Он нажал кнопку домофона — вдалеке раздался шум, и дверь открылась. Я так крепко схватился за свой телефон, что казалось, он вот-вот сломается. Как могла Юдит — такая умная и так хорошо знавшая Греко — не заметить ловушки, не понять, что он через меня выкуривает ее из укрытия? Ответ появился так же быстро, как и вопрос. Разумеется, она понимала. И тем не менее пришла туда. Потому что других вариантов не было — это ее единственная возможность спасти меня.

Я заплакал. Слез не было, но плакало все тело. Если бы только я ей солгал. Сказал ей, что люблю. Дал ей хотя бы это. Потому что она погибнет. А я это увижу.

Ликуя, Греко повернул ко мне ухмыляющуюся рожу. Теперь я увидел, что у него в руке. Керамбитовый нож. Изогнутая рукоятка и короткое лезвие, кривое, как зуб. Таким ножом бьют, рубят или режут. Такой из раны не выпадет.

Я хотел бросить трубку, но у меня не вышло.

Греко повернулся к двери и открыл ее, держа руку с ножом за спиной — его видел только я. Она вошла. Лицо бледное, щеки от напряжения порозовели. Она обняла его, и Греко ей это позволил, не отнимая руки от спины. Теперь я видел обоих в профиль.

— Беги! — крикнул я в телефон. — Юдит, он тебя убить хочет!

Никакой реакции. Греко же выключил звук на телефоне.

— Я рад. — Голос Греко вызвал в прихожей краткое тяжелое эхо. — Чем обязан?

— Я сожалею, — сказала запыхавшаяся Юдит.

— Сожалеешь?

— О том, что ушла. Я долго об этом думала. Примешь меня обратно?

— Ой, — сказал он. — Еще до того, как ты пальто сняла?

— Примешь?

Греко покачивался на мысках ботинок.

— Я, — сказал он, — хочу вернуть Юдит Сабо.

Прерывисто дыша, она улыбнулась и приложила ладонь к груди:

— Я так рада. Потому что ты мне нужен, Джо. Теперь я это понимаю. Просто нужно было время, и я об этом сожалею. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

— Я тебя прощаю.

— Что ж… Вот я.

Раскинув руки, она шагнула к нему, но Греко попятился. Остановившись, она растерянно на него смотрела.

— Язык покажи, — тихо сказал он.

На мгновение вид у Юдит стал такой, будто он отвесил ей пощечину. Но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась:

— Но Джо…

— Язык!

Казалось, будто ей нужно собраться, будто с точки зрения моторики задача сложная. Она приоткрыла рот, а затем высунулся ее розовый язык.

Греко улыбнулся, чуть ли не с грустью глядя на ее высунутый язык:

— Ты прекрасно знаешь, что я бы принял ее обратно, Юдит. Ту, кем ты была. До того, как ты изменилась и предала меня.

Язык скрылся.

— Джо, милый…

Она схватилась было за него, но Греко снова попятился.

— Что такое? — спросила она. — Боишься меня? Твои люди обыскали меня в дверях.

— Не боюсь, но если мне и стоит кого бояться, так это тебя. Мне остается только восхищаться твоей смелостью. Ты ведь всегда защищала тех, кого любишь. Поэтому я знал, что ты придешь. Таков твой метод. До первоисточника.

— Ты о чем?

— Ну же, Юдит, ты ведь умеешь лучше притворяться.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Джо.

Но я понимал. Такая у нее мантра посредника. Докопаться до первоисточника. Когда с ней связывались по поводу заказа — по понятным причинам это почти всегда делалось через третьих лиц, — она всегда находила заказчика и ездила к нему. Всегда оставался риск, что она лишится заказа и подвергнет себя опасности, но она настаивала на том, чтобы дойти до первоисточника и договориться о цене и условиях. По ее мнению, цена выгоднее, когда нет кучи третьих лиц, которые удерут, прихватив комиссионные, а еще не возникнет недопониманий по поводу того, что входит и не входит в наши услуги. Я одобрял ее метод — идти до первоисточника, — поскольку мне хотелось знать намерения, к какому результату должен привести заказ. Моя дорога в рай выложена чужими дурными намерениями — мне надо лишь удостовериться, что не победит более великое зло.

