чтобы возглавить новый журнал «Сцена» (Scene) издательства «Фэрчайльд», ныне не существующий, после работы в парижском бюро «Фэрчайльд» в качестве европейского редактора его ежедневной газеты о мужской одежде DNR. Он заметил Форда на показе мод Дэвида Кэмерона. Когда он увидел молодого темноволосого Форда, его сердце подпрыгнуло впервые за долгое время. Он задержался после шоу под предлогом, что ему нужно было взять интервью у некоторых розничных торговцев, – и оглядывался в поисках Форда, который словно испарился. Форд тоже заметил Бакли на показе мод.

– В какой-то момент я обернулся и увидел, что этот парень просто таращится на меня, – вспоминал Форд. Со своими льдисто-голубыми глазами, колючими волосами и сосредоточенным выражением лица Бакли выглядел одержимым. – Он напугал меня! – сказал Форд.

К изумлению Бакли, десять дней спустя он столкнулся лицом к лицу с самим Фордом на крыше здания «Фэрчайльд» на Западной 34-й улице, где тот руководил съемками для «Сцены». Из-за изнурительного темпа своей работы – он был редактором модной ежедневной газеты «Женская одежда на каждый день», а также редактором «Сцены» – Бакли прибежал на крышу в последнюю минуту. Кэти Хардвик послала Форда забрать кое-какую одежду, которую Бакли еще не закончил фотографировать. Как раз в тот момент, когда Бакли рассказывал арт-директору о том, что видел Форда на показе мод, сам Форд вышел на крышу, чтобы посмотреть, как там одежда.

Глаза Бакли расширились, и он сглотнул.

– Это он! – прошептал он арт-директору. – Парень, о котором я тебе рассказывал…

Бакли попытался беззаботно поприветствовать Форда и спросил, может ли он подождать с одеждой, объяснив, что он еще не закончил снимать ее. Форд согласился. Когда позже они вместе спустились на лифте вниз, Бакли – обычно остроумный и лощеный – обнаружил, что болтает без умолку.

– Он, должно быть, думал, что я полный идиот, – вспоминал Бакли. Форд так не думал.

– Это звучит так глупо, но я подумал, что он был милым, – сказал Форд позже. – И в нашем бизнесе редко можно найти настоящих людей с добрым сердцем.

На их первом свидании, в Альбукерке, в Ист-Сайде, ноябрьским вечером 1986 года, Бакли и Форд быстро погрузились в задушевный разговор, и на Бакли произвели впечатление целеустремленность Форда и его чувство миссии. Пока они потягивали напитки и жевали кесадильи с креветками за своим столиком среди шумной молодежи, Форд рассказал Бакли, чем именно он хотел бы заниматься через десять лет.

– Я хочу создать чисто спортивную одежду с европейским колоритом, более изысканную и современную, чем у Кельвина Кляйна, но с объемом продаж, как у Ральфа Лорена, – говорил Форд, пока Бакли слушал со смесью жалости и удивления. – Ральф Лорен – единственный дизайнер, который действительно создал целый мир, – серьезно объяснял Форд Бакли. – Вы точно знаете, как выглядят люди его типа, как выглядят их дома, на каких машинах они ездят, – и он делает все эти продукты для них. Я хочу сделать это по-своему!

Бакли откинулся на мягкое кожаное сиденье их кабинки и посмотрел на своего красивого нового друга.

«Он так молод, а уже хочет стать миллионером, – подумал он про себя. – Просто подожди, пока он не выйдет и не получит по зубам от сурового мира нью-йоркской моды», – подумал Бакли, одновременно и испытывая жалость к Форду, и надеясь, что молодой дизайнер сможет проявить себя несмотря ни на что.

Что-то проскользнуло между этими двумя мужчинами: один был сосредоточенным, амбициозным и неизвестным; другой стал известным человеком в городе благодаря своей работе на «Фэрчайльд» – он продолжал редактировать колонку сплетен в журнале «Глаз» (Eye), – но не утратил дружелюбия и не витал в облаках.

– Ричард был милым, умным и забавным, – скажет Форд. – В нем было все, что нужно.

Бакли и Форд съехались под Новый год. Это станет партнерством всей их жизни.

Бакли только что переехал в апартаменты площадью 65 квадратных метров на площади Святого Марка в Ист-Виллидж; Форд жил в апартаментах на углу Мэдисон и 28-й, которая примыкала к затрапезному отелю.

– Здание было очень красивым, как и квартира, но ночью можно было видеть, как люди в окнах напротив устраивают перестрелки; это было очень страшно, – вспоминал Форд.

– Мы договорились, что он переедет ко мне, – рассказывал Бакли.

Два года спустя в квартиру на площади Святого Марка также переехал гладкошерстный фокстерьер – подарок Форду от Бакли на день рождения.

– С самого начала Том хотел собаку, – вспоминал Бакли. – Я долго сопротивлялся, но в конце концов сдался.

Джон, как они назвали пса, стал их верным компаньоном и раскрепощенной моделью: ее они наряжали в парики и возмутительные наряды для полароидных фотографий, которые отправляли близким друзьям. Несмотря на прежнее сопротивление, Бакли так привязался к Джону, что часто казалось, будто дружелюбный пес был именно его питомцем.

