– О защите Господа, – ответил удивленный монах.

– Брат Джироламо, ты правда веришь, будто Всевышнего интересуют наши дела? Подумай хорошенько! Но если это помогает тебе убить время, то пожалуйста, обманывай себя и дальше.

Брат Джироламо оторопел от таких слов:

– Вы богохульствуете!

– Нет. Я говорю правду.

– Но отрицать существование Господа…

– Это единственно разумный ответ на заявление о том, что на небе живет какой-то невидимый безумец. Судя по тому, что написано о нем в твоей драгоценной Библии, он точно спятил, уж поверь мне.

– Impossibile, signore! – воскликнул он. Кантини был единственным, кроме самого Родольфо, у кого был ключ от сейфа, и он никому не открывал дверцу. Было странно даже представить, чтобы мучимый болезнью Родольфо в свободное время отправился во Флоренцию, открыл сейф своим ключом, чтобы забрать и потом заменить сертификаты акций – при этом не поставив Кантини в известность.

Сергио понял, что дело оказалось чересчур сложным для работника его уровня, и передал его своим коллегам в Милан, где якобы и была совершена подделка. Восьмого сентября 1985 года миланский суд наложил арест на пятидесятипроцентную долю Маурицио в компании на время расследования предполагаемой подделки. Маурицио, решивший, что Кассоль объединилась с его родней и мстит ему лично, составил полный негодования ответ на бумаге для документов президента «Гуччио Гуччи», проставив наверху страницы печать компании. Тем временем Альдо, Роберто и Джорджо, которым оказалось мало уголовного расследования, начатого их стараниями, подали против Маурицио гражданский иск. С помощью адвокатов Маурицио удалось снять арест 24 сентября, но для него эта война только начиналась.

Годом раньше, захватив власть в совете директоров, Маурицио думал, что щедро поступил с Альдо: выделил ему почетную должность и позволил остаться в своем президентском кабинете на 24-м этаже в нью-йоркском здании «Гуччи». Когда он узнал, что досье на стол Сергио положил именно Альдо, он был беспощаден. Он рассказал де Соле, что произошло, и тот отправил работников, которые за ночь собрали вещи Альдо и вышвырнули «гуру Гуччи» из его президентского кабинета. Когда работники магазина в Нью-Йорке с утра пришли на работу, за резным деревянным столом Альдо сидел Доменико де Соле.

– Они снова развязали войну, – говорил он. – Я сказал Альдо, что надо быть рассудительным и поступать честно: если он начнет судебную тяжбу, я буду его противником. Он все говорил, что ему нравится то, что я делаю, что он видит, как я стараюсь навести порядок. Но мне кажется, что его подставили собственные дети – хоть он и говорил не раз, что считает их глупыми. Он выступил против нас в суде, и я его изгнал, – буднично добавлял де Соле.

С одобрения Маурицио он запретил Альдо заходить в здание, а также выпустил пресс-релиз, в котором сообщалось, что управление «Гуччи» «решило прекратить участие Альдо в делах компании», так как возникали непонимания в вопросах представительства. Затем руководство «Гуччи Америка» подало в суд на Альдо и Роберто за вывод более миллиона долларов из фонда компании ради личной выгоды.

Когда о произошедшем узнала Бруна Палумбо, она позвонила Марии Манетти Фарроу, бывшей распространительнице GAC, – женщины были дружны между собой.

– Произошло ужасное, – сказала Бруна и дрожащим голосом попросила Марию поставить свечку Богоматери. После тридцати двух лет трудов на собственную компанию Альдо указал на дверь его же племянник.

В 1980-х «Гуччи» больше прославились междоусобными войнами, чем торговлей. Новые подробности семейных дрязг заполоняли колонки светской хроники. Пресса наслаждалась наплывом новостей. Казалось, чем громче и внушительнее заголовки, тем больше покупателей рвутся в магазины «Гуччи».

«Вот и еще один эпизод нового и поистине итальянского варианта «Династии» с настоящими людьми вместо актеров», – писала «Республика», сравнивая скандал с популярным в Европе американским телесериалом. Несколько дней спустя в ней прозвучало: «G – это не Гуччи, G – это guerra[25]». По словам лондонской «Дейли экспресс», «Гуччи» была многомиллионной компанией, в которой было больше беспорядка, чем в римской пиццерии».

«Это такое побоище, в котором на входе свиньи, а на выходе – фарш», – цитируя одного английского комика, писала другая газета. Даже флорентийская «Ла Нацьоне», газета из родного города Гуччи, непочтительно замечала на целом развороте, посвященном династии: «За деньги можно купить все – но не переливание голубой крови».

К тому времени Альдо, который, наконец, осознал весь масштаб своих проблем с законом и налогами в США, решил, что пора навести в доме порядок. В декабре 1985 года он пригласил Джорджо и Роберто встретиться с ним в Риме. Он перешел сразу к делу и сообщил, что решил уступить свои акции «Гуччи» сыновьям, и на то было две причины. Во-первых, он боялся, что текущее расследование налоговых органов приведет к серьезным штрафам, наложенным на его имущество; он хотел облегчить свой портфель, но сохранить все в семье. Во-вторых, ему было уже восемьдесят, и он хотел защитить сыновей от непомерно больших налогов на наследство – особенно после истории с Маурицио. Он говорил: «Зачем мне отдавать деньги налоговой службе?»

Восемнадцатого декабря 1985 года по тайному договору Альдо разделил оставшиеся у него 40 % в Guccio Gucci SpA между Джорджо и Роберто. Он уже отдал 10 процентов троим сыновьям в 1974 году, когда не стало Васко. В итоге этого договора Роберто и Джорджо досталось по 23,3 процента в итальянской главной компании, оставляя Паоло лишь изначальные 3,3 процента. Кроме того, у всех троих было по 11,1 % в «Гуччи Шопс Инкорпорейтед». Альдо оставалось 16,7 процента в «Гуччи Шопс Инкорпорейтед», а в итальянской компании – ничего. Кроме того, Альдо с сыновьями поделили доли участия в разных компаниях «Гуччи» за рубежом: во Франции, Великобритании, Японии и Гонконге. У Маурицио было 50 процентов в «Гуччио Гуччи» и «Гуччи Шопс Инкорпорейтед», а также то, что принадлежало Родольфо в зарубежных компаниях. Паоло подозревал, что к нему относятся хуже, чем к братьям: он уже заявлял при всей семье: «Если папа после смерти ничего мне не оставит… Я соберу команду адвокатов и буду судиться, если понадобится, хоть пятьдесят лет!»

Чтобы избежать дальнейших столкновений с Паоло, Роберто и Джорджо договорились использовать при голосовании только свои 3,3 процента на собраниях «Гуччио Гуччи».

Тем временем договор Маурицио и Паоло распался в ноябре 1985 года, в один солнечный день в Женеве – в день итоговой встречи, на которой они должны были заключить договор и пожать друг другу руки. Посыльные от Паоло и Маурицио метались между двумя лагерями по коридорам отделения «Кредит Суисс» в Лугано, где находились на условном счету акции Паоло. Согласно официальным документам, которые впоследствии подал Паоло, Маурицио не соблюдал условий их договора и якобы отстранил его от участия в новой компании, «Гуччи Лицензинг Сервис», которая должна была быть основана при участии Паоло. Шли часы, а дело не двигалось к соглашению, которое вручило бы Маурицио 53,3 процента и контроль над компанией. Наконец, уже поздно ночью, когда рабочий день давно завершился, а банковские служащие валились с ног от усталости, Паоло закончил дело, которое казалось ему издевательством. Он разорвал черновик договора, над которым они работали, собрал свою команду консультантов и ушел прочь, забрав с собой свои сертификаты акций. Несколько дней спустя Паоло снова подал иск против Маурицио, заявляя, что его двоюродный брат захватил контроль над компанией в нарушение их договора, и требуя, чтобы назначение Маурицио председателем «Гуччи» было признано недействительным.

Маурицио, уже поняв динамику семейных раздоров, был готов к ссоре с Паоло и держал про запас еще одну сделку, но с Джорджо. На собрании 18 декабря 1985 года он предложил новый сценарий, при котором компания назначала исполнительный комитет из четырех человек: его самого, Джорджо и доверенного управляющего от каждого из них. Джорджо получил бы должность вице-президента, а исполнительный комитет обеспечивал бы совместное управление компанией. На это предложение согласился даже Альдо.

На новогодние праздники Маурицио уехал с чувством, что ему удалось достичь устойчивого решения – хотя бы временного. Между тем в отношениях с Патрицией тоже наметилась оттепель, пока супруги притворялись парой ради дочерей. В сентябре Маурицио часто бывал дома, и они договорились провести новогодние праздники вместе в Сент-Морице. Патриция знала, как Маурицио любит этот уголок в горах, и надеялась, что там они смогут примириться, поэтому принялась за украшение дома к Рождеству. Когда она закончила работу, Чеза Муреццан сверкала красно-золотыми гирляндами, свечами, украшениями из мха и омелы. Патриция с Алессандрой поставили у камина елку, нарядили ее стеклянными шарами с золотыми узорами и десятком настоящих миниатюрных свечек. Маурицио обещал посетить с Патрицией полуночную мессу – она любила эту традицию, и сердце ее пело от мысли, что между ними все может стать как прежде. Она купила в подарок Маурицио золотые запонки с бриллиантами и сапфирами, и ей не терпелось увидеть его лицо, когда он откроет подарок.

Вечером 24 декабря Маурицио, ни слова не говоря, улегся спать в десять вечера, так что Патриция отправилась на мессу одна. На следующее утро, по своему обычаю, Гуччи пригласили сотрудников открыть подарки, чтобы позже распаковать свои в кругу семьи. Маурицио подарил Патриции брелок с яхты «Италия» и антикварные часы. Патриция не знала, обижаться или злиться: она ненавидела старинные часы, а брелок был уж просто оскорблением! Тем вечером они должны были вдвоем отправиться на званый ужин, но Маурицио идти отказался. Патриция решила, что пойдет одна, и уже на ужине узнала от друга, что Маурицио планировал уехать на следующий день. Дома Патриция накинулась на мужа с бранью, и тогда он схватил ее за шею, оторвав от пола хрупкое тело жены, прямо при девочках, которые испуганно жались в дверях:

– Così cresci! – взревел он. – Расти повыше!

– Тяни-тяни! – прохрипела Патриция в его хватке, стиснув зубы. – Мне не помешает чуть прибавить в росте!

Новогодние праздники, которых она ждала с такой надеждой, были окончены. Как и их брак: 27 декабря 1985 года Патриция пометила в дневнике как день, когда все окончательно рухнуло.

– Только последний мерзавец мог бросить жену на Рождество, – жаловалась она много лет спустя.

