– Да уж…
– Понятия не имею. Куда-то подальше от парижских радостей, больше я ничего не знаю.
– Помнишь у Веньки:
– В Монреальский университет? – спросила Рейн-Мари, взглянув на Жана Ги. Она ввела имя Алена Флобера Пино в базу данных архива, и на экране всплыла его биография. – Да, здесь говорится, что он учился в Монреале. Но не в Монреальском университете. В Университете Макгилла.
Рейн-Мари и Жан Ги уставились друг на друга.
Двести на завтрак, двести в редакции,
Двести в подвале с бомжихой красивою,
Жизнь моя – ядерная реакция
С утреннею Хиросимою.
Необузданного молодого человека отправляют учиться подальше от дома? Более чем вероятно, что его отец связался с каким-нибудь другом в Монреале, чтобы тот приглядывал за его сыном-идиотом.
– А если я у тебя немного поживу? – спросил Гена, закинув в рот водку.
Не был ли этим другом Стивен Горовиц? Нет ли тут связи?
– Живи.
Они стали искать более подробную информацию об А. Ф. Пино.
В тот вечер он, легко и радостно, не страшась тещиного херема, напился так, что мир стал смешным до неузнаваемости, шатался и звенел, как огромная потревоженная люстра. Появилась Центрифуга, выпила водки, посмотрела на двух неживых бойцов, помыла посуду, покачала головой и ушла. Из последних сил он позвонил Марине, хотел объявить, что все знает про Ялту, но смог лишь сообщить: это я… Жена посоветовала остаться у Рената, чтобы не попасть в милицию. По стране катилась война с пьянством: за отдых в вытрезвителе расплачивались партбилетами и должностями. Из «Смены» уволили корреспондента, уснувшего в сквере на лавочке после дружеской пирушки. Веня, возвращаясь навеселе от знакомых, пристал в метро со стихами к молоденькой пассажирке, его забрали, и Шабельский выручал соратника Бродского чуть ли не через ЦК партии. Но главное – Марина боялась, что муж напугает пьяным вторжением Борьку, и сын проболтается дяде Мише, а тот, как истинный «О. Шмерц», привыкший ябедничать Западу на СССР, стукнет Вере Семеновне на чуждого свояка-алкоголика.
Женат. Трое детей.
– А если я тут с женщиной? – перекатывая слова, как валуны, спросил Гена.
Отец умер от рака пятнадцать лет назад.
– Пусть даст тебе на ночь аспирин, а утром крепкий чай. Адрес венерического диспансера возьми у Касимова.
Сын возглавил компанию и, вопреки желанию своего совета директоров, немедленно вложил деньги в кабельную, телекоммуникационную и интернет-компании.
На следующий день бедолага едва дополз до редакции и обрел исцеление, припав к спасительной канистре Шаронова. Когда беседа подернулась поэтической невнятностью, а Веня пустился в философские спекуляции о пользе семейного рукоприкладства, в кабинет влетела Генриетта:
Он покупал дешево, после банкротства этих компаний, и обратил сотни миллионов в миллиарды.
– Спятил? Тебя с утра главный ищет!
– Яволь! – вскочил Скорятин.
– Господи, может быть, этот парень идиот-савант
[79], – сказала мадам де ла Гранжер. – Хотя никаких проблесков саванта я не замечала.
– Сдурел! – ругалась она, ведя нетвердого спецкора на ковер. – В стране антиалкогольная кампания. Уволят, если будешь с утра хлебать. С Веньки пример не бери, он друг Бродского, ему все по барабану. На Исидора только не дыши!
Однако шеф и не заметил несвежести сотрудника. Благодушно млея от причастности к гостайнам, он рассказывал, как весь вечер совещались на Старой площади, обсуждали «Авансы и долги» Селюнина в «Новом мире», прикидывали, что делать с агрессивно-послушным большинством. А тут еще генеральный с Патриархом в Кремле встречался.
– Вот, – сказала Аллида Ленуар, показывая на экран. – Шесть лет назад компания Пино купила контрольный пакет акций в…
– Если церковь поддержит перестройку, мы непобедимы! Говорю тебе как специалист по атеизму! Плохо, что Ельцин второй центр силы пытается сколотить. Горбачев психует. Как некстати Раиса их рассорила! Зачем, зачем она в политику вмешивается!