Тем временем весной 1987 года Форд, разочарованный своей карьерой, ушел от Кэти Хардвик. Он мечтал получить работу у Кельвина Кляйна, лучшего производителя бесшовной спортивной одежды, которую Форд хотел разрабатывать. После девяти собеседований, два из которых были с самим Кельвином, Кляйн сказал Форду, что хочет нанять его для работы в женской дизайнерской студии. Форд был в восторге – пока не получил финансовое предложение, которое оказалось намного ниже его ожиданий. Форд попросил больше денег, и Кельвин сказал, что должен обсудить эту просьбу со своим деловым партнером Барри Шварцем. Форд несколько раз звонил, но не получил от Кляйна никакого ответа. Когда вскоре после этого дизайнер Марк Джейкобс попросил его поработать с ним в «Перри Эллис», Форд согласился. Однажды он пришел домой с работы и обнаружил на автоответчике сообщение от секретарши Кельвина Кляйна.

«Мистер Кляйн все еще очень интересуется вами, и он хочет убедиться, что вы не устроились на другую работу, а если вы собираетесь это сделать, не могли бы вы сначала позвонить ему», – говорилось в сообщении. Форд перезвонил, чтобы поблагодарить Кляйна и сказать, что он уже устроился на работу в «Перри Эллис».

Карьера Бакли сделала скачок в следующем году, когда он покинул «Фэрчайльд» в марте 1989 года, чтобы присоединиться к «Вэнити Фэйр» Тины Браун, но его восторг от новой работы быстро угас. В апреле у Бакли был диагностирован рак. После того как то, что он считал острым тонзиллитом, не прошло после нескольких месяцев антибиотиков, посевов из зева на микрофлору и поездки в жаркий Пуэрто-Рико, Бакли, наконец, обратился в больницу Сейнт Люкс Рузвельт для биопсии, думая, что ему предстоит незначительная процедура. Когда он отошел от наркоза, хирург сказал ему, что у него рак, что на следующей неделе ему предстоит еще одна операция и что его шансы выжить составляют 35 процентов.

Бакли болезненно сглотнул, покачал головой и сказал: «Нет! Нет! Нет! Я хочу домой! Я хочу к своей собаке и на свою собственную кровать!» Форд поехал в больницу и отвез Бакли домой, а потом сел на телефон. Из картотеки Бакли он вытащил несколько имен влиятельных жителей Нью-Йорка, которые, как он знал, активно занимались сбором средств для института исследований рака «Мемориал Слоан-Кеттеринг». Через двадцать минут Форд договорился встретиться через два дня с ведущим хирургом и рентгенологом. Затем Бакли перенес еще одну операцию и прошел через месяцы болезненного облучения. Форд каждый день звонил семье Бакли, чтобы сообщить им о его состоянии.

Когда врачи Бакли сказали ему, что, похоже, он выиграл свою битву против рака, но что ему следует вести менее напряженную жизнь, Бакли и Форд обратили свои взоры на Европу. Форд считал, что дизайнер, работающий в Нью-Йорке, может добиться успеха в Соединенных Штатах, но успешный дизайнер в Европе может добиться мирового признания. Бакли думал, что сможет получить хорошую писательскую работу, которая будет сопряжена с меньшим напряжением, чем нынешняя. В начале лета 1990 года они профинансировали поездку в Европу из собственного кармана и начали ходить на собеседования. Форд уже позвонил своему другу Ричарду Ламбертсону во время предыдущей поездки в Милан и поужинал с ним и Доун Мелло. Там Ламбертсон убедил Мелло подумать о Форде как о дизайнере женской одежды «Гуччи», но она покачала головой. Ее политика была: «никаких друзей». Тем временем, благодаря своим контактам в области моды, Бакли организовал для Форда встречи практически со всеми ведущими дизайнерскими домами Милана. После роскошного обеда с Донателлой Версаче и встреч с Габриэллой Форте у Джорджо Армани и Карлой Фенди (которая встречалась с Фордом в Нью-Йорке и была впечатлена его талантом), у Форда все еще не было предложения о работе. Они снова пообедали с Доун Мелло, которая на этот раз согласилась дать Форду пробный проект. После обеда Форд и Бакли отправились в самый эксклюзивный цветочный магазин Милана и послали ей огромный букет, какой присылают только итальянцы, с огромным количеством гипсофил.

– Мы были в ужасе, когда увидели все эти гипсофилы, и потребовали вытащить все это! – вспоминал Бакли.

– Доун к тому моменту видела всех миланских претендентов, – сказал Бакли. – Все молодые дизайнеры хотели изобрести юбку заново. Том уже знал, что юбку нельзя изобрести заново. Ключ в том, какую юбку и в какое время вы делаете.

Мелло так понравился проект, который Форд сделал для нее, что она согласилась нарушить свои собственные правила и нанять его.

– Я просто почувствовала, что он может сделать все, что угодно, – сказала Мелло позже.

Форд переехал в Милан в сентябре 1990 года, и Бакли присоединился к нему в октябре в качестве нового европейского редактора журнала «Мирабелла».