На следующее утро она проснулась и увидела, что Маурицио собирает вещи. Он сказал ей, что уезжает в Женеву. Уходя, он отвел Алессандру в сторону и сказал ей:

– Папа больше не любит маму, поэтому он уходит. У папы есть новый красивый дом, и ты всегда можешь туда прийти: один день живи со мной, один день с мамой.

Алессандра разрыдалась; Патриция была поражена прямотой мужа – особенно учитывая, что они договорились ничего не говорить детям о размолвке. В этот день началась их война за детей – война, которая оставила след на всей семье. Маурицио обвинял Патрицию в желании забрать у него дочерей, та же возражала, что его приезды так расстраивают девочек, что лучше ограничить их общение с отцом. Бывшая гувернантка семьи добавляла:

– Патриция не подпускала к Маурицио детей, потому что хотела заставить его вернуться домой.

Если Патриция использовала против Маурицио детей, тот в ответ использовал против нее имущество. Он решил закрыть от нее и Сент-Мориц, и яхту «Креол» – только не стал ей об этом сообщать. Однажды Патриция привезла девочек в Сент-Мориц и обнаружила, что в дверях новые замки. Слуги, которых она позвала, отказались ей открывать, сославшись на запрет господина Гуччи пускать ее на свою территорию. Патриция вызвала полицию. Когда выяснилось, что супруги не живут вместе, но и не разведены, полиция вскрыла замки и впустила Патрицию с дочками в дом.

Тем временем в Женеве началась судебная тяжба между Паоло и Маурицио – решение по которой, впрочем, было принято только на следующем семейном собрании во Флоренции, в начале февраля 1986 года. Альдо знал, что соглашение между Маурицио и Паоло не состоялось – и, поскольку племянник оказался в уязвимом положении, решил, что настал подходящий момент его переубедить. Несмотря на все, что произошло между ними, Альдо встретил Маурицио широкой улыбкой и объятиями. Так было принято у Гуччи: забывать обиды и делать вид, будто ничего не случилось.

– Сынок! Бросай свои планы стать большим начальником, – сказал Альдо. – Как ты собрался делать все один, Avvocatino? Давай работать вместе.

Он предложил Маурицио заключить новое соглашение, в котором участвовали бы и Джорджо, и Роберто, а он сам действовал бы как посредник.

Маурицио натянуто улыбался. Предложения Альдо не стоило воспринимать всерьез. Было ясно, что у Альдо связаны руки: американские государственные органы едва не лишили его паспорта из-за налогового дела. 19 января, прямо перед самолетом в Италию, на очень эмоциональном заседании федерального суда Нью-Йорка Альдо был признан виновным в уклонении от налогов правительству США на 7 миллионов долларов. Альдо признал, что разными способами вывел из компании около 11 миллионов долларов, переводя эти средства себе или членам семьи. Одетый в двубортный синий костюм в тонкую полоску, Альдо в слезах уверял федерального судью Винсента Бродерика в том, что его проступок не имеет ничего общего с его «любовью к Америке», гражданином и постоянным резидентом которой он стал в 1976 году. Альдо выписал чек на сумму больше миллиона долларов в пользу налоговой службы и согласился выплатить еще шесть миллионов, прежде чем будет вынесен приговор. Его ждало до пятнадцати лет тюрьмы и штраф в 30 тысяч долларов. Доменико де Соле сообщил Маурицио, что Альдо почти наверняка окажется за решеткой.

Семейный совет начался без особых скандалов. Маурицио подтвердил свою договоренность с Джорджо, пообещал важные должности в компании его сыновьям. Уходя, Альдо сказал Маурицио напрямик:

– Я признаю, что я в ответе (по поводу проблем с американскими налогами) за то, чтобы спасти компанию и семью. Но только не думай, что мой братишка Родольфо в это время держал руки в карманах, – намекнул он, подразумевая, что и Родольфо зарабатывал на этом деле. – Я оказался в беде, потому что помогал всем вам. У меня большое сердце.

Теперь, когда в семье воцарился мир – или хотя бы временное перемирие, – нужно было вернуться к вопросу Паоло. Когда его договоренность с Маурицио не сложилась, Паоло вернулся к своему проекту «PG». На этот раз он запустил в производство первую коллекцию сумок, поясов и других аксессуаров, которые в том же марте представил на большой торжественной презентации в закрытом римском клубе. Посреди торжества в зал ворвалась уголовная полиция, заставив гостей рассыпать икру и разлить шампанское, и конфисковала коллекцию. Паоло был в ярости, и он знал, кто послал к нему незваных гостей: Маурицио.

– Maledetto![26] Ты за это ответишь! – вскричал Паоло куда-то в пустоту, еще во фраке и с бокалом шампанского в руке. Он пришел в отчаяние. Его счета уже составляли сотни тысяч долларов. Не первый год у него не было жалованья. Его акции «Гуччи» ничего ему не приносили, несмотря на хорошую прибыль компании, так как Маурицио провел на голосовании предложение не делить дивиденды, а вкладывать их в резерв на его грандиозный проект. Вынужденный отдать и дом, и офис в Нью-Йорке, Паоло вернулся в Италию. И вот теперь Маурицио сорвал ему вечеринку. Паоло угрожал, что обратится в правоохранительные органы, но Маурицио и бровью не повел.

Пока Паоло вынашивал планы, как покарать Маурицио, свершилась его месть отцу: приговор тому был вынесен в Нью-Йорке 11 сентября 1986 года. Паоло сделал все, чтобы пресса с камерами наготове обступила место событий толпами: накануне он обзвонил всех репортеров, которых только вспомнил. Слезно прося о помиловании, Альдо проговорил, запинаясь, по-английски:

– Я все-таки сожалею, я глубоко сожалею о случившемся и о содеянном, и я взываю к вашему снисхождению. Уверяю вас, этого больше не повторится.

Срывающимся голосом он рассказал суду, что прощает Паоло и «всех, кто хотел, чтобы я здесь оказался. Некоторые мои родные исполнили свой долг, другие наслаждаются местью. Господь им всем судья!»

Его адвокат Мильтон Гульд попытался спасти Альдо от тюрьмы, заверяя, что в восемьдесят один год тюремное заключение «было практически равносильно смертному приговору». Но судья Бродерик уже принял решение. Он приговорил Альдо к одному году и одному дню тюрьмы за уклонение от налогов в размере более 7 миллионов долларов.

– Мистер Гуччи, я не сомневаюсь, что вы больше не нарушите закон, – сказал судья, отметив, что Альдо уже «достаточно наказан» оглаской этого дела и его последствиями для бизнеса. – Я понимаю, что вы принадлежите к другой культуре, к которой наша добровольная система налогообложения неприменима.

Но затем Бродерик объяснил, что необходимо подать серьезный пример всем тем, кто не желает платить налоги. Альдо был приговорен к тюремному заключению по одной статье – уклонение от личных и корпоративных налогов, а также по три года еще по двум статьям о неуплате налогов, по которым Альдо был обвинен в январе. Судья приостановил исполнение приговора по двум из статей, предложив Гуччи условный срок, в том числе год общественных работ.

Бродерик оставил Альдо на свободе до 15 октября, а затем тот отправился в Федеральный центр предварительного заключения во Флориде, который располагался на месте бывшей базы военно-воздушных сил США «Эглин». Судья заявил, что не ставит перед собой задачу замучить пожилого человека на девятом десятке лет. Центр Эглин, к неудовольствию его начальника, прозвали «тюрьмой отдыха»: из-за своего устройства он напоминал скорее санаторий, чем тюрьму. Здесь можно было найти площадки для баскетбола, ракетбола, тенниса и даже бочче – старинной итальянской игры, похожей на боулинг, но с деревянными шарами и узкой дорожкой прямо на земле. Здесь было поле для софтбола с ночным освещением, футбольное поле, беговая дорожка и даже площадка для пляжного волейбола. В рекреационном здании находился бассейн и столы для пинг-понга, телевизор и клуб для бриджа; здесь также была песочная площадка для бросания колец, а заключенные могли оформить подписку на журналы и газеты. Какое-то время Альдо даже позволяли держать в камере телефон, хотя позднее он лишился этой привилегии, потому что постоянно кому-нибудь звонил.

Даже из тюрьмы Альдо напоминал о себе во Флоренции: его звонки и письма вошли в историю компании.

– Dottor Альдо? – недоверчиво переспросил Клаудио Дель Инноченти, когда в первый раз взял трубку на заводе в Скандиччи и услышал оживленный тосканский акцент на другом конце. – Вы же должны быть в тюрьме.

– Он постоянно мне звонил, – рассказывал Дель Инноченти. – Он влюбился в девушку, которая со мной работала, и вечно звал ее к телефону поговорить.

Альдо не забывал и о родных: он писал письма, рассказывая, что старается наслаждаться жизнью под замком и всерьез думает вернуться к делам, как только его выпустят.

В декабре 1986 года он отвечал на письмо Энрике Пирри, своей бывшей сотруднице в Риме, которую нанял больше двадцати пяти лет назад. «Дорогая Энрика… я рад, что я здесь, ведь здесь я могу отдохнуть как следует и душой и телом», – писал он своим размашистым почерком. Альдо добавлял, что семья уговаривает его вернуться «на свой пост», от которого его «принудили отречься».

«Образ Гуччи разрушен руками тех, кто неспособен поддерживать рабочий темп. Sto benissimo[27], у меня все прекрасно, и когда я… вернусь к вам, это будет сюрпризом для всех – для i buoni e i cattivi, для хороших людей и для дурных», – заканчивал Альдо свое послание.

Проведя в Эглине пять с половиной месяцев, Альдо был переведен в дом социальной реабилитации Армии спасения в Уэст-Палм-Бич, где он должен был приступить к общественным работам, трудясь в местной больнице в дневную смену. Паоло заявил, что не жалел о содеянном, когда узнал, что отца посадили в тюрьму, хотя его жена Дженни позднее признавалась, что он был в ужасе.

Несмотря на конфликт с Альдо, Маурицио переживал за судьбу дяди. Он не считал, что Альдо заслужил все это.

– Если бы его убили, он и то страдал бы меньше, – говорил он. Не подпускать Альдо к компании и держать его на привязи после того, как он всю жизнь мотался по всему свету, – уже это было достаточным наказанием.

То, что случилось с Альдо, только убедило Паоло расквитаться с Маурицио, ведь он считал себя обманутым. Он разложил на своем столе в Риме, где занимался делами, все документы, в которых говорилось об офшорных компаниях империи Гуччи, в том числе ксерокопии банковских счетов и подробные описания того, как Маурицио приобрел «Креол» на деньги, выведенные через панамскую компанию по технологическим исследованиям «Англо-Америкэн», созданную Родольфо. Паоло отправил копии этой папки всем, кому только додумался: Procuratore Generale, генеральному прокурору Итальянской Республики, налоговой полиции Италии – Guarda di Finanza, органам налоговой проверки, в министерство юстиции и финансов, а также в четыре главенствующие партии страны. На всякий случай он написал еще и в Consob, надзорный орган итальянской биржи. В октябре прокурор Флоренции Убальдо Наннуччи связался с Паоло, и тот рассказал ему все, что знал. Последствия для Маурицио наступили мгновенно.