— Может быть — может быть, мне нужна та Юдит Сабо. Мне твой язык нравится. Ты пришла на переговоры. Так вперед. Что получу за то, что сохраню жизнь этому твоему психологу?

Она замотала головой:

— Его давно нет в моей жизни, Джо. Но да, естественно, предполагается, что ты не причинишь ему вреда.

Запрокинув голову назад, Джо Греко залился цыкающим смехом — поросячьи глазки скрылись за румяными щеками.

— Ну же, Юдит, переговорщик должен лучше врать. Знаешь, чего мне хотелось бы?

Меня передернуло, когда он протянул руку и погладил ее по щеке.

— Мне хотелось бы, чтобы ты любила меня настолько, чтобы сделать то, что делаешь ради него.

Юдит смотрела на него с открытым ртом. Одна рука по-прежнему была у ее щеки. Вторая крепче сжала рукоятку ножа за спиной. Я видел, как ее глаза наполняются слезами, тело как бы оседает, она уже приподнимает руки перед собой. Примерно понимая, что сейчас произойдет. Что исход был ожидаем. И что теперь уже поздно сожалеть.

— Привет… — произнес он.

— Нет! — крикнула она.

— Нет! — крикнул я.

— …я Греко, — сказал он.

Он резко описал ножом дугу — так быстро, что лезвие как бы оставило в воздухе серебряную полосу.

Юдит смотрела на него и на нож. Лезвие чистое, но на шее у нее открылась рана. Затем пошла кровь. Она выплескивалась, и Юдит подняла руки — как будто чтобы кровь не попала на пальто, волшебное пальто. Но когда она прижала руки к шее, увеличился напор, и тонкие струйки брызнули между пальцами. Греко попятился, но не слишком быстро — кровь попала на рукав белого пиджака. У Юдит подкосились ноги, и она рухнула на колени. Взгляд уже остекленел, в мозг не поступал кислород. Руки безжизненно оторвались от шеи, струя крови уже иссякала. Секунду-другую ее тело покачивалось на коленях, затем она упала лицом вперед — лоб ударился о каменный пол.

Я кричал в телефон.

Греко опустил взгляд. Не на Юдит — на рукав пиджака, он пытался оттереть кровь. Затем он подошел к телефону, и я перестал кричать, лишь когда лицо Гая Фокса заполнило собой весь экран. Он смотрел на меня, ничего не говоря, с этакой мягкой серьезностью, словно горевал. Горевал ли он? Или играл роль сочувствующего — пародию на обладающего профессиональной серьезностью агента похоронного бюро?

— Тик-так, — сказал Греко. — Тик-так.

Затем он отключился.

Я набрал номер полиции и нажал кнопку вызова. Но разумеется, я опоздал — сигнала уже не было.

Я осел на пол.



Через какое-то время я почувствовал у себя на голове руку.

Она поглаживала меня.

Я поднял глаза на Оскара.

Он показал на стену, на написанные им слова.

Скоро фсё наладица.

Потом он меня обнял. Так неожиданно, что я не успел его оттолкнуть. Я просто закрыл глаза и обнял мальчика. Подступили слезы, но я сумел удержаться от рыданий.

Через какое-то время я отстранился.

— Был у меня сын — как ты, Оскар. Он умер. Поэтому мне грустно. Не хочу, чтобы и ты умер.

Оскар кивнул, как бы говоря, что он согласен — или что понимает. Я смотрел на него. На грязный, но красивый блейзер.