Первые несколько дней они жили в стильных, хотя и тесных помещениях в шикарной резиденции на Виа Санто Спирито, расположенной в золотом торговом треугольнике Милана. Помещение было размером со шкаф, но тем не менее было полностью оборудовано кухонным уголком и роскошными вещами, такими как простыни Фретте и кастрюли и сковородки Алесси. Бакли с Фордом едва могли развернуться между восемью огромными чемоданами. Через несколько дней они нашли приятную квартиру на Виа Орти на юго-востоке Милана с большой, увитой глицинией террасой, где к ним присоединился Джон. Они обставили свой новый дом смесью из старых вещей, привезенных из Нью-Йорка, и новых, которые они с удовольствием собирали в Европе, включая сундук Бидермейера, два кресла Карла X и узорчатую драпировку.

Жизнь Форда и Бакли в Милане вскоре вошла в нормальное русло. Они подружились с другими молодыми помощниками из команды дизайнеров «Гуччи», которая вскоре стала сплоченной группой. Вместе они узнали обо всех нюансах жизни в Милане – о еде, модных вечеринках, лыжных выходных в Альпах, долгих часах, унылой погоде.

– Все чувствовали себя немного не в своей тарелке, – вспоминал Дэвид Бамбер, дизайнер трикотажа. – Милан сильно отличался от Нью-Йорка.

Форд и Бакли привезли мультисистемный видеомагнитофон, а позже потратились на спутниковую тарелку. Когда они не ужинали с друзьями и коллегами, то оставались дома и смотрели старые фильмы на английском языке. В Милане еще не открылся Блокбастер Видео, но Бакли привозил стопку видеокассет каждый раз, когда возвращался из Нью-Йорка, куда он часто ездил для лечения. Они снова и снова смотрели свои любимые фильмы. Позже Форд целенаправленно использовал эту привычку, чтобы сосредоточиться на настроении, которое он хотел выразить в коллекции.

Квартира Форда и Бакли стала местом встреч их новых друзей в Милане, каждый из которых был так или иначе связан со сферой моды и дизайна. Небольшая группа собиралась на террасе на Виа Орти за домашними блюдами, которые готовил Бакли, и Форд часто приглашал свою команду дизайнеров на вечерние рабочие сессии.

– Мы должны были сделать нечто среднее между «Кельвин Кляйн» и «Тимберленд», – вспоминал Дэвид Бамбер, который также ездил в Шотландию, чтобы разработать кашемировую линейку для «Гуччи», заказав классические кашемировые свитера всех цветов радуги.

Американцы оказались ключевыми фигурами для будущего «Гуччи». Доун Мелло вышла далеко за рамки воскрешения давно утраченных разработок «Гуччи» и деталей ручной работы для аксессуаров высокого стиля. Она привлекла внимание главных модных журналов, способствовала переходу компании на массовую одежду и заполучила молодых дизайнеров-новаторов, которые убедили сомневающихся в том, что дизайнерская одежда – действительно прерогатива «Гуччи». Среди дизайнеров Том Форд, конечно, был звездой. Разработанные им туфли на шпильках, элегантные костюмы и модные сумки возродили былую славу и богатство «Гуччи». Помимо своего таланта, Мелло и Форд предложили «Гуччи» еще кое-что, имеющее решающее значение для успеха, – способность выдержать грядущие бури.

Глава 12. Расставание

Утром 22 января 1990 года яркое солнце согревало холодный воздух, когда скорбящие, закутавшись в меха и зимние пальто, толпились в церкви Санта-Кьяра на Виа делла Камиллуччиа в Риме, чтобы воздать последние почести Альдо Гуччи. Его смерть потрясла многих его друзей и знакомых. Будучи активным и энергичным до самого конца, Альдо выглядел намного моложе своих восьмидесяти четырех лет. Мало кто осознавал, сколько ему на самом деле, и лишь немногие знали, что он проходил курс лечения от рака простаты. С того апрельского дня в Женеве, когда его вынудили продать акции «Гуччи», еще не прошло и года.

Альдо развелся с Олвен в декабре 1984 года, спустя много лет после того, как их брак перестал быть счастливым. Хотя они уже не жили вместе, он навещал ее, когда бывал в Риме, поселяясь на вилле, которую он построил на Виа делла Камиллуччиа, и покидая ее так легко и свободно, как будто это был его собственный дом. Его просьба о разводе потрясла Олвен, которая все еще была слаба после перенесенного в 1978 году приступа тромбоза. Она пыталась отстоять свои законные права, хотя никогда не мешала Альдо делать то, что он хотел. Он же был верен своему стилю и жил, где ему нравилось и с кем ему нравилось – даже женился на Бруне в Соединенных Штатах.

Альдо спокойно провел рождественские каникулы в Риме с Бруной и их дочерью Патрицией, но заболел гриппом, который все больше обострялся. В тот четверг вечером он тихо впал в кому, а в пятницу его сердце перестало биться.

В церкви Джорджо, Роберто, Паоло и их семьи заняли места на передних скамьях возле гроба Альдо. Маурицио прилетел из Милана вместе с Андреа Моранте. Когда они вошли в церковь, Моранте остался у задней стены, деликатно решив не докучать семье в такой момент, в то время как Маурицио прошел вперед, чтобы встать с краю в одиночестве.