Пока Маурицио в Австралии занимался яхтой «Италия», в его квартиру в Милане, на Галлериа Пассарелла, ворвались следователи. Патриция, которая отправилась тогда в парижский «Ритц» за покупками, узнала об этом от подруги, которую оставила посидеть с дочками: им тогда было пять и десять лет. Девочки как раз собирались в школу, когда дверь распахнули пятеро детективов с ордером на обыск. В тот день они даже проследовали за Аллегрой до самой школы Сестер Милосердия, чем шокировали мать настоятельницу, и потребовали показать рисунки, которые были у Аллегры в портфеле. Обыск прошел и в офисе Маурицио на Виа Монте Наполеоне.

Тем временем бумаги, которые Альдо и сыновья собрали против Маурицио за лето, также оказались в поле зрения итальянской судебной системы. Семнадцатого декабря 1986 года Феличе Паоло Изнарди, прокурор Милана, снова подал запрос на арест доли Маурицио в компании «Гуччи». Маурицио знал, что сделать «Гуччи» одним из главных конкурентов на рынке предметов роскоши будет гораздо сложнее, чем он мог себе вообразить. Нужно было действовать быстро, пока запрос Изнарди не был принят.

Глава 9. Смена партнеров

– Dottor Maurizio! Venga subito![28] – позвал верный шофер Маурицио, Луиджи Пировано. Он ворвался в контору Джованни Панцарини, одного из лучших адвокатов по гражданским делам в Милане, и наконец нашел там Маурицио, которого больше часа искал по всему центру города. Маурицио беседовал с Панцарини и со своим консультантом, Жаном Витторио Пилоне, за старинным деревянным столом для переговоров. Когда Луиджи – темноволосый, усатый мужчина – ворвался в кабинет, все с удивлением обернулись на его взволнованный голос и раздосадованное лицо. Увидев, как встревожен его вечно спокойный и сдержанный водитель, Маурицио понял: случилось что-то серьезное.

– Луиджи? – спросил он с беспокойством, поднимаясь с места. – Cosa c’è?[29]

– Dottore! Времени нет! – воскликнул Луиджи. – На Виа Монте Наполеоне вас ждут finanza! Надо уходить, иначе вас арестуют. За мной, сейчас же!

Когда Луиджи приехал встречать Маурицио на Монте Наполеоне после обеда, портье на первом этаже остановил его у входа и в тревоге отвел в сторону, не позволив дойти до лифта и подняться на четвертый этаж.

– Синьор Луиджи! – прошептал портье. – Lassù c’è la finanza! Vogliono il Dottor Maurizio![30] – сказал он об отряде людей в форме из налоговой полиции, которые поднялись в кабинет Маурицио несколькими минутами ранее. Guardia di Finanza, налоговая полиция Италии – это подразделение полиции с правом ношения оружия, которое занимается финансовыми преступлениями, – в основном против государства, такими как уклонение от налогов или нарушение других финансовых правил. При виде их серой формы и шляп с желтым значком в виде языка пламени почти любого итальянца бросает в дрожь и он пытается скрыться из виду. Итальянцы испытывают к finanza гораздо больший трепет, нежели к обычным polizia, карабинерам в синей форме с красной полосой на брюках, о которых в Италии ходит множество издевательских шуток.

Луиджи прекрасно понимал, почему явились эти finanza. Маурицио рассказывал ему об обвинениях, которые выдвинул Альдо, об утреннем обыске на Галлериа Пассарелла в прошлом году и о попытке наложить арест на его акции в «Гуччи» в декабре. Через своих адвокатов Маурицио выяснил, что прокуратура готовила ордер на его арест – к этому привела кампания, которую развернули против него дядя Альдо, Паоло и его двоюродные братья. Маурицио старался больше времени проводить за границей, а в Милане – не ходить по одним и тем же улицам. За последние несколько месяцев он часто просил Луиджи отвезти его в малоизвестную тратторию в пригороде Брианца, к северу от Милана, где они одиноко ужинали вдвоем горячими спагетти и стейком filetti, а затем останавливались в местных отельчиках, потому что Маурицио боялся возвращаться в свою квартиру в Милане, в которой он жил с тех пор, как ушел из дома. Он знал, что итальянские исполнительные органы часто арестовывали подозреваемых рано утром, когда человек наверняка дома и спит в своей постели. Иногда, когда не удавалось найти номер на ночь, они спали в машине. Нервный и одинокий Маурицио доверительно беседовал с Луиджи, который всякий раз оставлял домашних ночью одних, чтобы составить своему шефу компанию. Иногда, когда Маурицио не мог уснуть допоздна, то даже звонил Патриции, чтобы поделиться с ней тревогами. И вот момент, которого он так боялся, наступил.

Как только Луиджи услышал, что finanza поджидают Маурицио в кабинете, он развернулся и бросился в сторону «Багутта», уютной траттории неподалеку, в которой еще сохранялись разноцветные картины и эскизы постоянных гостей прошлых лет. Здесь больше не собирались художники и писатели; «Багутта» теперь работала на бизнес-элиту так называемого миланского «золотого треугольника»: роскошных торговых улиц, окружавших это место. В «Багутта» подавали управляющим «Гуччи» и покупателям cotolette alla milanese[31] и другие фирменные блюда уже без малого сорок лет. Луиджи знал, что Маурицио обедает там с Пилоне, однако, когда он нырнул в зал через свисающие в дверном проходе нитяные занавески от мух, улыбчивый метрдотель в черном костюме сообщил ему, что Маурицио и Пилоне уже ушли. Возможно, подумал Луиджи, они направились в контору Панцани, которая находилась в нескольких кварталах от траттории.

Услышав слова Луиджи, Маурицио обернулся к Пилоне и Панцани, приподнимая брови, а затем кинулся прочь вслед за своим водителем. Пристрастие к теннису, конной езде и лыжам, которые он любил, но на которые не мог выделить времени, все еще держали его в хорошей форме: он пулей слетел вниз по черной лестнице, перескакивая через ступеньку, и выскочил из здания вслед за Луиджи. Сердце у него колотилось как бешеное. Они запрыгнули в машину, которую Луиджи остановил у черного входа на случай, если Маурицио придут искать. Проехав несколько кварталов до Форо Бонапарте, где Маурицио держал свои автомобили и мотоциклы, Луиджи вручил ему ключи от самого большого мотоцикла – ярко-красного «Кавасаки» – и шлем.

– Надевайте, чтобы вас никто не узнал, и езжайте быстрее ветра! И не останавливайтесь, пока не доедете до швейцарской границы. Я приеду позже и привезу ваши вещи.

В Швейцарии Маурицио был бы в безопасности: правительство страны не стало бы высылать его за финансовые преступления.

– Не снимайте шлема до самой границы. Нельзя никому давать знать, кто вы такой! – наставлял его Луиджи. – Притворяйтесь спокойным; если спросят – говорите, что едете в свою резиденцию в Санкт-Морице. Не вызывайте подозрений, но торопитесь!

Сердце у Маурицио работало быстрее мотора «Кавасаки». До швейцарской границы в Лугано он доехал быстрее чем за час. Там он сбавил мощность ревущего двигателя, проезжая таможенную станцию, но шлем, по совету Луиджи, не снял. Когда таможенники пропустили его, едва глянув на паспорт, он снова разогнал мотоцикл и развернул его в сторону шоссе, которое вело в Санкт-Мориц, – это была дорога подлиннее, но кратчайший путь требовал снова пересекать границу страны и въезжать в Италию, а он не мог рисковать и останавливаться еще раз. Через два с небольшим часа Маурицио остановил мотоцикл на подъезде к своему дому в Санкт-Морице. Его трясло.

Когда Маурицио сбежал из Милана на красном мотоцикле, Луиджи отправился обратно в офис на Виа Монте Наполеоне, где должностные лица finanza все еще впустую дожидались председателя компании «Гуччи». Луиджи притворился, будто тоже ищет Маурицио, и спросил, что этим людям нужно.

Он оказался прав. Полиция пришла в офис Маурицио с ордером суда Миланского магистрата на арест, выданным Убальдо Наннуччи. Маурицио обвиняли в нелегальном выводе капитала за покупку «Креола». Ограничения, которые тогда еще действовали на итальянском финансовом рынке, не позволяли выводить крупные суммы денег за рубеж. Несмотря на то что Маурицио был гражданином Швейцарии, а «Креол» ходил под британским флагом, Паоло добился своей цели. Маурицио был далеко от Италии – и, следовательно, от повседневных дел компании – и ничего не мог поделать.

На следующий день, в среду, 24 июня 1987 года, газеты заговорили о шокирующих новостях: «Скандал в «Гуччи» из-за яхты мечты: выдан ордер на арест», восклицал итальянский ежедневник «Ла Республика». «Маурицио Гуччи сбегает от ареста».

В том же тоне изумлялась римская «Иль Мессаджеро»: «Клан Гуччи – в наручниках!». Миланская «Коррьере делла сера» трубила: «Креол» подвел Маурицио Гуччи».

По этому делу обвинили также Жана Витторио Пилоне и его зятя, но Пилоне повезло меньше всех: он был арестован полицией и оказался в тюрьме Соличчиано во Флоренции, недалеко от головного офиса «Гуччи» в Скандиччи, где его допрашивали три дня. Как и Маурицио, зять Пилоне сбежал, скрывшись от ареста. В своем швейцарском изгнании Маурицио мог лишь беспомощно наблюдать, как два месяца спустя суд Милана забрал его 50 процентов акций в компании «Гуччи» и назначил вместо него председателем компании университетского профессора Марию Мартеллини.

Следующие двенадцать месяцев Маурицио провел изгнанником в Швейцарии, перемещаясь между Санкт-Морицем и лучшим отелем Лугано – «Сплендид Рояль», расположенным на берегу озера. Последний он сделал своей новой штаб-квартирой, куда заезжал, когда не путешествовал. Лугано, приятный швейцарский городок на озере Лугано, находится в уголке Швейцарии, вклинившемся глубоко в итальянскую территорию, между озерами Лаго-Маджоре и Комо. Расположенный недалеко от Милана, этот город привлекал приезжих низкими ценами на бензин, выгодными покупками, хорошо работающей почтой и конфиденциальной банковской системой. Для Маурицио этот город добавлял изгнанию удобства и комфорта: он мог пригласить своих управляющих из Италии, чтобы те отчитались о правлении Мартеллини, и быстро добраться в Санкт-Мориц на выходных. Маурицио уговаривал Патрицию привезти дочерей в Лугано, чтобы повидаться с ними, но она каждый раз находила причину отменить приезд в последний момент. В первое Рождество, которое Маурицио провел в изгнании, Патриция пообещала привезти девочек в гости, так что он провел все утро 24 декабря в набегах на магазины игрушек, выбирая подарки для Алессандры и Аллегры: Патриция сказала, что отправит их с Луиджи к обеду. Но когда Луиджи позвонил в дверь на Галлериа Пассарелла несколько часов спустя, ему ответила горничная, которая сказала, что девочек с ним не отпустят.