– А что, лезет? – вяло поинтересовался Скорятин.
– Агентстве Франс Пресс, – радостно подхватила Рейн-Мари. – Это наверняка то, что мы ищем.
– Еще как! Во все встревает. Генерального накручивает. Тяжелая женщина. Ремонт в Форосе делала – прораба до самоубийства довела. Дотошная…
Жан Ги покачал головой:
– Как вошь портошная.
– Но у нас пока нет связи между этим парнем и Стивеном. Мы не знаем, что означает аббревиатура в этих записках – то ли Ален Пино, то ли агентство Франс Пресс, то ли Плесснер, то ли кто-то еще.
– Что?
– Чего-то не хватает, – сказала мадам де ла Гранжер. – Какого-то звена.
– Бабушка Марфуша так говорила.
– Я напишу миссис Макгилликадди, – сказала Рейн-Мари, – и выясню, знал ли Стивен семейство Пино, а в особенности Алена Пино.
– А-а-а… Не хватает нам только раскола. Разругаемся – погубим перестройку. А ты-то что сегодня такой мрачный, Геннадио?
Четверо исследователей сидели каждый в своем круге света, стуча пальцами по клавиатуре: тук-тук-тук. Как будто легкий стук проворных ног, подбирающихся к убийце.
– А чего радоваться-то? – ответил он, стараясь дышать в сторону.
– Это верно! Того и гляди Лигачев дожмет. Не зря они пробный шар запустили…
– Какой?
– «Не могу поступаться принципами!» Знаем мы эти принципы – всех к стенке поставить. Ты понимаешь, что начнется и что будет с нами?
Поглядывая на экран, Даниель сделал несколько записей. Потом вывел другой файл. Сделал еще несколько записей.
– Расстреляют?
Он занимался этим уже почти час. Прочесывал широкие проспекты и тупики. Отсеивал ненужное, сужал круг вероятностей. Начал он с попытки отследить нумерованные компании, и тут ему не слишком везло.
– Не исключаю. Хотя, скорее, просто загонят назад, в тоталитарное стойло. Представь! Сами на себя тогда руки наложим.
Потом перешел к ордерам на покупку и продажу, конкретно тем, которые откладывались к исполнению до утра понедельника. Таких набирались тысячи. И они стояли не в алфавитном порядке по имени инвестора, а по объему инвестирования.
– Как тот прораб?
Ему пришлось просматривать все подряд. Глаза у него болели, внимание начало рассеиваться.
– Ну да… Никому про это не говори! Секрет.
Даниель остановился. Вернулся назад. Что-то потребовало его повторного взгляда.
– Ни-ни.
Он уставился на экран.
– Ты хочешь назад, в застой?
Ордер на покупку. Выставлен Стивеном Горовицем в пятницу в конце рабочего дня для исполнения в первую очередь в понедельник утром.
– Не хочу.
– Черт возьми, – прошептал он.
– Вот! А кто-то спит и видит! Многое сегодня зависит от нас. Иного не дано!
Ему удалось выяснить, что собирался сделать Стивен со своими миллиардами. Однако побуждения Стивена оставались загадкой.
Даниель настолько погрузился в размышления, что не услышал, как открылась дверь у него за спиной.
Гена слушал и думал о том, что в прежние-то времена главный редактор вряд ли решился бы откровенно путаться с женой подчиненного. За аморалку могли бы и с должности попереть. Не то что теперь… Он кивал Исидору, а сам ловил в себе странную новизну, поначалу приписывая ее похмельной чудноватости бытия, но потом понял, в чем дело. Теперь, когда вышла наружу вся правда, его вдруг перестали терзать ревнивые фантазии. Обманутый муж больше не воображал, мучаясь, постельное сообщничество жены и шефа. Наоборот, он словно накрыл дорогие останки любви гробовой крышкой, оставив дотлевать в безвестной темноте.
Быстрое постукивание пальцев по клавиатуре скрыло тихие шаги позади него.
– …Вот почему ты и едешь в Тихославль. Мне нужен скандал!
Он не услышал тихого голоса, советующего старшему дежурному вернуться в свой кабинет. И оставаться там.