У противоположной стены, чуть в стороне, стояли Бруна и Патриция, не уверенные, где им надлежит находиться во время церемонии, пока Джорджо не поприветствовал их и не проводил к скамье своей семьи. Роберто сопровождал свою пожилую хрупкую мать, Олвен, и стоял рядом с ней, словно стараясь защитить. Вскоре после этого она была госпитализирована в римскую клинику из-за ухудшения здоровья. Даже после смерти неугомонный Альдо продолжил разжигать споры: он оставил свое американское поместье стоимостью около 30 миллионов долларов Бруне и Патриции. Это решение было оспорено Олвен и двумя из их трех сыновей, Паоло и Роберто, хотя позже семьи пришли к мировому соглашению.

Когда Маурицио стоял один в холодной церкви, он смотрел на свои сцепленные руки и то слушал слова священника, то погружался в собственные мысли. Он представил, как Альдо взбегает по лестнице своего офиса на Виа Кондотти, перепрыгивая через две ступеньки, направо и налево выкрикивая приказы продавцам, или собирает вокруг себя толпу в нью-йоркском магазине, подписывая рождественские подарки. Он мысленно слушал, как голос Альдо повторяет старую поговорку о семейных связях: «Моя семья – это поезд, а я – локомотив. Локомотив без поезда – ничто. Ну а поезд без локомотива не движется». Маурицио улыбнулся. Пока скорбящие вокруг него переступали с ноги на ногу и утирали глаза влажными салфетками, Маурицио расцепил руки, затем сжал и разжал кулаки, словно пытаясь согреть их.

«Теперь я должен быть и локомотивом, и поездом, – сказал он себе. – И я должен снова собрать Гуччи под одной крышей». – Он повторял свою личную мантру снова и снова: «Есть только один Гуччи, есть только один Гуччи». «Инвесткорп» сослужила ему хорошую службу, помогая положить конец семейной борьбе за власть, но сейчас пришло время сделать то, о чем он так долго мечтал, – объединить две половины компании. Он знал, что Альдо, несмотря на их разногласия, хотел бы этого. Только он, Маурицио, мог обеспечить преемственность в «Гуччи» – он был связующим звеном между прошлым и будущим. В декабре Маурицио сказал Немиру Кирдару, что хочет выкупить оставшиеся 50 процентов акций «Гуччи» у «Инвесткорп», и Кирдар согласился. Маурицио хотел провести реструктуризацию сам – он надеялся осуществить свою мечту без вмешательства партнеров.

После службы Маурицио задержался, чтобы поприветствовать своих родственников и многих давних сотрудников «Гуччи», которые присутствовали на похоронах. Джорджо, Роберто и Паоло встретили его холодно. Они никогда не простят Маурицио того, что он захватил «Гуччи» и унизил их отца. Маурицио стал удобным козлом отпущения за то глубокое чувство потери, которое они испытывали. Увидев его на похоронах Альдо в привычном сером двубортном костюме и в сопровождении Андреа Моранте – человека, который выкупил их всех, – они не особенно обрадовались. По дороге во Флоренцию на похороны Альдо Маурицио повторил себе обещание, что сделает все, что в его силах, чтобы вернуть компанию.

Маурицио успешно договорился о покупке у «Инвесткорп» пятидесятипроцентной доли акций «Гуччи» за 350 миллионов долларов. В том же январе на ежегодном заседании правления «Инвесткорп» в Бахрейне Немир Кирдар выступил перед своими коллегами и объявил не только о том, что компания согласилась продать Маурицио свою долю, но и о том, что она сделает все, чтобы помочь ему привлечь финансирование для этой цели.

– У нас нет более важного проекта, чем помочь Маурицио получить финансирование, чтобы выкупить у нас акции, – сказал Кирдар, оглядывая свою команду. – Мы сыграли свою роль, мы собрали акции, теперь имя Маурицио Гуччи на двери, мы должны позволить ему забрать компанию и идти своим путем.

Боб Глейзер, один из топ-менеджеров «Инвесткорп», возразил Кирдару, что продавец обычно не ищет финансирование для покупателя. Он также отметил, что у Маурицио не было инструментов, чтобы представить бизнес «Гуччи» банковскому сообществу так, чтобы они его поняли. Глейзер, который не участвовал в приобретении первоначальных 50 процентов, решил изучить файлы «Инвесткорп» о «Гуччи» в поисках информации.

– Я был потрясен тем, что у нас не было даже базового уровня финансовой информации и справочных данных о «Гуччи», к которым мы привыкли обращаться, прежде чем делать первоначальные инвестиции, – вспоминал Глейзер. Он поручил эту работу Рику Свенсону, который тесно сотрудничал с Маурицио; его миссия состояла в том, чтобы исследовать ситуацию и составить подробный документ, который описал бы бизнес «Гуччи» и его потенциал.

– Свенсон делал работу, которую должен был сделать Маурицио, бесплатно! – отмечал Глейзер.

Свенсон быстро обнаружил, что эту задачу не так-то просто выполнить. Он изо всех сил пытался изобразить компании «Гуччи» в Италии, Соединенных Штатах, Англии и Японии как единое целое, хотя на самом деле каждая из них функционировала независимо.

– Я должен был взять эту разрозненную группу компаний без единого менеджмента и с видением бизнеса, которое только начинало формироваться, и объединить ее в одно целое, представив финансовый план, который могли бы понять банкиры. На самом деле всего этого попросту не существовало, – говорил Свенсон.