– Что мне было делать? – вспоминая, говорил Луиджи. – Я не мог вернуться к Маурицио с пустыми руками, но девочкам нельзя было со мной ехать.

На обратном пути в Лугано Луиджи позвонил Маурицио, чтобы сообщить ему новости.

– Когда я вернулся к нему вечером, он плакал, – с грустью рассказывал Луиджи. Так в жизни Маурицио начался период, который Луиджи называл periodo sbagliato – время, когда все идет не так.

Единственным светом в жизни Маурицио стала высокая блондинка из Америки, родом из города Тампа во Флориде – бывшая модель по имени Шери Маклафлин. Маурицио встретил ее в 1984 году в Сардинии, во время отборочного тура Кубка Америки. Стройная, подтянутая, голубоглазая и светловолосая, с темными прядями, уложенными в стиле Фарры Фосетт, неизменно улыбчивая, Шери откликнулась на привлекательность Маурицио и его яркое очарование. Патриция, которая принимала участие в совместных ужинах и мероприятиях в связи с «Италией», тут же заметила, что Маурицио заинтересовался девушкой. Она прямо высказала ему все, что об этом думает. Уйдя из дома, Маурицио начал постоянно видеться с Шери: оба они часто путешествовали между Италией и Нью-Йорком. Шери принадлежала к тому редкому типу людей в жизни Маурицио, которые по-настоящему о нем заботились, не из-за денег или фамилии. Если Маурицио был занят встречами в тот день, когда Шери приезжала в город, он торопливо совал Луиджи в руки деньги и просил отвезти Шери за покупками в дизайнерские бутики Милана. Искусно ведя черный «Мерседес» Маурицио по центральным улицам города, Луиджи пытался поговорить с Шери, хоть они и не говорили на языке друг друга.

– Луиджи, почему Маурицио покупает мне все эти вещи? – жалобно спрашивала Шери. – Мне не нужны шикарные платья! Все, что мне надо, – простые джинсы и чтобы он был рядом.

Когда Маурицио сбежал из Милана, Шери встречалась с ним в Лугано или сбегала в Санкт-Мориц на выходные, когда Маурицио точно знал, что Патриция сейчас не там. Шери любила Маурицио, она хотела построить с ним новую жизнь – но Маурицио был не готов. Он был поглощен личными и деловыми проблемами, поэтому чувствовал, что не может дать ей то, что нужно.

Когда Шери не было рядом, долгими днями и вечерами, которые Маурицио проводил в одиночестве, он занимался тщательным исследованием прошлого «Гуччи»: он писал монографию, которая стала бы черновиком для перезапуска семейного дела.

Ордер на арест не подпускал Маурицио близко, но не связал ему руки. Он также занимался оформлением «комнаты Гуччи» у «Мосиманна», элитном лондонском ресторане, которым управлял уважаемый швейцарский шеф-повар Антон Мосиманн. Маурицио оформил эту комнату грандиозно: обставил ее любимыми вещами, напоминавшими об Империи, отделал стены зеленой тканью с принтом Гуччи, украсил уникальными антикварными подсвечниками и светильниками. Это занятие стоило ему почти целое состояние: заместительница председателя Мария Мартеллини была вне себя, увидев счета, которые, разумеется, отправлялись прямиком в головной офис компании.

Главным представителем Маурицио в Милане стал высокий бородатый мужчина по имени Энрико Куччиани: он переправлял документы, письма и распоряжения между офисами «Гуччи» на Виа Монте Наполеоне и отелем «Сплендид Рояль» в Лугано. Маурицио нанял Куччиани всего за пару месяцев до происшествия, из консультационного бюро «Маккинзи энд Компани», чтобы сделать новым управляющим директором «Гуччи».

Весной перед своим изгнанием Маурицио рассказал Куччиани, насколько серьезной становится опасность, которую Альдо и его сыновья наверняка ему готовили.

– Моя семья безнадежна! – однажды сказал Маурицио в разговоре с Куччиани, расхаживая из стороны в сторону перед письменным столом в своем кабинете на Виа Монте Наполеоне. – Я пытался сотрудничать, но каждый раз, стоит мне хоть шаг ступить, как кто-нибудь сходит с ума и начинает творить совсем не то, что делаем мы. А теперь они объявляют мне войну! – возмутился он, характерным жестом поправляя на носу очки в черепаховой оправе средним пальцем. Затем Маурицио обернулся и посмотрел на Куччиани. Учтивый, долговязый и седобородый, Куччиани сидел, закинув ногу на ногу, в одном из двух кресел в стиле бидермайер, придвинутых к столу Маурицио. Он слушал своего начальника и гладил бороду большим и указательным пальцами.

– Нужно найти способ их выкупить! – заявил Маурицио.

Куччиани пригласил инвестиционного банкира, который работал на «Морган Стэнли» в Лондоне; звали его Андреа Моранте. Куччиани спросил Моранте, не хочет ли тот встретиться с Маурицио Гуччи, но подчеркнул, что все их общение должно проходить строго конфиденциально, учитывая серьезность конфликта внутри семьи Гуччи. Моранте был умным и расчетливым человеком, он умело использовал свои итальянские корни и финансовые навыки, чтобы сделать успешную карьеру в банковских инвестициях, и его сразу заинтриговало предложение. «Гуччи» была не просто небольшой динамичной итальянской компанией с проблемой в вопросе преемственности – таких компаний было множество. Имя Гуччи означало шик, роскошь и незадействованный потенциал доходов, мечту инвестиционного банкира. Моранте согласился встретиться с Маурицио на следующей неделе.

Когда Моранте явился, Маурицио встретил его на пороге своего кабинета в Милане и радушно пригласил войти – ему хватило пары секунд, чтобы оценить самые важные черты своего гостя. Это был привлекательный человек среднего роста и телосложения, с умными синими глазами и коротко подстриженными седеющими волосами. По случаю встречи Моранте надел свой лучший костюм и галстук от «Гермес».

– Очень рад встрече, господин Моранте, – с искрой в глазах заговорил Маурицио, – даже если галстук на вас не тот!

Моранте взглянул на молодого главу «Гуччи» испытующим взглядом, а затем добродушно рассмеялся. Маурицио сразу ему понравился. Блеск в его глазах и мягкий упрек сразу показали Моранте, что можно расслабиться. Прошло всего несколько месяцев, и он полюбил талант Маурицио начинать важные деловые встречи с шутки, которая помогала разрядить обстановку. Моранте устроился в кресле и оглядел кабинет, любуясь медового цвета мебелью в стиле бидермайер, кожаным диваном приятного оттенка зеленого с красными пуговицами, а также черно-белыми глянцевыми фотографиями родителей Маурицио времен их кинематографической молодости. Взгляд Моранте остановился на изящном столе Маурицио, на старинных хрустальных графинах и серебряных бокалах, выставленных на сверкающей консоли у стены. Слева от Маурицио в комнату проникал свет из двух окон, выходивших на небольшой балкон по всей длине внешней стены.

Маурицио с самого начала взял инициативу в свои руки.

– Видите ли, господин Моранте, – начал он, – «Гуччи» напоминает ресторан, в котором работают пятеро поваров из пяти разных стран: меню состоит из пяти страниц, и если не хочешь пиццы, то всегда можешь взять спринг-роллы. Гости растеряны, на кухне кавардак! – воскликнул он и эмоционально взмахнул руками. Маска официоза, которую он надевал перед незнакомцами, спадала, и тон его заметно теплел.

Голубые глаза Маурицио следили за реакцией банкира из-за стекол очков-авиаторов. Моранте кивал, слушал и мало говорил, пытаясь выяснить, чего Маурицио добивается и каково его, Моранте, место в этом деле. В 1985 году Моранте устроился работать в «Морган Стэнли» в качестве ответственного за итальянский рынок и сразу взялся за крупную сделку – это была попытка итальянского производителя шин Пирелли выкупить американского магната в этой сфере, «Файерстоун». Выкуп компании провалился, и «Файерстоун» в итоге была приобретена компанией «Бриджстоун». Разнообразный национальный состав семьи и абстрактное мышление помогли Моранте разработать особый подход к банковскому делу и инвестициям: он не боялся творчески подходить к решению проблем преемственности и развития, от которых часто страдали итальянские компании. Отец Моранте был морским офицером из Неаполя; родители познакомились, когда корабль отца прибыл в порт Шанхая, где он и встретил родившуюся там дочь выходцев из Милана. Они много путешествовали по Италии и за границей, побывали и в Вашингтоне, и в Иране. В Италии Моранте обучался экономике, затем получил магистерскую степень в Канзасском Университете в Лоренсе, после чего переехал в Лондон, где и началась его карьера.

– У нас есть еще один шанс вернуть «Гуччи» потребителя, и для этого надо предложить ему товар, услугу, постоянство и образ, – говорил Маурицио. – Если мы все сделаем правильно, денег станет предостаточно. У нас есть «Феррари», а мы водим его, как «Чинквеченто»! – тут он вспомнил свою любимую метафору. – В «Формулу 1» не войти без правильной машины, правильного водителя, лучшей механики и набора запчастей. Понимаете, к чему я?

Моранте не понимал. Когда час спустя Маурицио провожал его до дверей, он все еще не мог взять в толк, зачем его на самом деле позвали. В тот же день он позвонил Куччиани и спросил, что следует по этому поводу думать.

– Не переживай, Андреа, Маурицио всегда такой, – ответил Куччиани. – Встреча прошла хорошо, ты ему понравился. Договоримся еще об одной, и чем скорее, тем лучше.

На следующей же неделе Маурицио, Куччиани и Моранте встретились за завтраком в отеле «Дука», где Моранте завел привычку останавливаться во время приездов в Милан. Отель располагался в ряду других крупных бизнес-отелей, чуть в глубине от Виа Виттор Пизани – широкого проспекта, который вел к центральному городскому вокзалу.

На этот раз, пока официанты молчаливо сновали между столиками, а зал под высокими сводами постепенно наполнялся негромкими разговорами, звяканьем стаканов и фарфора, Маурицио сразу перешел к делу. Моранте сразу ему понравился и завоевал доверие. Но вместо привычной легкости и оптимизма на лице Маурицио читалась тревога и подавленность.

– Мои родственники уничтожают все, что я хочу сделать! – искренне сознался он Моранте, подавшись вперед в своем кресле. – Флоренция превратилась в болото, где всякая инициатива вязнет. И теперь они развернули против меня целую кампанию. Нужно или выкупить компанию, или продать свои доли. Так продолжаться не может.