– Постараюсь.
Но он почувствовал теплое дыхание на своей шее.
– Постарайся! Найди! Накопай! Нарой! Очень нужно.
– А что так?
– Неодим довольно часто встречается в Китае. – Глядя на экран своего телефона, мадам Арбур пересказывала то, что было написано на сайте. – В других местах его меньше. Поэтому находка неодима в Патагонии стала важным событием.
– Талантливый ты, Гена, журналист, но политического чутья у тебя нет. Так всю жизнь в спецкорах и проходишь. Кто там первый секретарь обкома?
– Почему? – спросил Гамаш.
– Не помню.
Впрочем, он знал ответ.
– Врагов перестройки надо помнить! Суровцев – правая рука Лигачева. Умный. Волевой. Хитрый. Ты вспомни, что он городил на пленуме? Нес какой-то красно-коричневый бред! Ну кто хочет реставрировать капитализм? Никто. Паранойя. Генеральный его с трибуны гнал, а он не уходил. Но главное: зал его не отпускал. Хлопал! Теперь они готовят переворот на партконференции. Понял?
Все дело в геополитике. В Китае авторитарный режим, обидчивый и жестокий. Из-за политических махинаций договоренности становились уязвимыми. Режимы менялись, будучи зависимыми от торговых войн и тарифов. И от правительств западных стран, которые ставили права человека выше прибыли.
– Понял.
– Поставки неодима из Китая ненадежны, – сказала мадам Арбур. – Но одна европейская компания, владеющая шахтой в Южной Америке, в которой добывают этот редкоземельный минерал, способна гарантировать поставки.
– Нет, у тебя все-таки что-то случилось. Дома?
– Вы говорили о магнитах. Это основное применение неодима?
– Да.
– Ничего у меня не случилось.
– Звучит довольно безобидно.
– Тогда выезжай сегодня ночным поездом и без бомбы не возвращайся. Билет тебе забронировали. Возьмешь в депутатской кассе.
– Вы думаете про обычные магниты. А посмотрите-ка на это.
Она нажала «просмотр», и Гамаш увидел, как кусок металла пробил дыню и ударился в металлический лист.
Складывая в дорогу вещи, Гена брал с запасом, чтобы хватило на первое время: возвращаться из командировки домой он не собирался, предполагая пожить сначала у Рената, потом найти недорогую съемную квартиру, а там видно будет. Вроде бы Союз журналистов кооперативный дом достраивает. Марина, чувствуя неладное, ходила вокруг и слегка поругивала мужа за вчерашний загул:
– И вот еще.
– Ну нельзя же так!
На записи взрослый человек, комплекцией похожий на штангиста, пытался разъединить два стальных стержня, прилипших друг к другу.
– Больше не буду. В последний раз. Обещаю!
– Вы можете вернуться к предыдущему видео? – Просмотрев его еще раз, Гамаш спросил: – И это сделал неодимовый магнит?
– Надолго уезжаешь?
– Да. Причем довольно маленький.
– С чего ты взяла?
– Его можно использовать в качестве оружия?
– Вещей много берешь.
Судя по всему, такой осколок вполне мог пронзить человеческое тело.
– Там грязное стирать негде. Может, и надолго. Как получится. Я должен привезти скандал.
– Здесь об этом не говорится. Раньше я ни разу не находила упоминания о том, что редкоземельные металлы могут использоваться как оружие, но, возможно, им найдено какое-то новое применение. Вот послушайте. – Северин продолжила читать: – Неодимовый магнит может поднять вес, в тысячу раз превышающий его собственный.
– Привезешь?
– Тут сказано также, – заметил Гамаш, заглянув в ее телефон, – что с применением неодима есть проблема.
– Постараюсь.
– Это скорее предостережение. При разогреве или заморозке он разрушается. А под давлением может раскалываться.
– Хочешь, поговорю с Шабельским? – Фамилию любовника она произнесла с намеренным небрежением. – Он тебя совсем загонял.
– Такой нестойкий?
– Не стоит. Если не гонять – никто напрягаться не будет.
– Да, если его неправильно использовать.
– Приляжем на дорожку? – заманчиво улыбнулась Ласская, совсем как прежде.