Потом, пока мы занимались кропотливой работой — связывали имеющуюся у нас одежду и кишки, — я рассказывал ему о Беньямине. Что ему нравилось (старые вещи, такие как большие книги с картинками, грампластинки со странными обложками, дедушкины игрушки, особенно шарики; купание; папины шутки), что ему не нравилось (рыба во фритюре, ложиться спать, стричься; кусачие брюки). Оскар кивал и мотал головой по мере того, как я все это перечислял. В основном кивал. Я пересказал ему одну из любимых шуток Беньямина — он засмеялся. Отчасти потому, что глупо не смеяться, когда вас всего двое, но в основном потому, что, как мне кажется, он счел шутку весьма забавной. Я рассказал ему, как сильно скучал по сыну и Марии. Как меня это злит. Мальчик слышал, лишь иногда отвечал с помощью мимики, и мне вдруг пришла мысль, что он взял на себя мою роль, став немым психологом.

Я попросил его написать что-нибудь о себе на стене, пока я затягиваю все узлы и подготавливаю веревку. Он написал ключевыми словами.

Брешиа. Дедушка фабрика блейзеры. Хороший дом, бассейн. Мужчины с пистолетами. Папа мама погибли. Убежал. Один. Собачья будка. Собачий корм. Футбол. Черная машина, мужчина в белой одежде.

Я спрашивал. Проводил линию между точками. Он кивал. Большие чистые детские глаза. Я обнял его. Маленький теплый подбородок уперся в ямку у моей шеи.

Я посмотрел на собачью голову, лежащую на полу у него за спиной. Собачьи глаза. Детские глаза. Поросячьи глаза. Тик-так, тик-так. Я закрыл глаза.

Снова открыл.

— Оскар, — сказал я, — доставай ручку, попробуем одну странную штуку провернуть.

Он достал ручку «Монтеграппа». Красивую вещь, каких уже не делают.

Часть III. Эндшпиль

После того как королева Ольсена ушла с доски и наступила решающая стадия, Мураками как будто бы дал противнику чуть-чуть передохнуть. Он мог себе это позволить, цейтнот был у Ольсена, и могло показаться, что Мураками, вместо того чтобы просто поставить точку, добить из милосердия — и здесь речь действительно шла о милосердии, — захотел воспользоваться шансом блеснуть перед публикой, в последний раз сыграв в садистскую игру с мышкой. По-прежнему улыбаясь и молча, Ольсен совсем забросил кровопролитную борьбу за короля и вместо этого переместил черного коня на противоположный конец доски, словно отказываясь иметь дело с суровой действительностью, — так генерал играет в гольф, пока страну бомбят.



— Не бойся, Оскар. Ты не упадешь.

Говорил я спокойно. Смотрел ему в глаза. Сердце у меня колотилось, наверное, так же, как у него. Кишку я обвязал вокруг его груди, закрепив беседочным узлом. Он снял верхнюю одежду — ее мы привязали в конце цепочки, — и теперь полуголое мальчишечье тело в ботинках висело над мостовой, но руками он вцепился в решетку.

— Теперь я посчитаю до трех, — с напускным спокойствием произнес я, — и на счет «три» ты разожмешь руки. Договорились?

Оскар таращился на меня паническим взглядом, но кивнул.

— Раз, два… три.

Он отпустил. Храбрый парнишка. Я уперся одной ногой в стену под окном и чувствовал, как его вес тянет кишку вниз. Она выдержала. Мы проверяли в квартире, и я знал, что нет причин, чтобы она не выдержала теперь, лишь потому, что до земли восемнадцать метров. Я два раза обмотал кишку вокруг запястья, чтобы иметь возможность притормозить, однако она начала соскальзывать. Это нормально — его ведь надо было спустить вниз, но не слишком быстро; мне придется притормозить, когда дойдет до пальто, и, если остановиться резко, кишка могла треснуть.

Оскар скользил от меня вниз — мы не спускали друг с друга глаз.