Моранте понял, что в этой истории для него кроется возможность купить или продать. Куччиани взглянул на него многозначительным взглядом: «Видишь? Я же говорил!»

– Доктор Гуччи, так вы считаете, что ваши двоюродные братья могут захотеть продать свои акции в «Гуччи»? – глубоким мелодичным голосом спросил Моранте.

– Мне – нет, – рассмеялся Маурицио, откидываясь в кресле и заводя руки за голову. – Для них это было бы как выдать дочь-красавицу замуж за чудовище!

Чего Маурицио не сказал – хотя Моранте быстро догадался сам, – это что у него не было денег выкупить доли своих родственников, даже если бы те и согласились.

– Но при определенных обстоятельствах, – посерьезнел Маурицио, – их акции можно было бы выкупить.

– Скажите мне, доктор Гуччи, – упрямо продолжил Моранте, – если бы они решили не продавать акции, вы продали бы им свои?

Маурицио помрачнел, точно по его лицу пробежала тень.

– Ни в коем случае! Да у них и денег нет, чтобы выкупить у меня мою долю. Чем продавать им, я бы лучше выбрал третью сторону, о которой я буду точно знать, что она будет действовать в долгосрочных интересах компании.

Моранте тут же ухватился за это решение: то есть надо было найти стороннего покупателя, который выкупит акции у семьи Маурицио и станет его партнером, чтобы вместе обновить имя Гуччи.

Кроме того, Моранте узнал, что Маурицио, несмотря на кажущееся богатство, нуждался в деньгах. Моранте расспросил его, какое имущество он готов будет продать, чтобы разжиться наличностью, – это поставило бы его в лучшее положение при переговорах с потенциальными финансовыми партнерами.

Ответ удивил его: Маурицио, вместе с Доменико де Соле и небольшой группой инвесторов тайно приобрели контроль над известной сетью магазинов для «экипажной публики» B. Altman and Company, основанной в конце 1860-х годов. К концу 1980-х у них уже было семь магазинов. Группа инвесторов назначила управлять бизнесом двоих бывших бухгалтеров: Энтони Конти, который раньше был главным по розничной отчетности и исполнительным директором Deloitte Haskins & Sells, и еще одного бывшего сотрудника «Делойт» – Филипа Семпревиво, бывшего заместителя исполнительного директора. Имя Гуччи с этими сделками связано не было, и почти никто не знал, что компанией «Б. Альтман» владеет Маурицио. В 1987 году с помощью компании «Морган Стэнли» Маурицио и его партнеры продали магазин примерно за 27 миллионов долларов австралийскому обществу по розничной торговле и недвижимости, которое называлось Hooker Corp. Ltd., и владел им некто Л. Дж. Хукер. И хотя выручка от продажи приятно увеличила сумму на банковских счетах Маурицио, эта сделка, к сожалению, стала началом конца для американского розничного сектора. Уже три года спустя «Б. Альтман» прекратила существование.

Моранте вернулся в свой офис в Лондоне и, явившись на еженедельную утреннюю встречу инвестиционного банковского отделения «Морган Стэнли», рассказал о первых встречах с Маурицио Гуччи в присутствии двадцати с небольшим коллег, собравшихся за столом для переговоров. Те лишь смеялись и недоверчиво поднимали брови. Товарный знак «Гуччи» был притягателен, но он ассоциировался с семейными ссорами, судебными делами и налоговыми махинациями.

– Давайте хотя бы мокасинами разживемся на этом деле! – расхохотался один из собравшихся.

– Имя Гуччи сразу привлекло всеобщее внимание, – вспоминал Моранте. – Обычно интерес на таких встречах измерялся в количестве денег, которое можно извлечь из сделки; однако в случае с Гуччи всех зацепило именно имя и то, что с ним было связано.

Хоть банкиры и заинтересовались делом, они в большинстве своем сильно сомневались, что есть хотя бы шанс провести сделку в атмосфере запутанных семейных распрей Гуччи. Но один молодой человек из числа собравшихся все же воспринял историю Моранте всерьез. Джон Студзински по прозвищу «Стадс» в те времена возглавлял в компании экспертно-аналитическую группу. Сейчас он управляет всей инвестиционно-банковской деятельностью компании «Морган Стэнли». Студзински знал, что малоизвестный тогда инвестиционный банк «Инвесткорп» в 1984 году сколотил состояние, возродив дело исторически значимого американского ювелира Tiffany & Co., а затем продав свои акции на Нью-Йоркской бирже. Он знал, что у «Инвесткорп» были богатые клиенты из богатых нефтью стран Ближнего Востока – люди с утонченным вкусом на вложения в роскошные бренды.

– Только они могут согласиться на такое безумие, как эта сделка, – думал Стадс втайне, – но я уверен, что они согласятся.

Когда собрание разошлось, он отвел Моранте в сторону и изложил ему свою идею.

– Вероятность успеха была минимальной, – рассказывал Студзински впоследствии. – Мы видели в «Гуччи» заходящую звезду, в акциях которой царил немыслимый хаос. Нам предстояло провернуть настоящий гамбит – и надо было, чтобы все фигуры стояли там, где нужно.

– Потребовалось много терпения и решимости, но мы знали, что у «Инвесткорп» хватит средств, что они заинтересованы в предметах роскоши и что им хватит терпения разобраться со сложной ситуацией с акциями, – говорил Студзински. Он позвонил представителю «Инвесткорп» в Лондоне, молодому американцу из Огайо по имени Пол Димитрук.

Худой и поджарый, с темными волосами и глазами, которые бывали то чарующими, то пронзительными, то теплыми, Димитрук был сдержанным человеком, обладал внушительными амбициями и черным поясом по карате. Он родился и вырос в семье пожарного в Кливленде, окончил юридический факультет в Нью-Йорке. Основатель и председатель «Инвесткорп», бизнесмен из Ирака Немир Кирдар, нашел Димитрука в юридической фирме компании «Гибсон, Данн энд Кратчер» и назначил его вести лондонские дела компании. Кирдара привлек опыт Димитрука в работе с международными сделками между американскими и европейскими промышленными компаниями. Радуясь возможности расширить горизонты и пожить в Европе, Димитрук переехал в Лондон в 1982 году в качестве управляющего партнера лондонского офиса юридической конторы. В «Инвесткорп» он устроился в начале 1985 года, сразу после приобретения «Тиффани». Изначальной задачей Димитрука было помогать развитию международного бизнеса «Тиффани» и решать другие управленческие проблемы, возникшие после приобретения компании.

Когда секретарь Димитрука рассказал ему, что звонит Джон Студзински, тот немедленно взял трубку. Несмотря на юный возраст, Студзински уже заслужил уважение инвестиционных банкиров своими солидными связями, компетентностью в индустрии роскоши, а также необычным для американца умением влиться в закрытый деловой мир Европы.

– Пол, ваши люди готовы поработать с Гуччи? – спросил Студзински в трубку, обрисовывая план. – Если согласитесь с планом Маурицио, то решитесь ему помочь?

Как и Моранте ранее, Димитрук оживился при упоминании имени Гуччи.

– Нам очень интересна и встреча с Маурицио, и его история, – ответил он.

Как только Студзински получил одобрение от Димитрука, Моранте позвонил Маурицио из Лондона. Тот едва дал звонящему поздороваться:

– Сделка состоялась?! – выпалил он.

– Подождите, подождите минутку, не торопитесь, – возразил Моранте.

– Торопиться нужно, нельзя терять ни минуты! – настаивал Маурицио: он тогда еще был в Милане. Он не сказал Андреа, что боится серьезных проблем с законом из-за обвинений, которые ему предъявили родственники.

– Я нашел того, кто захотел встретиться с вами и выслушать вашу историю, – ответил Моранте. – Можете прибыть в Лондон?

В 1987 году «Инвесткорп» была почти не известна в финансовых кругах за пределами рынка прямых инвестиций. Основанная Кирдаром в 1982 году компания служила мостом, по которому клиенты с Персидского залива могли направить инвестиции в Европу и Северную Америку.

Кирдар был харизматичным и целеустремленным человеком. У него был высокий лоб, орлиный нос и всезнающие зеленые глаза, взгляд которых пронзал насквозь. Его семья, родом из северо-восточного города Киркук, была прозападно настроена и поддерживала правящую династию Хашимитов, когда арабский мир взбудоражил батхизм и антизападное движение насеритов, арабских националистов. В 1958 году была убита правящая семья, и кровавое восстание, которое привело к власти Саддама Хусейна, вынудило Кирдара бежать из страны.

Окончив бакалавриат в Тихоокеанском колледже в Калифорнии и некоторое время проработав в банке в Аризоне, Кирдар вернулся в Багдад, где все понемногу улеглось. Он учредил торговую компанию, которая выступала представителем западных фирм; однако в апреле 1969 года Кирдара вдруг арестовали и без объяснения причин продержали под арестом двенадцать дней: так режим проявлял свою власть. Этого оказалось достаточно, чтобы Кирдар решил снова покинуть Ирак, – только в этот раз ему было тридцать два года и нужно было содержать семью. Кирдар устроился в нью-йоркский «Элайд Банк Интернэшнл» – синдикат, через который вели международный бизнес восемнадцать банков США. Днем он работал в подвале банка в здании на 55-й Восточной улице, а по ночам готовился получать магистерскую степень в Фордемском университете. Окончив обучение и недолго проработав в Национальном банке Северной Америки, Немир нашел работу в «Чейз Манхэттен Банк», тогдашнем «кадиллаке» среди банков Соединенных Штатов. Для целеустремленного молодого человека, который планировал сделать карьеру в международном банковском деле, то было самое подходящее место.

В годы работы в «Чейз» Кирдар продумал долгосрочный бизнес-план для региона Персидского залива, который разбогател после нефтяного кризиса в 1970-х. Он заключил важные для «Чейз» сделки – сначала в Абу-Даби, а затем в Бахрейне – и создал команду, с которой впоследствии создал «Инвесткорп»: Майкл Мерритт, Элиас Халлак, Оливер Ричардсон, Роберт Глейзер, Филим Баском и Савио Тан. В группу также вошел общий друг Чем Чесмиг.

Кирдар планировал предложить богатым людям и компаниям Персидского залива привлекательные инвестиции для состояний, которые они сколотили на нефти. Он хотел предложить им надежную недвижимость и корпоративные возможности на Западе, а в процессе построить англо-арабскую версию «Голдман Сакс» и «Дж. П. Морган», то есть инвестиционный банк высокого уровня, известный своим умением проводить сделки. В 1982 году Кирдар заложил первый камень своей мечты в номере 200 отеля «Бахрейн Холидей Инн» – у него был только секретарь и пишущая машинка. За следующий же год «Инвесткорп» выросла из гостиничного номера в собственный главный офис «Инвесткорп Хаус» в Манаме, а затем дотянулась и до Лондона и Нью-Йорка.