«Гуччи» постоянно развивалась в рамках программы реструктуризации Маурицио, и Свенсон изо всех сил старался учесть все изменения. Маурицио сократил бизнес по производству холщовой ткани, обновил продукт и закрыл магазины, которые не соответствовали его новым стандартам. Он купил виллу Беллозгуардо и говорил о продаже какой-то недвижимости в Нью-Йорке, чтобы привлечь новые деньги. Как бы то ни было, «Инвесткорп» предоставила ему полную свободу действий.

– Джинна выпустили из бутылки, – рассказывал Свенсон. – Мы владели пятьюдесятью процентами, но не могли контролировать то, что он делал.

Свенсон прилетел в Милан и засел вместе с Маурицио за маркерную доску в конференц-зале, и вместе они набросали структуру управления. У Маурицио была продумана современная система корпоративного управления, включая позиции в области стратегии и планирования, финансов и бухгалтерского учета, лицензирования и дистрибуции, производства, технологий, управления персоналом, имиджа и коммуникаций.

– После этого нам оставалось все подсчитать, – говорил Свенсон. – Маурицио даже не думал прикидывать, во сколько обойдутся все эти новые должности.

Эта цифра, включая элегантную новую штаб-квартиру Пьяцца Сан-Феделе, составила более 30 миллионов долларов – огромные дополнительные расходы, особенно с учетом резкого сокращения в продукции и дистрибуции. План Маурицио привел Свенсона в ужас.

– Маурицио, в этом регионе «Гуччи» заработала 110 миллионов долларов в прошлом году, – сказал он, указывая на свои графики.

– Хорошо, – ответил Маурицио, откинувшись на спинку стула и прищурив глаза в притворной сосредоточенности. – Сто двадцать пять, сто пятьдесят, сто восемьдесят пять.

Свенсон непонимающе посмотрел на него.

– Что вы имеете в виду?

– Это перспективная оценка, не так ли? – спросил Маурицио, деловито глядя на Свенсона.

– Ах, вы имеете в виду проценты? – уточнил Свенсон, пытаясь, как и пристало бухгалтеру, следовать логике Маурицио.

– О, нет, нет, нет, проценты не имеют значения, – сказал Маурицио, махнув рукой и прищелкнув языком. – Сто двадцать пять, сто пятьде… нет, пусть будет сто шестьдесят…

Свенсон собрал свои документы и вылетел в Лондон, где излил свое разочарование Эли Халлаку, финансовому директору «Инвесткорп», и Бобу Глейзеру, жесткому, твердо стоящему на ногах рыжебородому банкиру, которого Кирдар также попросил обсудить условия сделки с Маурицио.

– Боб, – сказал Кирдар, – в этом деле я могу доверять только тебе. Ты единственный, кто не попадется на уловки Маурицио!

Глейзер был членом сплоченной команды, которую Кирдар завербовал в ходе операции Чейза на Ближнем Востоке. Он был умным, здравомыслящим, прямолинейным человеком, который знал, как добиться своего.

Свенсон попытался объяснить свою дилемму двум руководителям «Инвесткорп».

– Я пытаюсь написать этот отчет для Маурицио и в то же время сделать его как можно более легким, защищенным от рисков и удобоваримым для банкиров, – пожаловался он. – И пока я это делаю, ситуация продолжает развиваться, да еще и Маурицио берет с потолка прогнозы по продажам!

Глейзер и Халлак переглянулись и покачали головами. Ни на одного из них не произвела впечатления деловая хватка Маурицио, и оба сомневались, что он сможет справиться с реструктуризацией в одиночку.

Глейзер опасался, что Маурицио слишком быстро переориентировался, сократив продажи и увеличив расходы.

– «Инвесткорп» никогда не подписывала финансовое положение плана Маурицио для «Гуччи», – вспоминал Глейзер. – Это было просто принципиальной договоренностью – Маурицио представил свой план, и Кирдар сказал, что ему все нравится.

Свенсон наконец закончил свой отчет – массивный документ объемом около трехсот страниц, включающий историю компании, генеалогические древа, подробные информационные бюллетени, списки активов, магазинов и лицензий. «Зеленая книга», как Свенсон и его коллеги прозвали подробный информационный меморандум, также включала в себя прогнозы – временное снижение продаж и операционных показателей от сокращения числа изделий и магазинов. Затем кривая вернулась наверх, поскольку продажи должны были улучшиться.

«Инвесткорп» помогла Маурицио продать свое предложение банкам, выбрав организации, разослав меморандумы и представив Маурицио банкирам.

Ни один из крупных международных или итальянских банков не стал бы финансировать бизнес-план Маурицио. Один за другим более двадцати пяти финансовых учреждений дали отказ.

– Не сработало, – рассказывал Свенсон. – Дела у компании шли не очень хорошо, показатели падали. Мы рассказывали замечательные истории, и все банкиры любили Маурицио, и это было замечательное видение, но, копнув глубже и посмотрев на цифры, банкиры могли видеть, что все развалилось, – хотя Маурицио всегда мог найти несколько замечательных анекдотов. Послушать его, так бизнес не только шел успешно, но и превосходил ожидания! Маурицио был похож на Скарлетт О’Хара в «Унесенных ветром» – назавтра всегда был новый день, – говорил Свенсон.