– А какова сфера его использования? – спросил Гамаш.
Так у них повелось с самого начала, с медовых месяцев: если он или она отправлялись в командировку, то любили друг друга впрок, жадно, не в силах оторваться, рискуя не поспеть к рейсу. Однажды Гена опоздал-таки на поезд и догнал состав только в Туле, наняв «неотложку», возвращавшуюся с дежурства. Мчались, оглашая окрестности сиреной и греясь медицинским спиртом. Предприимчивая проводница кого-то уже пристроила на его полку, пришлось размахивать редакционным удостоверением, вызывать начальника поезда…
Мадам Арбур прокрутила ленту:
– Не успеем. – Он снял просящие Маринины руки со своих плеч. – И я сегодня не в форме…
– Микрофоны, громкоговорители, жесткие диски компьютеров. Все то, о чем мы уже знаем.
– Ты что, мне вчера изменил? – улыбнулась жена.
– Вы упоминали новейшие телекоммуникационные системы. Инвестирование подобного рода Стивен непременно заметил бы.
– Не сложилось, – ответил он. – Все водка проклятая!
Гамаш откинулся на спинку удобного стула и уставился на маленький экран. Он не видел в этом смысла. Ничто из обнаруженного им до сих пор не было не только противозаконным, но даже просто неэтичным.
– Геночка, прошу тебя, не пей в Тихославле!
Тогда к чему такая секретность? Что скрывает компания?
– Попробую.
Судя по тому, что стало ему известно, ГХС добывала редкоземельный минерал и отправляла его на обогащение. А дальше?
– Ну что с тобой происходит?
Он снял очки и прищурился:
– «Моя жена налево ходит!» – мысленно срифмовал Скорятин, а вслух вяло ответил: – Ничего особенного…
– Вы можете еще раз вернуться ко второму видео?
– Я буду скучать!
Мадам Арбур вернулась и на этот раз проиграла ролик полностью. Силач все-таки сумел разъединить два стержня, приложив столь значительные усилия, что это его явно смутило.
– Я тоже, – с наслаждением соврал командированный.
– Монетки, – сказал Гамаш.
– Что? – спросила мадам Арбур.
Его зрачки двигались, как будто он смотрел фильм, которого не видел никто другой.
Потом он посмотрел на часы.
12. Тихославль
Десять минут девятого. Пора отправляться на площадь Согласия, на встречу с Клодом Дюссо. По пути ему нужно будет зайти в одно место.
Проходящий поезд прибыл рано, и на перрон вышли всего несколько человек, в основном «мешочницы», ехавшие в плацкарте. Одна интеллигентная дама была обвешана связками туалетной бумаги, как революционный матрос пулеметными лентами. У второй из тугого рюкзака высовывались, точно боеголовки, батоны колбасы. У третьей из кошелки, покрытой платком, бежала струйка гречневой крупы: видно, порвался пакет. Столица питала страну не только идеями гласности, перестройки, ускорения, но и дефицитными продуктами.
Но что делать с Северин Арбур?
Невыспавшийся и хмурый после вчерашнего пьянства Гена вышел из СВ, огляделся, ища встречающих, но не обнаружил на опустевшей платформе никого, кроме молодого человека с битловской прической и усами подковой, как у Ринго Старра. Посланец райкома так выглядеть не мог, не имел права, но это был как раз он – в джинсах и штормовке. Прислонившись к витой чугунной колонне, «битл» читал «Мымру», номер недельной давности.
Взять с собой или оставить здесь, в «Лютеции»?
«Интересные в провинции партократы!» – подумал Гена.
Если он возьмет ее с собой, а она окажется подсадной уткой, то он всех поставит под удар. Но если она не шпион и он оставит ее в баре, то с ней может случиться что-нибудь ужасное.