Компания сделала своей миссией скупать многообещающие, но малоуспешные компании, помогать им финансами и консультацией, а затем продавать себе в прибыль. Клиенты «Инвесткорп» могли выбирать свою роль в каждой из инвестиций: они не были обязаны, как в обычном инвестиционном фонде, автоматически принимать заграничные акции во всех капиталовложениях «Инвесткорп». Клиентам не выплачивали дивиденды до самого конца цикла, то есть пока «Инвесткорп» не продавала компанию через частную сделку или допуск на биржу.

Первые приобретения «Инвесткорп» – в числе прочего она приобрела «Мэньюлайф-плаза» в Лос-Анджелесе и 10 процентов акций производителя напитков A&W Root Beer – помогли набраться опыта и создать репутацию. Однако компания Tiffany & Co., купленная у Avon Products, Inc. в октябре 1984 года за 135 миллионов долларов, немедленно сделала «Инвесткорп» ключевым игроком в деловой сфере. Сперва в «Инвесткорп» сделали исполнительным директором «Тиффани» Уильяма Р. Чейни, бывшего президента «Эйвон», поставив его во главе успешного возвращения ювелирной компании, а затем три года спустя вывели на биржу. Они достигли поразительного результата: 174 процента в год и репутация спасителей американской легенды.

– Мы понимали, что нельзя продавать ювелирные изделия так же, как косметику, – рассказывал Элиас Халлак, директор «Инвесткорп» по финансовым вопросам, много лет спустя. – И решили, что «Тиффани» надо для начала возродить славное прошлое.

Моранте изложил Маурицио историю «Инвесткорп» по телефону, и упоминание «Тиффани» склонило последнего к идее объединить силы с арабским банком.

– Он осознал, что партнер, сумевший возродить «Тиффани», – это партнер, которому важно имя компании, которого волнует качество; такой партнер, который достаточно хорошо разбирается в финансах, чтобы вывести компанию на биржу, – вспоминал Моранте.

Маурицио сказал, что может приехать в Лондон когда угодно. Однако за лето шквалистый ветер нагнал «несчастий бездну» в его морях: суд конфисковал его акции в «Гуччи», наложил арест на «Креол», а в компанию отправил собственных попечителей. И, как будто этого было недостаточно, личные счета Маурицио тоже оказались под арестом гражданского суда, который занялся расследованием дела о наследстве Родольфо. В тот июньский день, пересекая на мотоцикле итальянскую границу со Швейцарией, Маурицио гадал, что сказать людям в «Инвесткорп», которых он и в лицо-то никогда не видел. Как только он устроился в Чеза Муреццан, своем доме в Санкт-Морице, оптимизм его стал понемногу возвращаться, и он позвонил Моранте.

– Скажи им, что братья ставят мне палки в колеса; скажи, что я со всем разберусь. Скажи, что через полгода все это решится.

Моранте счел его слова убедительными и решил на него положиться. В переговорах с «Инвесткорп» он заметил: если же все сложится не так хорошо, как Маурицио рассчитывает, то из-за проблем с финансами и законом его долю в компании будет проще выкупить.

К моменту, когда в июне 1987 года Маурицио сбежал за границу, в разных судах по всему миру было заведено уже восемнадцать дел, связанных с семьей Гуччи, в том числе два новых, – их начал Паоло, когда выложил улики против Джорджо и Роберто, обвиняя их в создании сети офшоров в Панаме с целью вывести деньги из семейной компании и не платить налоги. В отсутствие Маурицио Джорджо совсем забыл об их соглашении и снова объединился с Роберто. Братья провели очередное собрание «Гуччи» в июле: вдвоем они контролировали 46,6 процента компании. Депонировать акции Маурицио было ошибкой – их теперь представлял назначенный судом управляющий, которого Роберто и Джорджо не допустили к голосованию. Они назначили новый совет директоров, председателем которого стал Джорджо, а также провели реорганизацию компании, хотя и не набрали кворум на собрании. Марио Казелла, адвокат из Милана и назначенный судом управляющий долей Маурицио в компании, только головой покачал.

– Ну вот, нам придется спасать «Гуччи» от Гуччи, – шепнул он Роберто Поли, назначенному судом бухгалтеру.

Когда 17 июля назначенные судом представители сформировали еще один совет директоров с Марией Мартеллини в роли председателя, компания «Гуччи» оказалась в необычной ситуации. У нее оказалось два президента и два совета директоров: один представлял семью, а второй – назначенных судом лиц. Альдо Гуччи, которому было уже восемьдесят два и которого совсем недавно выпустили из тюрьмы, немедленно взялся за дело. Он отправился из Соединенных Штатов во Флоренцию, снял номер в своем любимом «Отель де ла Виль» и помог семье и представителям власти прийти к компромиссу: суд назначил Марию Мартеллини председательницей, а Джорджо Гуччи получил должность почетного президента без управленческих прав; сын Роберто Козимо был назначен вице-президентом.

Впервые за всю историю «Гуччи» за рулем оказался не член семьи. Мартеллини силилась удержать компанию на плаву и избавить ее от феодальных замашек семейства, поэтому установила строгое бюрократичное правление, которое работники вспоминают как темный период в истории «Гуччи» – единственным плюсом стала выгодная лицензия, выданная на производство косметики от «Гуччи» итальянскому производителю Safilo SpA; эта лицензия действительна и по сей день.

– Компания села на мель, – вспоминала одна из давнишних сотрудниц компании. – Даже рулон туалетной бумаги было не купить без одобрения начальства. В компании ходят легенды о том, как однажды для закупки писчей бумаги компания потребовала проставить семь подписей. Не было места ни творчеству, ни развитию, оставалось только выживать.

Пока Маурицио был за пределами Италии, Альдо перенес войну против него на «Гуччи Америка», в которой племянник все еще владел ровно половиной акций. Совет оказался расколот надвое: с одной стороны Альдо и его сыновья, с другой – Маурицио. Твердо решив вернуть себе власть над компанией после оскорбительной стычки с Маурицио три года тому назад, Альдо был не настроен действовать осторожно. Он подал иск против «Гуччи Америка», требуя отстранить де Соле и ликвидировать компанию. Но и теперь Маурицио сумел его удивить.

В сентябре 1987 года Маурицио отправился в Лондон и снял номер в своем любимом отеле «Дукс» на Сент-Джеймс-Плейс. Отель располагался неподалеку от Сент-Джеймсского парка и станции метро «Грин-Парк», и в нем можно было найти роскошные и уединенные комнаты – и едва ли не лучший мартини в городе. На следующее утро, вместе с Моранте и Студзински, Маурицио явился в лондонский офис «Инвесткорп», очаровательное четырехэтажное здание бывших конюшен на Брук-стрит в Мейфэре. Господ пригласили в одну из гостиных на втором этаже, обставленную удобными диванами, креслами и маленькими кофейными столиками, где царила уютная и выверенная обстановка для ведения дел. Здесь их встретили Пол Димитрук, Чем Чесмиг и Рик Свенсон.

– Никогда не забуду нашу первую встречу с Маурицио, – рассказывал Свенсон, блондин с мальчишеским лицом, бывший бухгалтер «Эрнст энд Янг», на тот момент новый сотрудник в «Инвесткорп». – Я точно ждал встречи с кинозвездой!

К тому времени Маурицио уже выработал собственный неповторимый стиль, в котором сочетались эффектность Родольфо и энергичность Альдо. Он вошел в гостиную первым, обогнав своих новых знакомых-банкиров, взмахнув полами кашемирового пальто песочного цвета; его отросшие светлые волосы и темные очки-авиаторы бросались в глаза, как и его голубые глаза и улыбка настоящего Гуччи. Директора «Инвесткорп», ожидавшие с ним встречи, замерли в ожидании.

– И вот заходит наш итальянец с мировым именем, которого мы ни разу раньше не видели. Врывается в комнату с видом голливудского актера – человек, имя которого написано на двери его компании, – вспоминал Свенсон. – И при этом с ним судятся его же родные, его акции под арестом и он не может управлять своим бизнесом! О его скандальной войне с родственниками трубят все газеты, и он заявляется к нам с вопросом: «Не хотите ли помочь мне выкупить акции у моей семьи?»

Маурицио начал с истории своего деда Гуччио, с его работы в «Савое» и магазинчика во Флоренции. На почти безупречном английском он пересказывал победы Альдо и «Гуччи» в Америке, дизайнерскую и управленческую работу Родольфо в Милане, а также свой собственный опыт юности, когда он работал с Альдо в Нью-Йорке. Затем он расписал текущее положение дел: удешевление бренда, семейные распри, проблемы с налогами, раскол между американской и итальянской частями бизнеса. Он поделился своей досадой на то, что не получается двигать компанию вперед.

– У итальянцев есть поговорка: первое поколение рождает идею, второе развивает ее, а третьему достаются выросшие вместе с ней трудности, – объяснил Маурицио. – Понимаете, у нас с кузенами диаметрально противоположный взгляд. Как можно держать компанию с продажами на 240 миллиардов лир[32] в рамках семейного подхода? Я уважаю традиции, но как основу, на которой можно строить, а не как коллекцию археолога, годную лишь развлекать туристов! – с жаром добавил он. – Семейная война парализовала компанию на годы, как минимум, обрубив ей потенциал развития. Я часто задаюсь вопросом: сколько брендов уже родились и добились успеха просто потому, что «Гуччи» стоит на месте? Настало время перевернуть страницу!

Собравшиеся банкиры ловили каждое его слово.

– В нашей кухне слишком много поваров, – заявил Маурицио, сверкая своими голубыми глазами. – Мои двоюродные братья убеждены, что они – дар божий для мира моды. Вот только Джорджо абсолютно бесполезен: его волнует только то, как бы завоевать почетный трофей, «кубок Гуччи» на скачках в Пьяцца-ди-Сьена. Роберто вообще считает себя англичанином: у его рубашек такие жесткие воротнички, что он головы повернуть не может. Паоло – одна большая обуза, его самое важное достижение в жизни – засадить отца в тюрьму!

Вот и вся моя семья; я называю их «братья Пицца», – добавил Маурицио: это было намеком на бестолковость и провинциальность кузенов. – «Гуччи» – это «Феррари», а мы водим ее как «Чинквеченто»! – в очередной раз закончил он любимой метафорой и выразительным взмахом руки. – «Гуччи» не хватает развития и хорошего управления. Хороший партнер сможет вернуть ей былую славу. Когда-то считалось привилегией иметь сумку от Гуччи, и так непременно будет снова. Нам нужен один взгляд, одно направление, и тогда, – он сделал театральную паузу, – деньги хлынут таким потоком, какого вы еще не видели!

Инвесторы были очарованы Маурицио, хотя здравый смысл и подсказывал им, что стоит вложиться во что-нибудь другое. Их зацепили и рассуждения о потенциале «Гуччи» как бренда.