– Он действительно чувствовал, что если не сможет получить финансирование сегодня, то получит его завтра; если он сможет прожить еще один день, он победит.

Тем временем Глейзер потратил месяцы, пытаясь договориться с Маурицио и пройдя через три отдельных полноценных раунда переговоров по контракту, в которых участвовали команды юристов и фигурировали килограммы документов. У Глейзера возникло ощущение, что Маурицио ловко водит его за нос, – возможно, пытаясь занять и отвлечь, пока ищет финансирование.

К лету 1990 года даже Маурицио стало ясно, что никакого финансирования не будет. Он и «Инвесткорп» снова изменили курс и договорились двигаться дальше как партнеры, держащие по 50 процентов акций, в соответствии с принципами, которые они заложили тремя годами ранее в сэддлском соглашении. Для этого Маурицио сообщил «Инвесткорп», что хочет объединить все операционные компании «Гуччи» по всему миру в единую холдинговую компанию – гигантский шаг в модернизации корпоративной структуры бизнеса «Гуччи». Кирдар одобрил идею и поручил ее исполнение Бобу Глейзеру. Глейзер согласился сделать это при одном условии: чтобы оба партнера установили рабочий набор правил о том, как они будут управлять компанией и интересами каждого акционера. Изучив действия Маурицио за годы, прошедшие с тех пор, как «Инвесткорп» вложила свои средства в «Гуччи», Глейзер хотел убедиться, что банковско-инвестиционная компания непосредственно влияет на управление бизнесом.

Процесс разработки четкой, действенной организационной структуры взаимодействия между Маурицио Гуччи и «Инвесткорп» серьезно осложнил их отношения.

– Доверие – это одно, но мы должны были объяснить, как мы собираемся защитить свои инвестиции, если однажды не сможем встретиться с глазу на глаз. Вот с чего начался конфликт, – рассказывал Кирдар. – Это стало юридическим кошмаром. Маурицио всегда был под прицелом, в его жизни не было никого, кому он мог бы доверять. И вот теперь та комфортная ситуация, которая сложилась в его отношениях с «Инвесткорп», превращалась в очередной кошмар из-за людей, которые, как он опасался, хотели его использовать.

Периодически разногласия между юристами с обеих сторон становились настолько острыми, что Маурицио объявлял тайм-аут и просил Кирдара о личной встрече. Он ехал в Лондон, удрученный возникшими противоречиями, и они садились в мягкие кресла у камина и беседовали.

– Скажи мне, Маурицио, в чем проблема? – говорил Кирдар, и его зеленые глаза благосклонно улыбались гостю.

– Немир, они слишком суровы, – говорил Маурицио, качая головой.

– Мы ни в коем случае не пытаемся проявить суровость, – заверял его Кирдар. – Если это слишком сурово, давай сделаем по-другому. Я не пытаюсь атаковать или обманывать тебя, как и мои адвокаты. Они просто делают свою работу.

И Маурицио уходил, успокоенный, до следующего конфликта. Однако к тому времени, когда весь процесс был завершен, Маурицио ненавидел Боба Глейзера и не доверял ему, Он прозвал его «рыжебородым дьяволом» и «мистером Что-если?».

– Мне пришлось играть роль жесткого парня, – признавался позже Глейзер. – Эту роль я сыграл достаточно хорошо, и Маурицио она совсем не понравилась. Я был первым человеком в «Инвесткорп», который сказал ему, что он не может получить то, что хочет. Мой опыт общения с Маурицио говорил, что сначала он пытается очаровать тебя. Если этого не происходило, он переходил к запугиванию. Если и это не удавалось, он просто отступал.

Аллан Таттл, верный своему обещанию Родольфо, продолжал лично представлять интересы Маурицио и в сделках с «Инвесткорп» всегда защищал интересы клиента на самой линии огня. Таттл был педантичным, настойчивым защитником Маурицио – настолько, что раздраженный Глейзер в конце концов заставил Маурицио отказаться от его услуг.

– Я знал, что Таттл чертовски хорошо работает на Маурицио, но я также понял, что никогда не заключу сделку, пока он будет рядом. С меня было достаточно! Я сказал Маурицио, что не пойду на другую встречу, если Таттл будет присутствовать на ней, и что ему лучше найти другого адвоката!

Боясь сорвать сделку, Маурицио неохотно согласился и нанял другого адвоката. В результате «Инвесткорп» отстояла несколько ключевых пунктов в соглашении, которое в конечном счете составило около двухсот страниц, что серьезно влияло на будущее компании. Помимо прочего, соглашение запрещало Маурицио выставлять всю или часть своей 50-процентной доли в «Гуччи» в качестве залога для финансирования, хотя сама «Инвесткорп» могла сделать это, если бы захотела.

– Мы были финансовым учреждением. Займы и кредитование были частью нашего бизнеса, – сказал Глейзер. – Но мы не могли рисковать тем, что Маурицио может использовать акции в качестве залога, оказаться не в состоянии вернуть кредит и оставить нас с новым партнером. На этом настоял Немир Кирдар.

В последнюю минуту Таттла попросили пересмотреть соглашение на предмет соответствия законодательству Нью-Йорка, и он был поражен, в частности, ограничениями, которые оно накладывало на использование Маурицио его акций.