Будучи исправным членом КПСС, Скорятин давно уже с раздражением относился к «руководящей и направляющей силе общества», так квартиросъемщик злобится на жилконтору, где все пошло вразнос: то канализация фонтанирует, то крыша течет, то кончается тепло в батареях… Отец – другое дело, тот до последнего верил партии как жене. В девятом классе Гена по совету дяди Юры стал слушать на ночь «Голос Америки», гундевший сквозь треск глушилок убедительные гадости про СССР. Павел Трофимович выявил крамолу и выпорол сына, приговаривая: «Слушай, что положено, засранец!» В армии на политзанятиях капитан-пропагандист, зевая, бубнил им статьи из «Агитатора армии и флота». Слова тянулись, как бесконечный караван верблюдов, покрытых кумачовыми попонами, но смысл прочитанного был одинаково непонятен и рядовому Торнырдаеву, почти не знавшему по-русски, и самому капитану – выпускнику Высшего военно-политического училища. На журфаке недоверие к «уму, чести и совести нашей эпохи» только окрепло: даже преподаватели показательно читали «Известия», парламентский орган, а не «Правду», рупор однопартийного маразма, хотя обе газеты были похожи, словно башни Кремля. Попав в семью Ласских, Гена не только укрепился в презрении к совку, но и усвоил улыбчивое снисхождение к этой стране, сразу выдающее в человеке врожденную интеллигентность. К 1988-му неприязнь к Советской власти расползлась, точно эпидемия осеннего гриппа. Люди заражались друг от друга в метро, в кино, на собрании, в гостях. Все, будто зачарованные, повторяли: «Так жить нельзя!» И чем лучше человек жил, тем невыносимее страдал.
Вставая, старший инспектор Гамаш знал, что правильных решений нет.
– Пожалуйста, пойдемте со мной.
Скорятин по разнарядке Союза журналистов купил свою первую машину – кофейную «шестерку», и прежнее недовольство «Верхней Вольтой с ракетами» сменилось вялым бешенством. А как иначе? Чтобы залить бак бензина, приходилось стоять в очереди. Новый аккумулятор взамен осыпавшегося мог достать только тесть. Чтобы загнать машину на «яму», даже по знакомству, нужно было в техцентре лебезить перед механиками, величавыми, как потомственные аристократы. А возле поставленного накануне дорожного знака тебя алчно ждал красномордый гаишник с никелированной штучкой, которой делают просечки в правах. Хотелось плюнуть, рвануть рубаху и взять штурмом какой-нибудь райком.
Не одна пара глаз провожала их взглядом из бара «Жозефина».
Заметив Гену, незнакомец встрепенулся, свернул газету в трубочку и радушно пошел навстречу:
– Вы Скорятин?
– Да. Как догадались?
Глава тридцать пятая
– А журналисты всегда – или в коже, или в замше.
– Ничего, – сказала Рейн-Мари, глядя на экран так, словно обвиняла его в намеренном утаивании информации.
На москвиче было новое кожаное полупальто, клетчатый шарф и кепи с кокетливым помпоном. В таком виде он мог сыграть иностранного шпиона в советском кинофильме.
Ожидая ответа от миссис Макгилликадди о Стивене и Пино, она вернулась к материалам агентства Франс Пресс, появившимся в те дни, что были указаны в записке Стивена.
– А вы, значит… – Он улыбнулся битлу.
Она чувствовала разочарование. Ведь архивные поиски были ее коньком. Нахождение информации. Обнаружение вещей, спрятанных на виду, но незаметных.
– Колобков. Илья Сергеевич. Можно просто Илья. Заведующий отделом агитации и пропаганды Тихославльского райкома партии.
Рейн-Мари чувствовала, что упускает что-то важное. Ее раздражало отражение на экране. А не сам экран.
– Очень приятно. Геннадий Павлович. Можно Геннадий. – Спецкор протянул руку, дивясь странному ответработнику с забавной фамилией.
И тут ей пришла в голову одна мысль.
– Не верите, что я из райкома? – усмехнулся тот. – Я бы тоже год назад не поверил. Пойдемте в машину! Давайте чемоданчик!
– А если то, что мы ищем, произошло именно в те дни, которые указаны в записке?
– Спасибо, я сам.
– Ну да, – ответил Жан Ги. – Разве мы не это ищем?
– Отличная у вас статья в номере! – на ходу похвалил Илья. – И название хлесткое: «Ускорение перестройки или перестройка ускорения?» Умеете вы словцо завернуть!
– Нет, мы ищем по датам, когда в агентстве Франс Пресс освещались эти события.
– На том стоим, – веско улыбнулся гость.