– Это было безумие, просто игра вслепую, – вспоминал Свенсон. – Не было ни сводной финансовой отчетности – точно не на том уровне, к которому привыкли мы, – ни четко определенной управленческой команды, ни каких-либо гарантий. Но когда этот парень начал рассказывать, как он видит себе будущее «Гуччи», он всех заражал своими мечтами.

Димитрука тоже вдохновил и очаровал тот нескрываемый восторг, какой испытывал Маурицио к имени Гуччи, как и нетерпение заполучить его обратно. И хотя Димитрук и Маурицио принадлежали к совершенно разным социальным слоям, они были почти ровесниками, ими двигали одни и те же амбиции. Их отношения сыграли важную роль во всем, что произошло в следующие месяцы.

– Между нами с Маурицио была удивительная «химия», – вспоминал Димитрук. – Он считал себя пастырем своего бренда, который он очень, очень серьезно настроился возродить. И он готов был признать, что чего-то не знает.

Когда Маурицио ушел, Димитрук подошел к телефону и позвонил Кирдару: тот отдыхал на своем любимом курорте на юге Франции.

– Немир, это Пол. Я только что виделся с Маурицио Гуччи. Ты же знаешь такой бренд?

На другом конце молчали. Наконец Кирдар с улыбкой ответил:

– Я смотрю себе на ноги. По-моему, на мне туфли от Гуччи.

Черные мокасины из крокодиловой кожи с золотым трензелем и по сей день остаются важной частью гардероба Кирдара.

Кирдар немедленно дал Димитруку разрешение заключить с Маурицио сделку. Он знал, что Гуччи могут стать для «Инвесткорп» входным билетом в замкнутое европейское деловое сообщество.

– Нужно было показать себя по обе стороны Атлантики, – говорил Кирдар годы спустя. – Сделать себе историю в Европе.

– Проводить сделки в Европе было гораздо сложнее, чем в Соединенных Штатах, – рассказывал исполнительный директор «Инвесткорп» Элиас Халлак, вспоминая, что деловая среда в то время была разбита на очень маленькие закрытые группы. – Было стратегически важно провести большую сделку в Европе.

Инвестиция в «Гуччи» заставила бы людей обратить на инвесторов внимание, причем по обе стороны Атлантики.

Следующим шагом было познакомить Маурицио с Немиром Кирдаром, который принял бы окончательное решение, прежде чем приступить к сделке. Кирдар любил начинать деловые встречи хорошим обедом: или в собственных обеденных залах «Инвесткорп», или в шикарных ресторанах. Он предпочитал оценивать своих новых партнеров в расслабленной обстановке, а не на сдержанных официальных встречах. Кирдар пригласил Маурицио в «Гарри Бар», роскошный закрытый клуб, известный своей высокой итальянской кухней и превосходным сервисом.

В элегантной роскоши зала «Гарри Бар» – паркет из твердых пород древесины, круглые столы, удобные ситцевые кресла и мягкий свет – двое приступили к знакомству. Кирдар увидел вдохновенного человека тридцати девяти лет с прекрасными намерениями и мечтой вдохнуть новую жизнь в семейное дело. Маурицио встретил любезного и обнадеживающего пятидесятилетнего мужчину, готового рискнуть и опробовать его план.

– У них начался просто медовый месяц, – вспоминал Моранте. – Они души друг в друге не чаяли.

Дело «Гуччи» Кирдар сделал приоритетным проектом номер один в «Инвесткорп», назначив Димитрука и Свенсона помогать Маурицио на полную ставку. Они дали проекту «Гуччи», который держали в строгом секрете, кодовое имя «Сэддл» – «Седло» – и принялись за изучение счетов компании.

Димитрук и Свенсон составили краткий договор с Маурицио, в котором были изложены ключевые принципы и задачи их союза: перезапустить бренд, ввести профессиональное управление, установить общую акционерную базу во всей компании, что на бизнес-жаргоне означало выкупить акции у остальных членов семьи. В итоге они пришли к тому, что «Гуччи» отправится на биржу, как только перезапуск будет окончен. Эти страницы, названные «Сэддлским соглашением», стали основой для примечательных деловых связей.

– Мы разделяли мнение Маурицио насчет ценности имени. Оно было значимо, и его стоило возрождать, – вспоминал Димитрук. – Немир меня полностью поддержал.

«Интеркорп» полностью посвятила свою деятельность тому, чтобы выкупить 50 процентов акций «Гуччи» у родных Маурицио.

– Был только один путь: выкупить у кузенов их доли, – говорил Пол Димитрук. – Маурицио видел, что мы не боимся и не сомневаемся. Мы знали, что будем стоять на своем, и постоянно общались.

Маурицио был на седьмом небе. Он почувствовал, что нашел выход из трясины «братьев Пицца». В главном офисе Маурицио в изгнании, в отеле «Сплендид», в номере с видом на озеро Лугано, Маурицио и Моранте строили планы, как лучше всего подступиться к семье. Официальным фронтом для сделки должна была стать компания «Морган Стэнли». В «Инвесткорп» хотели остаться анонимными, пока не станет ясно, что они смогут получить долю в 50 процентов.

Маурицио рассказал, что начать нужно с Паоло, которого он считал беспринципным, расчетливым и ищущим только личной выгоды. Паоло стал бы ответом на вопрос, ибо, хоть у него и было всего 3,3 процента, он был меньше остальных предан семье. Паоло знал, что даже его небольшая доля в компании нарушает равное разделение между Маурицио и остальными. Он прекрасно понимал, что, продав акции, он больно заденет отца и братьев – и отомстит за отказ дать ему важную роль в компании. Кроме того, Паоло собирался начать свое дело в Штатах, под брендом «PG», и нуждался в деньгах. Он не хотел знать, стоит ли за этой сделкой Маурицио, – а может, ему было все равно. Моранте назначил встречу с одним из адвокатов Паоло, Карло Сганцини, в офисе в Лугано, на другом берегу озера, напротив отеля «Сплендид». Маурицио рассказывал, что смотрел за ними в бинокль из окна гостиницы.

– Я в это никогда не верил, но такая уж легенда, – сознавался Моранте.

В какой-то момент переговоры с Паоло зашли в тупик из-за статьи договора, которую адвокаты включили в текст, чтобы Паоло не мог конкурировать с бизнесом «Гуччи».

– Мы очень хотели отделаться от проблемы с Паоло, – вспоминал Моранте. – И наши требования задели его лично.

В ярости, что его свободу снова пытаются ограничить, Паоло схватил договор, расшвырял страницы и, осыпав бумагой банкиров и юристов «Моргана Стэнли», вылетел прочь из комнаты. Моранте отчитался об этом Маурицио, который с нетерпением ждал новостей об исходе дела.

Когда Моранте рассказал ему о проблеме, он увидел, как дружелюбное воодушевление на лице Маурицио сменяется приступом гнева: его губы сжались в нитку, а живой голубой цвет глаз стал ледяным.

– Передай своему Полу Димитруку: если он не справится с этой сделкой, я затаскаю его по судам до конца жизни, – прошипел Маурицио, и Моранте отпрянул в изумлении.

– Вполне понятно, что он был расстроен неудачей, но он не имел никакого права говорить такие вещи. Это было гадко с его стороны, – говорил он позднее. – Я увидел его с новой стороны: гены сутяжничества передались и ему!

Моранте решил проблему с Паоло и убрал первую преграду на пути их общего дела в октябре 1987 года: «Морган Стэнли» выкупил долю Паоло за 40 миллионов долларов. Также адвокат Паоло получил в подарок часы за 55 тысяч долларов от «Брегет», роскошной часовой фирмы, которую «Инвесткорп» выкупила в том же году. Когда сделка была заключена и они вышли из комнаты, адвокат обернулся к Свенсону и сказал:

– Знаете, мы все говорили о представительстве и о гарантиях, но вот что: относитесь к этой сделке так, как если бы покупали подержанную машину. На свой страх и риск.

Свенсон был потрясен.

– Что это еще значит – «на свой страх и риск»? – говорил он впоследствии. – Мы только что вложили в сделку миллионы долларов, а ему хватает наглости заявлять мне про «страх и риск»?

Решение Паоло продать акции обозначило поворотный момент в истории «Гуччи». Хоть у него и была самая небольшая доля в компании – 11,1 процента в «Гуччи Америка» и 3,3 процента в Guccio Gucci SpA, а также акции в некоторых компаниях «Гуччи» во Франции, Великобритании, Японии и Гонконге, но именно Паоло первым нарушил непогрешимое правило семейного владения компанией. Его решение в итоге ударило по его отцу и братьям, отдав перевес в акциях Маурицио и его новым финансовым партнерам. У них не было выбора, кроме как следовать за ним или оставаться в меньшинстве в собственном бизнесе. И хотя Паоло боролся с Маурицио вместе с Альдо, Роберто и Джорджо, его собственный конфликт с отцом и братьями залегал гораздо глубже, и в итоге он выступил против них – так же, как, по его мнению, они выступили против него.

Теперь Маурицио обзавелся устойчивым большинством в «Гуччи» благодаря союзу с «Морган Стэнли» и «Инвесткорп». Пора было заканчивать и войну за «Гуччи Америка» с Альдо. Тот вместе с сыновьями в июле 1987 года подал иск против управления де Соле и потребовал ликвидации компании.

– Ты взял чистопородного скакуна и сделал из него ломовую лошадь! – писал Альдо в своем письме де Соле.

И теперь, когда Маурицио получил контроль над советом директоров, больше нельзя было утверждать, что компания зашла в тупик и должна быть ликвидирована. Тем временем Паоло отказался поддерживать обвинения против «Гуччи Америка».

– Это слушание оказалось очень напряженным, – вспоминал Аллан Таттл, адвокат из «Паттон, Боггс энд Блоу», который представлял Маурицио. Когда Таттл с командой сообщили судье Мириам Альтман в Верховном суде Нью-Йорка о том, что акции компании сменили владельца, адвокаты Альдо попытались протестовать, потребовали времени и выяснения обстоятельств, чтобы судья не отказала им в иске. Судья Альтман, которая к тому времени была уже сыта по горло разбирательствами семьи Гуччи, прервала их.

– Я знаю все коллекции «Гуччи» наизусть, и я в курсе, что две трети стоимости каждого кошелька уходят на адвокатов. Мне вполне ясно, что здесь произошло. Вас ударили в спину!

– Как вы можете говорить подобные вещи?! Вы же сам священник!

– Я человек дела. Сутана священника позволила мне подобраться к этим проклятым Медичи, чтобы в один прекрасный день извести их всех под корень, как того желает мой Господин. Но прежде нужно расквитаться с неким ассасином по имени Эцио. Слишком долго он был занозой у нас в пятке. Настало время вырвать эту колючку.

– Вот здесь вы говорите истинную правду. Это гнусный демон!