– Маурицио, они связали тебя по рукам и ногам! – сказал Таттл, который в последнюю минуту попытался внести некоторые изменения, которые дали бы Маурицио немного больше свободы.

– Он был богатым человеком, но у него не было денег, – позже говорил Таттл.

Глейзер пошел еще дальше. После изнурительного процесса разработки новой концепции делового партнерства между «Инвесткорп» и Маурицио Гуччи он встал на собрании «Инвесткорп» в Лондоне и заявил, что Маурицио либо некомпетентный менеджер, либо мошенник, либо и то и другое. По залу пробежал ропот руководителей «Инвесткорп», большинство из которых были очарованы Маурицио, и Глейзер словно сказал им, что король – голый. Пронзительные зеленые глаза Немира сузились от гнева.

– Ты не имеешь права так говорить о Маурицио! – вскричал он. – Мы пытаемся ему помочь!

– Прошу прощения, если мое мнение не совпадает с вашим, – сказал Глейзер. – Это всего лишь мнение. Я ничего не могу доказать, но у компании нет причин нести такие убытки, какие она несет сейчас! Я думаю, что это подозрительно, и я хочу нанять независимую аудиторскую фирму, чтобы просмотреть бухгалтерские книги от начала до конца!

Боб Глейзер к тому времени был готов вернуться в Соединенные Штаты после выполнения задач в «Гуччи», порученных ему Кирдаром. Он предложил Кирдару заменить его в деле с «Гуччи», признавая, что его позиция вредит отношениям. Кирдар согласился и попросил задумчивого, мягкого банкира по имени Уильям Фланц, которого он недавно нанял, взять на себя это дело. Той осенью Фланц несколько раз приезжал в Милан и начал следить за тем, что происходит в «Гуччи».

Тем временем Андреа Моранте нашел себе место в штаб-квартире «Гуччи» в Милане в качестве главного исполнительного директора, хотя официально его на эту должность не назначали. Он помог Маурицио нанять новую команду, проанализировал цены по всему миру и взял под единоличный контроль бизнес «Гуччи» в Японии, подвинув давнего партнера Тёитиро Мотояму. Будучи в душе инвестиционным банкиром, Моранте начал работать над проектом, который, как он надеялся, решит все проблемы. Он заключил соглашение с Анри Ракамье, бывшим председателем правления «Луи Виттон». Ракамье создал свою собственную группу Оркофи и собирался с ее помощью объединить компании, которые торгуют предметами роскоши и, как он надеялся, однажды составят конкуренцию транснациональной компании «Моэт Хенесси Луи Виттон» (LVMH). Моранте чувствовал, что Ракамье станет сильным партнером для Маурицио и сможет помочь развитию бизнеса «Гуччи» на Дальнем Востоке, где Ракамье добился значительных успехов с «Луи Виттон». Моранте планировал сделку, которая, наконец, даст Маурицио контроль над «Гуччи» с 51 процентом акций, привлечет Ракамье 40 процентами и правом голоса в совете директоров, оставит «Инвесткорп» с символическим присутствием 7 или 8 процентов, а остальное отдаст топ-менеджменту, а именно самому Моранте.

– Эта сделка помогла бы Маурицио получить контроль, дала бы «Инвесткорп» элегантный выход и стала бы одним из главных достижений в моей карьере, – сказал Моранте.

Маурицио был в восторге. Они вдвоем часами анализировали и обсуждали эту возможность, которая стала бы одним из первых стратегических альянсов между итальянской и французской компаниями в сфере предметов роскоши. До этого французская индустрия роскоши рассматривала итальянские фирмы в первую очередь как поставщиков или второсортных конкурентов.

Осенью 1990 года, когда Моранте разрабатывал это предложение, Маурицио пригласил его вместе со своим другом Тото Руссо на борт «Креола» для участия в «Ниуларж» (Nioularge) – ежегодной регате исторических парусников в Сен-Тропе. Регата была морским светским раутом высшего уровня, который не могли пропустить богатейшие бизнесмены Европы. Для владельцев парусников, которые зимовали на своих мегаяхтах в Антибе и других тепловодных средиземноморских портах, «Ниуларж» эффектно завершала летний сезон регат. В ней принимали участие все ведущие французские и итальянские дельцы, в том числе Рауль Гардини на «Иль Моро ди Венеция», который участвовал в Кубке Америки. Джанни Аньелли, лихой председатель итальянского автоконцерна «Фиат», неизменно появлялся, чтобы следить за гонкой с борта любой лодки, которая у него была в то время, но редко участвовал в самой регате. Приглашение Моранте было важным символичным событием и должно было произвести определенное впечатление, ведь только самые близкие и доверенные друзья Маурицио получали приглашение ступить на борт «Креола». Моранте был очень доволен тем, что Маурицио ввел его в свое ближайшее окружение.

– Идея этого уикенда состояла в том, чтобы хорошо провести время и наряду с этим вместе поразмышлять в приятной обстановке обо всем происходящем, – вспоминал Моранте.