Когда пошло пальто, мне пришлось затормозить. Я увидел, что кишка вытянулась, как резинка. Я был уверен, что мои восемьдесят килограммов она бы не выдержала, но мальчик вряд ли весил больше двадцати пяти. Я задержал дыхание. Кишка покачнулась. Она выдержала. Я спускал его побыстрее, прежде чем она успеет передумать. Когда я дошел до последней вещи, блейзера мальчишки, я высунулся из окна, насколько смог, чтобы Оскар упал с как можно меньшей высоты. Держа рукав блейзера одной рукой, второй я крепко держался за решетку.

— Один, — громко крикнул я, — два, три!

Я отпустил.

Сначала Оскар приземлился на ноги — я услышал, как его ботинки ударились о брусчатку. Он упал на землю. Как мы договаривались, чуть-чуть полежал, проверяя, цел ли он. Затем встал и помахал мне.

Я втащил нашу веревку и отцепил его одежду. Сбросил ее ему, и он быстро оделся. Я видел, что он лезет в карманы блейзера, проверяя, все ли на месте: ручка, деньги, которые я ему дал, и ключ от моей квартиры. Я знал, что надежда тщетная, но она, по крайней мере, была. Надежда.

Просуществовала она недолго.

Двое мужчин в черных водительских костюмах выскочили из двери, один — крупный, практически без шеи. Они побежали за Оскаром и догнали его до того, как он достиг заграждения. Они потащили брыкающегося мальчишку к внедорожнику, припаркованному на пешеходной улице.

Я не кричал им. Просто смотрел, как уезжает машина.

Я сделал то, что мог. По крайней мере, мальчик не погибнет, задохнувшись жутким газом Греко. Может быть, Джо даже освободит Оскара. Почему бы нет? Когда королю объявлен шах и мат, остальные фигуры не трогают. Водители — по крайней мере, большинство из них — не убивают ради убийства.

Я вошел в квартиру, отцепил свою одежду от кишки и стал одеваться. Собачья голова смотрела на меня одним изуродованным глазом, одним — целым.

Верил ли я в то, что Греко пощадит Оскара?

Нет.

Я посмотрел на часы. Через двенадцать минут в квартиру пойдет газ. Я сидел на полу и ждал звонка.

Снаружи стемнело.



Греко позвонил за две минуты до того, как время истекло.

Вероятно, телефон был закреплен на штативе — на экране, судя по всему, появилась его гостиная. Камень, дерево. Большие белые поверхности. Снаружи, на просторной террасе, в вечерней темноте светилась огнями рождественская елка. У двери на веранду стояли два охранника: узкие черные водительские костюмы топорщились от мышц — и оружия. Греко сидел на белом кожаном диване, рядом с ним — болтающий ногами Оскар. Блейзер застегнут криво, на нагрудном кармане — ручка «Монтеграппа». С виду испуганный и заплаканный. На низком журнальном столике перед ними стояла шахматная доска — кажется, партия в эндшпиле. Рядом с доской лежал керамбитовый нож и пульт, который и пустит иприт.

— Привет еще раз, Лукас. Насыщенный выдался день, а? Хороший, даже если учесть, что он у тебя последний.

Греко чистил рукав пиджака тряпочкой. Пятно он так и не свел.

— Надеюсь, он скоро кончится, — сказал я.

— На самом деле я подумывал отвести нашего мальчика в спальню с ночником и включить его, но слишком уж много… возни. И нож мне нравится.

Он потянулся за керамбитовым ножом.

— Греко, ты разве не понимаешь, насколько ты нездоров?

Говорил я теперь сдавленным и хриплым голосом.

— Это ребенок. Невинный ребенок.

— Именно. Поэтому мне удивительно, что ты не покончил с собой, когда у тебя был шанс. Все это… — Он развел руками. — Все это было бы не обязательно, если бы у тебя хватило ума и смелости выброситься из окна.

— Но ты бы все равно убил мальчика.

Он широко ухмыльнулся:

— С чего бы?