Стефано криво улыбнулся:

– Рад, что хоть в этом мы с вами согласны.

– Говорят, дьявол наделил его сверхъестественной силой и скоростью, – шепотом продолжал Джироламо.

– Дьявол? – насмешливо переспросил Стефано. – Эти качества он приобрел сам годами неустанных упражнений.

Стефано задумался, что было видно по его сухопарой фигуре, изогнутой вопросительным знаком.

– Знаете, Джироламо, меня настораживает, что вы не признаете за людьми естественного развития их способностей и качеств. Если кто-то выделяется из серой толпы, вы немедленно усматриваете в этом козни дьявола. Хорошо, что вы не служите в инквизиции, а то бы вы всех отправили на костер.

– Я прощаю вам маловерие и змеиный язык, – благочестиво произнес Джироламо. – Вы ведь все равно Его дитя.

– Я же вам говорил… – резким тоном начал Стефано, но тут же махнул руками и поморщился. – Что толку? С меня довольно! Говорить с вами – все равно что с ветром!

– Я помолюсь за вас.

– Как вам угодно. Только делайте это тихо. Мне надо быть начеку. Пока этот ассасин не будет убит и погребен, всем тамплиерам грозит опасность.

Госпитальер поклонился и исчез. Стефано остался во дворе один. Ударил церковный колокол, возвещая первую кауму, затем вторую. К этому времени вся братия собралась в монастырской церкви. Эцио словно призрак выскользнул из тени. Воздух был тяжелым и жарким от полуденного солнца. Стефано расхаживал взад-вперед вдоль северной стены, словно ворона. От него так и веяло тревогой и беспокойством. Если бы прежде Аудиторе не слышал его здравых рассуждений, то наверняка решил бы, что видит перед собой одержимого.

Увидев Эцио, Стефано ничуть не удивился.

– Я безоружен, – сказал он. – Я сражаюсь мечом разума.

– Разум служит только живым. Чем еще вы способны защищаться?

– Вы собрались хладнокровно меня убить?

– Я вас убью, потому что необходимо, чтобы вы умерли.

– Хороший ответ. А вы не думаете, что я знаю секреты, которые могут вам пригодиться?

– Такой, как вы, не выдаст их даже под пытками.

Стефано одобрительно посмотрел на него:

– Сочту ваши слова комплиментом, хотя сам я в этом не настолько уверен. Но в научном смысле это любопытно. – Он помолчал, затем продолжал своим тонким голосом: – Вы упустили свой шанс, Эцио. Жребий брошен. Дело ассасинов обречено. Я знаю: вы убьете меня независимо от любых моих слов или молчания. Я буду мертв раньше, чем окончится полуденная месса. Но моя смерть не принесет вам никакой выгоды. Тамплиеры следят за вами, и развязка близка.

– Этого вы знать не можете.

– Я вот-вот встречусь с Творцом… если Он действительно существует. Интересно будет проверить. Зачем мне лгать перед смертью?

Эцио выдвинул лезвие скрытого клинка.

– Как умно, – усмехнулся Стефано. – Что еще изобретет кровожадный ассасинский ум?

– Искупите свои грехи, – предложил ему Эцио. – Расскажите мне то, что знаете.

– И что вы желаете узнать? Местонахождение моего господина Якопо? – с улыбкой спросил Стефано. – Это несложно. Вскоре он встречается со своими сподвижниками. Ночью, в тени римских богов. – Он опять помолчал. – Надеюсь, мой ответ вас удовлетворит. Больше я вам ничего не скажу, что бы вы со мной ни делали. Но сказанное мною особого значения не имеет, ибо в глубине сердца я знаю: вы опоздали. Жаль только, я не увижу вашей собственной гибели. Однако кто знает? Возможно, загробный мир действительно существует, и я оттуда буду взирать на вашу смерть. А сейчас давайте побыстрее закончим это неприятное дело.

Вновь ударил церковный колокол. Времени у Эцио почти не оставалось.

– Вы могли бы многому меня научить.

– Только не в этом мире, – печально вздохнул Стефано, обнажая свою шею. – Сделайте мне одолжение: отправьте меня в ночь без лишней канители.

Эцио нанес ему всего один удар: глубокий и точный.



– К юго-западу от Сан-Джиминьяно есть развалины храма Митры, – задумчиво произнес Марио, выслушав рассказ племянника. – Это единственные известные мне римские развалины на километры вокруг. Ты говоришь – «в тени римских богов»?

– Это его слова.

– И тамплиеры скоро должны там встретиться?

– Да.

– Тогда не будем терять время. Установим наблюдение за развалинами начиная с сегодняшней ночи.

Эцио вздохнул:

– Да Баньоне говорил, что мы бесповоротно упустили время и теперь их не остановить.

– В таком случае докажем ему, что он ошибался, – улыбнулся Марио.



Наступила третья ночь дозора. Марио вернулся в замок – продолжать подготовку к захвату Сан-Джиминьяно. Эцио остался с пятерыми надежными кондотьерами, среди которых был и Гамбальто. Они прятались в густых зарослях, окружавших развалины храма Митры, который состоял из нескольких строений, возведенных в разные века. Последним его хозяином был Митра – римские легионеры были главными приверженцами культа этого бога, который, как считалось, приносил победу. Но здесь же находились развалины небольших храмов, посвященных Минерве, Венере и Меркурию. Между ними помещался театр под открытым небом: сцена и полукружие каменных скамеек, идущих ярусами. Теперь там обитали мыши и скорпионы. Обломки колонн облюбовали для своих гнезд совы. Развалины стен густо поросли плющом и буддлеей. Лишь кое-где проглядывала источенная временем, покрытая пятнами мраморная облицовка. Бледный свет луны делал пейзаж еще более жутким. Бойцам Марио, не боявшимся практически никого, здесь было явно не по себе.

Эцио решил, что наблюдение за развалинами будет продолжаться не меньше недели. Теперь, глядя на кондотьеров, он сомневался, выдержат ли они такой срок. Здесь обитали призраки языческого прошлого, которым ночь давала особую силу.

К полуночи от неподвижного лежания в засаде у ассасинов болели все мышцы. Казалось, и эта ночь пройдет в напрасном ожидании. Но в тишине вдруг раздался стук копыт. Эцио и его люди насторожились. Вскоре среди ветвей замелькали факелы. К развалинам театра подъехало не менее дюжины солдат. Они сопровождали троих всадников. Эцио и его кондотьеры прокрались поближе.

Приехавшие спешились. Солдаты расположились кругом. В одном из троих Аудиторе с удовлетворением узнал Якопо Пацци – седобородого мужчину лет шестидесяти. Вид у него был обеспокоенный. Второй был Эцио не знаком, зато третьего он знал очень хорошо. Человек с орлиным носом, в темно-красном плаще с глубоким капюшоном. Родриго Борджиа! Мрачно усмехнувшись, Эцио приладил на правую руку скрытый ядовитый клинок.

– Вам известно, зачем я вызвал вас сюда, – начал Родриго. – Особенно вам, Якопо. Я дал вам более чем достаточно времени, однако вы до сих пор ничего не сделали для исправления своих ошибок.

– Простите, commendatore[85], но я сделал все, что мог. Ассасины оказались хитрее, чем я ожидал.

– Вы не отбили Флоренцию у Медичи. – (Якопо понурил голову.) – Вы даже не смогли оторвать голову Эцио Аудиторе, а он – всего-навсего щенок! Но с каждой победой над нами он становится все сильнее и опаснее!

– В том была вина моего племянника Франческо, – пробормотал Якопо. – Нетерпение сделало его безрассудным. Он переоценил свои силы. Я же старался внимать голосу разума и…

– Уж скажите лучше – голосу трусости, – резко перебил его третий.

Якопо повернулся к нему. Чувствовалось, этот человек не вызывал у него такого почтения, как Родриго.

– Кто бы говорил, мессер Эмилио. Лучше бы вы поставляли нам качественное оружие, а не тот хлам, который вы, венецианцы, называете вооружением! Впрочем, семейство Барбариго известно своим крохоборством.

– Довольно! – загремел Родриго, снова поворачиваясь к Якопо. – Мы доверились вашей семье. Чем вы отплатили нам за доверие? Бездействием, помноженным на неумение. Знаю: сейчас вы скажете, что сумели отбить Сан-Джиминьяно. Браво! И что? Враги беспрепятственно проникают туда, творят свои гнусности и спокойно уходят… с вашего, так сказать, позволения. Брат Маффеи, при всех его странностях, был ценным служителем нашего дела. Вы его не уберегли. Вы не уберегли даже своего секретаря, а да Баньоне стоил десятка таких, как вы!

– Ваша светлость! Дайте мне шанс все исправить, и вы увидите… – (Лица спутников Якопо были каменными.) – Я сумею вам доказать…

Затем лицо Родриго несколько смягчилось. Он даже слегка улыбнулся:

– Якопо, мы сами знаем, что нам делать. Оставьте это нам. Подойдите ко мне. Я хочу вас обнять.

Якопо насторожился, но подошел. Левой рукой Родриго обнял его за плечи, а правой выхватил из-под плаща стилет и с силой вонзил Пацци под ребра. Якопо дернулся и соскочил с лезвия. Борджиа смотрел на него с отеческой укоризной, как отец смотрит на неразумного сына. Пацци обеими руками зажимал рану. Стилет испанца не задел ни одного жизненно важного органа. Быть может…

Но теперь к нему подошел Эмилио. Якопо инстинктивно загородился окровавленными руками, увидев в руке Барбариго зловеще поблескивающий базелард[86] с зазубренной кромкой лезвия. Посередине тянулась борозда для стекания крови.

– Нет! – заскулил Пацци. – Я делал все, что было в моих силах! Я всегда верно служил делу тамплиеров. Всю свою жизнь! Прошу вас… Пожалуйста, не…

Эмилио зло рассмеялся:

– Что «не», жалкий кусок дерьма?

Разорвав на Якопо камзол, Эмилио полоснул зазубренным лезвием по груди старшего Пацци – тот с криком упал на колени, затем повалился на бок, корчась и безуспешно пытаясь унять кровь. А над ним уже стоял Родриго Борджиа с узким мечом.

– Магистр, будьте милосердны! – хрипло прошептал Якопо. – Еще не слишком поздно. Дайте мне последний шанс, чтобы все исправить…

Он закашлялся собственной кровью.

– Ах, Якопо, – все с той же укоризной произнес Родриго, – как же вы меня разочаровали!

Подняв меч, Родриго ударил Якопо в шею. Удар был настолько сильным, что лезвие прошло насквозь, повредив позвоночник. Борджиа повернул меч, а затем медленно вытащил его. Пацци еще ухитрился встать. Его рот был весь в крови. Но удар испанца оказался смертельным. Якопо снова рухнул на землю, забился в судорогах и наконец затих.

Родриго вытер меч об одежду своей жертвы и убрал в ножны под плащом.