– А это не одно и то же?
На привокзальной площади их ждала «Волга» майонезного цвета, как такси, но только без «шашечек». За рулем сидел седой солидный водитель в пиджаке, белой рубашке и черном галстуке. Он куда больше походил на ответственного работника, чем чудной Колобков.
– Не обязательно, – ответила Рейн-Мари. – Иногда о том или ином событии становится известно не сразу, иногда сообщение о нем задерживается. В особенности если событие происходит в таком отдаленном районе, как Патагония. Мы должны проверить материалы по обе стороны от названной даты.
– Поехали, пожалуй, Николай Иванович? – осторожно спросил райкомовец.
Через несколько минут она подозвала Жана Ги к своему терминалу.
Шофер неторопливо кивнул – словно мог отказаться.
– Посмотри. Четыре года назад в Патагонии исчез репортер агентства. Это случилось в первую из указанных Стивеном дат, но освещение события состоялось три дня спустя. Вот почему мы не нашли ее с первой попытки.
Услышав ее слова, к ним присоединились Юдифь и Аллида.
По длинной Коммунистической улице (бывшей Дворянской, уточнил Илья) промахнули центр города. С высокого арочного моста открылась Волга, еще подернутая остатками ночного тумана. У берегов мутно чернели лодки со сгорбившимися рыбаками, а по фарватеру летела, приподняв нос и раздвигая волны крыльями, ранняя «Ракета». Над дальними лесами висело умеренное утреннее солнце.
– Аник Гуардиола. Двадцать четыре года. Внештатный корреспондент АФП, – прочитала Юдифь. – Исчезла в горах Патагонии, куда отправилась в туристических целях.
– Одна? – спросил Жан Ги.
– Посмотрите направо! – предложил Колобков и перешел на скороговорку, как заправский гид. – Покровский монастырь основан в тринадцатом веке князем Михаилом Всеволодовичем. Справа Львиные ворота – архитектурная доминанта северного фасада. К воротам пристроен захаб для контроля над переправой через речку Вереслу…
– Судя по всему.
«Захаб? – подумал Скорятин. – Надо посмотреть в словаре…»
– Кто же идет в горы в одиночку? Ее нашли? – спросил он.
По нормальному шоссе ехали недолго, вскоре оно превратилось в подобие бесконечной стиральной доски.
– Минутку. – Рейн-Мари ввела имя молодой женщины в поисковую строку. – Агентство послало туда своих представителей, – сказала она, читая с экрана. – Они надавили на местные власти.
– Вот на таких путях-дороженьках и обломала железные клыки стальная машина вермахта! – хихикнул Илья.
– Похоже, что полиция, carabineros, не отнеслась к этому происшествию серьезно, – заметила Аллида.
– А разве немцы здесь были? – удивился москвич.
– Я и говорю: не дошли – обломались…
– В конце концов ее тело было обнаружено на дне пропасти, – сказала Юдифь, которая тоже вывела эту историю на экран своего компьютера. – Если посмотрите через неделю, то увидите полный отчет. В заключении полиции написано: «смерть в результате несчастного случая», но АФП не удовлетворило такое заключение. Руководитель их новостной службы сообщил, что при ней не найдено ни телефона, ни компьютера. А после этого… – Юдифь замолчала, прокручивая страничку. – А после этого ничего. История заглохла.
Водитель кашлянул и засопел. Вдоль дороги поднимался уступами свежий майский лес, за голубым клубящимся кустарником шел нежно-зеленый березняк, а дальше вставали синие готические ели. По обочинам мелькали золотые одуванчики, лиловые фиалки и белые островки звездчатки. Когда машина, рыча от натуги, вползла на взгорок, снова открылась Волга. Река ослепительно рябила, извиваясь на солнце. Колобков говорил и говорил, он просто физически не мог молчать:
Они переглянулись.
– В отдалении видны курганы Долгий, Олений и Груздевой. Интересно, что расположены они на одной линии, которая ведет к селу Алтунино, где, по легенде, и находился знаменитый камень Алатырь…
– Заглохла? Копы и газета просто бросили это дело? – спросила Аллида. – Тут что-то не так.
– А вы часом не экскурсовод?