— Потому что это ты. Ты должен выиграть. Если бы я покончил с собой и спас тем самым мальчика, победа была бы не только твоей. Это была бы ничья.

Греко засмеялся:

— Это бред. И ты, конечно же, прав.

Он схватил нож и повернулся к Оскару — тот закрыл глаза, словно свет слишком яркий или ему хочется отгородиться от мира. Греко положил свободную руку на голову мальчика. Протяжное «с». Затем он покашлял.

— Привет… — произнес он с тем же медленным, четким ритмом.

Я заставил себя не закрывать глаза и смотреть в экран.

Оскар дернулся, его рука метнулась к нагрудному карману, схватила ручку «Монтеграппа» и раскрутила ее плавным, отточенным движением. Греко смотрел на него с веселой улыбкой.

— …я Греко, — договорил он, выделяя каждый слог.

Оскар вытащил напоминающий шприц стержень и взял его маленькой ладонью за нижний кончик. Все заняло меньше трех секунд — как и в последние разы, когда мы тренировали движения. А теперь он замахнулся рукой. Мальчик он способный, и в конце он каждый раз попадал в глаз собаке, даже когда я поднимал ее повыше и шевелил. Попадал снова и снова — холодно, спокойно, словно робот, каковыми могут показаться загипнотизированные люди. Пока мы не дошли до двух с половиной секунд от момента, когда я произносил фразу-триггер «Привет, я Греко», до того, как он выхватывал ручку из нагрудного кармана, вытаскивал стержень и наносил удар.

Я видел, как кончик стержня протыкает глаз Греко, и ощутил, как он входит в тончайшую косточку в задней части глазницы — и в мозг. Маленькая, сжатая в кулачок ладонь Оскара казалась наростом на лице Греко. Греко таращился вторым глазом — не на Оскара, а на меня. Не знаю, что это было. Изумление? Уважение? Страх? Боль? А может, ничего — может, сокращение лицевых мышц результат того, что кончик стержня задел определенные центры мозга. Точно так же во время учебы мы заставляли мертвых лягушек дергать лапками, управляя их нервной системой.

Затем тело Греко вдруг обмякло, и он испустил протяжное шипение, последнее «с», и в целом глазу потух свет — как красная лампочка на халтурно собранном электроприборе. Потому что в конечном счете, наверное, лишь это мы собой и представляем — лягушки с проводами, проводящими импульсы, продвинутые роботы. Настолько продвинутые, что мы даже способны любить.

Я посмотрел на Оскара.

— Привет, я Лукас, — сказал я.

Он тут же вышел из транса, выпустил из рук стержень и посмотрел на меня. Рядом с ним — головой на спинке дивана — лежал Греко, торчащий из глаза стержень указывал в потолок.

— Смотри на меня, — сказал я.

Я видел мужчин за спиной Оскара. Они подняли автоматы, но стояли как замороженные. Не прозвучало ни выстрела. Потому что теперь не надо предотвращать опасность. Не надо защищать босса. И, как подсказал их же мозг, хотя они пока не могли это четко сформулировать, никто не заплатит им за убийство этого мальчишки, этого ребенка, чей труп будет их преследовать.

— Спокойно вставай и выходи, — сказал я.

Оскар скатился с дивана. Поднял с пола две половинки ручки «Монтеграппа» и засунул в карман.

Один мужчина подошел сзади к дивану и приложил два пальца к сонной артерии трупа.

Оскар направился в сторону прихожей и двери.

Мужчины вопросительно посмотрели друг на друга.

Один пожал плечами. Второй кивнул и заговорил в микрофон на лацкане пиджака:

— Отпустите мальчишку.

Пауза — он поправил наушник.

— Босс мертв. Что? В смысле, спекся, да.

Лежавший Греко таращился в небо, куда его не пустят. По его щеке скатилась одинокая красная слеза.



Почти три часа ушло у меня на то, чтобы пробить топором металлическую усиленную дверь, и к тому моменту лезвие топора было уже так искорежено, что он служил мне кувалдой.