Маурицио зафрахтовал небольшой самолет, чтобы в пятницу днем доставить их из Милана в Ниццу, где они сели на вертолет до Сен-Тропе, несмотря на то что на горизонте сгущались темные грозовые тучи. Вертолет болтался на ветру среди облаков, которые быстро окутывали маленький портовый городок, из-за чего пассажиры пережили несколько неприятных минут. С облегчением приземлившись на небольшой вертолетной площадке в центре Сен-Тропе, трое мужчин подошли к причалу, где их ждал тендер[38] из красного дерева, а вдали вырисовывался трехмачтовый силуэт «Креола». Парусник длиной более 60 метров был слишком большим, чтобы войти в порт, и стоял на якоре у входа в небольшой залив Сен-Тропе.

Трое мужчин беззаботно болтали о погоде, судне и предстоящих выходных. Маурицио рассказал о своих злоключениях, связанных с ремонтом «Креола», – с того дня, как он уволил архитектора, нанятого Патрицией, до того дня летом 1986 года, когда скрипучая шхуна была пришвартована на верфи в Специи. Когда Паоло начал обвинять Маурицио в том, что судно было приобретено незаконно, тот испугался, что власти могут попытаться конфисковать яхту его мечты. Однажды утром он приказал капитану сняться с якоря, поднять паруса и покинуть гавань с плотниками на борту под видом пробного рейса. «Креол» причалил на Мальте, чтобы высадить озадаченных рабочих, после чего отбыл в испанский порт Пальма-де-Майорка, который стал его новым домом. Маурицио описал Моранте свои неоценимые усилия по восстановлению былой славы парусника и оснащению его всеми доступными современными технологиями. Тото Руссо помог Маурицио отделать помещения в его излюбленном роскошном старомодном стиле – и все это по впечатляющим ценам. Ремонт только одной из кают обошелся в 970 тысяч долларов. «Креол» действительно стал одной из самых красивых яхт в мире, но заплатить за это пришлось намного больше, чем Маурицио мог себе представить.

Мужчины помчались к яхте на тендере, замолчав, когда внушительная темная громада великолепной шхуны нависла над ними.

Они поднялись на борт, поздоровались со шкипером, улыбчивым англичанином по имени Джон Бардон, и по корабельной традиции отдали честь флагу. Затем Маурицио устроил Моранте небольшую экскурсию. Он превратил бывшую каюту Ставроса Ниархоса в роскошную гостиную с картинами, мраморным столом и ультрасовременной аудиосистемой. Под палубой на корме расположились четыре двухместные каюты, каждая из которых была обшита панелями из различных ценных пород дерева – тика, красного дерева, кедра и шиповника – и украшена восточными картинами; в каждой была собственная ванная комната c роскошными полотенцами и туалетными принадлежностями, изготовленными специально для «Креола». Напротив главной каюты Маурицио по правому борту находилась кают-компания с удобной, обитой тонкой тканью скамьей вдоль двух складных деревянных столов, которые можно было раздвинуть, чтобы усадить за них двенадцать человек, или сложить, чтобы образовать два журнальных столика поменьше. Бар, техническое помещение, прачечная и каюты экипажа находились на одной палубе в носовой части корабля, а камбуз и машинное отделение располагались глубоко внизу.

Маурицио выдал Моранте и Руссо по комплекту специально заказанной для них формы, состоящему из белой толстовки и брюк с эмблемой «Креола» – парой переплетенных мифологических морских коньков с головами единорогов. Затем Маурицио бросился на поиски Бардона, чтобы выведать у него последние морские сплетни. Моранте послушно переоделся в форму, предоставленную Маурицио, и отправился на поиски Тото, которого он нашел в гостиной, куда снизу доносился голос Маурицио, весело болтающего и смеющегося с Бардоном.

Руссо провел Моранте по комнате, указывая на идеально подогнанный буазери[39], изящные медные светильники в форме прыгающих рыб, которые были вручную скопированы со старинного оригинала, и стол из розового мрамора с бронзовым основанием в виде переплетенных морских коньков (тоже хорошо сделанная копия). Затем, с бокалами в руках, двое мужчин плюхнулись друг против друга на два кожаных дивана – один кремового цвета, другой серый, – два самых ценных предмета в коллекции Маурицио, сделанные из натуральной акульей кожи. Руссо указал на мягкий серо-голубой блеск на стенах за их головами и вздернул темные брови.

– Шкура скатов, привезенная из Японии! – с чувством произнес он. Идея Маурицио, объяснил он, состояла в том, чтобы создать изысканный морской декор, не прибегая к китчевым мотивам из раковин и лодок.

– Впечатляет, очень впечатляет, – пробормотал Моранте, глядя на картину на стене напротив него, изображающую пейзаж с закатом над устьем Нила, залитый мерцающим светом.

Руссо понял, что Моранте, хотя и выражал восхищение, был чем-то озабочен. Недавно они слегка повздорили, когда Моранте начал критиковать астрономические счета Руссо за реконструкцию магазинов «Гуччи». Руссо, который преуспел из-за легкомысленного отношения Маурицио к деньгам, пытался оценить менеджера, чье растущее влияние на Маурицио беспокоило его.

– Андреа, скажи мне… Как на самом деле идут дела в «Гуччи»? – испытующе спросил его Руссо.

– Не очень хорошо, Тото, – серьезно ответил Моранте, ставя бокал.

– Расскажи поподробнее, – попросил Тото.