– Да, – сказал Жан Ги, глядя на экран. – Кому-то заплатили, чтобы он замолчал.
– А вы случайно не следователь?
– Ты думаешь, ее убили? – спросила Рейн-Мари.
– Я специальный корреспондент, а это то же самое, что «важняк».
– Я думаю, она обнаружила что-то такое, что другим людям нужно было скрыть, – сказал он, стуча по клавиатуре в поисках информации. – Но что?
– Ого! В таком случае я – экс-экскурсовод.
Остальные последовали его примеру.
Через полчаса Гена знал про Колобкова всё.
– Есть, – сказала Юдифь.
Год назад тот еще работал в областном краеведческом музее младшим научным сотрудником, заканчивал «диссер» о дохристианских памятниках Среднего Поволжья – в общем, жил не тужил. Как-то лежал дома с температурой, перечитывал Татищева под кантаты Бортнянского и пил чай с лимоном. Счастье! Никто не беспокоил: телефона в коммунальной квартире нет, очередь подойдет лет через пять. Нирвана! Вдруг в панике прибежали из обкома: «Спасай!» В город нагрянул секретарь ЦК КПСС Волков. С началом перестройки руководство повадилось наезжать внезапно. Раньше загодя предупреждали, чтобы успели фасады на главной улице подновить, прикрыть заборами недострой да травку на газонах подзеленить. А теперь – здравствуйте, как живете, что жуете, куда ускоряетесь? В общем, начальство надо срочно занять, провести экскурсию, а в музее никого, все ушли на фронт. Пятницу объявили санитарным днем, чтобы народ урожай дособирал, заложил в погреба, перекопал под зиму огороды. В магазинах-то шаром покати. Да еще, как на грех, опята поперли точно спятили – стволов в лесу под шляпками не видно.
Не мешая другим вести поиск по фамилии Гуардиола, главный библиотекарь пошла другим путем.
– В общем, продовольственная программа на марше, – хихикнул Колобков. – Нечерноземье – наша целина!
Их удивляло, что все даты в записке Стивена стояли в хронологическом порядке, кроме последней. На самом же деле последняя записанная им дата хронологически была первой. Поначалу они думали, что Стивен перепутал даты, но теперь оказалось – нет, не перепутал.
Водитель снова кашлянул и всхрапнул – уже громче.
Это была последняя история, которую он обнаружил. Но первая из случившихся.
…Секретарь ЦК Волков оказался нормальным мужиком, спокойным, любознательным, даже кое-что в истории петрил. Когда ехали по городу, он все крутил головой и спрашивал: «А это у вас что, а там что еще такое?» Гид объяснял: особняк купца Полупудова. Уникальный образчик поволжского модерна по проекту самого Евланова. Знал хлебопродавец толк в зодчестве! Сейчас там венерологический диспансер, а по уму должна художественная галерея быть…
– За месяц до исчезновения Аник Гуардиолы она написала о том, что в Колумбии несколько вагонов поезда сошли с рельсов, – сообщила Юдифь. – История была не ахти какая шумная, так что агентство Франс Пресс заинтересовалось ею лишь неделю спустя и выпустило эту новость в виде краткой сводки.
– Разве в городе нет галереи? – удивился Волков.
– В Колумбии? Не в Патагонии? – уточнила Рейн-Мари.
– Как не быть! Целых четыре зала в краеведческом музее: Васнецов и Репин рядом с чучелом медведя и макетом курной избы. А в запаснике шедевры штабелями пылятся. Когда в революцию поместья громили, все, что уцелело, сюда свезли. У нас даже свой Мурильо есть – «Кающаяся Магдалина». Авторство под вопросом. Но я-то знаю: Мурильо!
– Не в Патагонии. Видите, здесь написано: Колумбия.
– Никто не погиб? – спросила Аллида.
– Откуда?
– Non, – ответила Юдифь, просматривая заметку. – Все живы. Это был товарный поезд.
– Везущий руду из неодимовой шахты? – спросил Жан Ги.
– У него мазок особенный. Нежный, как поцелуй!
– Нет. Зерно.
– Что же могло заинтересовать Аник Гуардиолу? – подумала вслух Юдифь.