Выйдя, я никого не встретил ни в подворотне, ни снаружи, — вероятно, им сообщили, что задание отменено. Уже едут на другую работу, к другим боссам, в другие картели.



Я шел по темным улицам, не оглядываясь через плечо. Я думал про шахматную доску, стоявшую дома на столе в гостиной: Карлсен как раз угодил в ловушку Мураками и через восемнадцать ходов сдаст партию. Я шел, не зная, что через двенадцать лет увижу знаменитую партию: этот самый Ольсен — он тоже попадет в ловушку Мураками — поставит своего черного коня на поле f2 и молча посмотрит на изумленного, растерянного Мураками.

Когда я подошел к своему дому и позвонил с улицы, раздался щелчок домофонного соединения — но голос не прозвучал.

— Это я, Лукас, — сказал я.

Гул. Я распахнул дверь. И, поднимаясь по лестнице, я думал о днях, прошедших с той поры, как не стало Беньямина и Марии. Медленно преодолевая ступеньки, я мечтал о том, чтобы они стояли в дверях и ждали меня. Остановившись на последней лестничной площадке, я вдруг почувствовал такую усталость, что заболело в груди, я чуть было не упал на колени — и посмотрел вверх. Там против света я увидел силуэт — маленькую фигурку, моего мальчика.

Он показывал на свои глаза и на меня. Я улыбался и чувствовал, как по шее и под воротничок рубашки скатываются чудесные, теплые слезы.



Держась за руки, мы с Оскаром прошли мимо руин Брешиа.

Бедный город, на самом деле один из беднейших в Италии, хоть и расположен в богатой части страны, однако снаружи это было не так уж легко увидеть. Но когда национальное государство пало, Брешиа не удалось выкарабкаться и она, придя в упадок, превратилась в одни большие трущобы.

Стоя на улице, мы смотрели через забор на фабрику, где делали блейзеры. От нее теперь остался лишь пустой выгоревший остов — судя по всему, его заняла стая бродячих псов. Чтобы отогнать их, мне пришлось выстрелить.

Мы вошли в дом — когда-то он явно был красивым. Не хвастливо-огромный, но построенный со вкусом. На выкрашенных в белое стенах даже снаружи от влажности появились коричневые пятна, окна разбиты, а через одно из них наполовину вытащили диван. Внутри слышалось эхо капель, как в гроте.

Мы обошли дом — сзади после долгой зимы на коричневой, пожухлой траве до сих пор пятнами лежал снег.

Оскар постоял на краю бассейна, где было больше снега, чем мусора. Плитка потрескалась, края бассейна побурели от грязи.

Я смотрел, как глаза Оскара наливаются слезами. Притянул его к себе. Слышал, как он отрывисто, торопливо шмыгает носом. Пока мы там стояли, сквозь смесь облаков и дыма пробилось солнце и согрело мое лицо. Приближалась весна. Я подождал, пока он перестанет шмыгать носом, потом отстранил его от себя и сказал на языке жестов — мы его учили, — что не за горами лето и мы поедем на побережье купаться.

Он кивал.

Мы вошли в дом, а я посмотрел на табличку на двери. Ольсен. Несмотря на усыновление, мы решили, что Оскар оставит свою фамилию — Ольсен. На обратном пути в Милан в машине мы ели панцеротти, прихваченные мной из «Луини»; я включил радио. Играла старая итальянская поп-песенка, и Оскар энергично барабанил по приборной панели и беззвучно пел. После песни были новости, среди прочего говорили о том, что сорокалетний Мураками вновь подтвердил титул чемпиона мира. Когда мы уже могли разглядеть силуэт Милана, Оскар повернулся ко мне. Мне пришлось сбросить скорость, чтобы уследить за всеми его жестами, за тем, что он кропотливо и сосредоточенно показывал.

— Научишь меня играть в шахматы?