– Вот даже как?! – улыбнулся Волков и повернулся к первому секретарю обкома Суровцеву. – Что ж вы, Петр Петрович, так плохо с «Кающейся Магдалиной» поступаете? К медведям загнали…
– И что заинтересовало Стивена? – добавила Рейн-Мари.
– Ну, наш-то Пе-Пе в карман за словом не полезет, – захихикал Колобков. – Сказанул – так сказанул: «Виноват, говорит, в следующем году поместим блудницу куда ей следует – в вендиспансер!»
Жан Ги достал телефон. Пора было звонить Арману.
Посмеялись, но как-то нехорошо, и дальше поехали. Остановились на пустыре, и гид объяснил удивленному гостю, что перед ними знаменитые Сухановские сады, где при царе-батюшке росла лучшая в России антоновка. За мочеными сухановскими яблоками на московских и питерских базарах в очередях давились. Только дай!
– Oui?
– А где ж сады-то? – державно озаботился Волков.
– Patron? Мы нашли кое-что.
– Вон, видите, три дерева остались!
Жан Ги не назвался. Хотя он подозревал, что эта предусмотрительность бессмысленна, настроение его улучшилось оттого, что они могли наконец нарушить затянувшееся молчание.
– А что ж так, Петр Петрович? Мы тут с Михаилом Сергеевичем в цирке у Никулина были, зашли заодно на Центральный рынок. Не видел я там никаких моченых яблок…
Гамаш и мадам Арбур ехали в такси по Парижу. Они остановились на красный свет, и Гамаш через окно наблюдал за клиентами пивного бара, выходящими на тротуар с пивом и закусками.
– Из-под прилавка торгуют, – серьезно ответил Суровцев.
Беззаботно.
– Почему из-под прилавка? – удивился секретарь ЦК.
Впрочем, он знал, что лишь очень немногие люди могут быть по-настоящему беззаботными. Но случались и моменты благодати. Он вспомнил о своем последнем моменте благодати. О вечерней прогулке после ужина в пятницу. До того, как…
– Боятся.
Подобно всем тем, кого мучает ночной кошмар, он хотел отмотать время назад. Вернуть треснувшую чашку к ее первоначальному состоянию.
– Чего?
Наконец загорелся зеленый, и такси поехало дальше в ночь. А он стал слушать Жана Ги.
– Что неправильно поймут и накажут. Моченые яблоки – лучшая закуска под водку.
– Похоже, Стивен действительно имел в виду агентство Франс Пресс, когда писал аббревиатуру АФП.
Два партийных супротивника несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, а потом снова рассмеялись: центровой – злопамятно, местный – дерзко. В этом вопросе Колобков был на стороне Пе-Пе. Ну что за дурацкий антиалкогольный указ? Вытрезвитель на одной шестой части суши затеяли. Зачем? Народ злить, казну пустошить да самогонщиков плодить? Вон в Грузии виноградники вырубили, а один директор совхоза с горя застрелился.
– Надо возрождать традиции! – веско произнес Волков, имея в виду антоновку.
Жан Ги рассказал Гамашу о сходе поезда с рельсов в Колумбии. Об исчезновении репортера, которая написала об этом, о том, что ее тело было найдено на дне пропасти в Патагонии.
– И я так думаю! – кивнул Суровцев, подразумевая питие на Руси.
– Близ шахты?
– Я про яблоки.
– Мы пытаемся выяснить. Местная полиция списала это на несчастный случай.
– А-а…
– Репортер была одна?
Сановные дядьки набычились, точно бабу не поделили. Власть ее зовут.
– Похоже. Агентство послало людей для расследования. Они обнаружили, что при теле не оказалось ни телефона, ни ноутбука. В номере отеля, который она сняла, их тоже не нашли.
– Не получится, – встрял, чтобы разрядить обстановку, Колобков. – Место здесь проклятое. В девятнадцатом чекисты расстреляли монархическое подполье. И пошло-поехало: до пятьдесят второго тут всех и кончали…
– Ее убили.
– И что вы предлагаете? – спросил московский чин.
– Судя по всему, хотя местные власти не согласились с этим и не стали расследовать ее смерть. В конечном счете история эта заглохла.
– Предлагаю – монумент жертвам террора.
– Вот как?