— Голос у него был такой добрый… Он сказал, что наши судьбы переплетены, что меня ему никто не может заменить… ему нужно, чтобы я был рядом с ним.
Симону удалось сдержаться и не отпустить циничный комментарий. Буссе продолжал:
— Он сказал, чтобы я оставался на станции, что он пошлет машину и заберет меня. И все снова станет хорошо. Хотя я знал, что не смогу. Вернуться уже невозможно. Так что я сделал несколько шагов вперед, и если б ты не появился…
Буссе снова расплакался. Он съежился, спрятал лицо в ладонях, все тело у него дрожало. Слезы и сопли капали ему на брюки.
— Боже мой, прости меня, Симон, — бормотал он. — Прости, прости…
Симон еще до конца не пришел в себя, однако инцидент у поезда придал ему почти нечеловеческую прозорливость. Сейчас все его внимание сосредоточилось на машине, которую собирался послать Освальд. Бенни и Стен, готовые вот-вот появиться здесь. Менее всего ему хотелось вступать с ними в противостояние. Он обернулся к Буссе и положил руку ему на плечо.
— Мы еще поговорим обо всем этом, обещаю. Но прежде ты должен определиться. Тут нельзя оставаться. Ты можешь пересидеть в городе, пообщаться с психологом, отдохнуть в какой-нибудь больнице. А так тебе придется выбирать между «Виа Терра» и хутором в Смоланде.
Буссе взял себя в руки и ответил хриплым от слез голосом:
— Хутор в Смоланде. Пожалуйста, отвези меня туда.
— Хорошо, но на этот раз мы поедем на машине.
Через некоторое время Буссе начал говорить. Не о том, что произошло, а о своих мыслях и сомнениях, доводящих его до безумия. Действительно ли «Виа Терра» — единственное спасение для Земли? И разве тогда наказания и приступы ярости Освальда неоправданны? Как можно спасти планету от гибели с помощью таких идиотов, как он сам, которые все делают неправильно?
Когда они остановились, чтобы заправить машину и поесть, Симон впервые прервал его.
— Знаешь, мне кажется, нужно время, чтобы самостоятельно в этом разобраться. У нас с Софией сложилось некоторое мнение по поводу всего этого — еще до того, как мы сбежали. Ты же сбежал, потому что у тебя, строго говоря, не было выхода. Никто не имеет права влиять на твои выводы. А их ты можешь сделать только в спокойной обстановке.
На лице Буссе просияла улыбка. Взгляд на минуту остановился на прозрачном весеннем небе.
— Черт, ты совершенно прав. Нужно жить одним днем, не так ли?
— Вот именно.
* * *
Встреча с родителями прошла натянуто. Симон обменялся рукопожатием с отцом и осторожно отодвинул маму, когда объятия затянулись. Глядя ей в глаза, он чувствовал, что вовсе не простил ее, однако находиться рядом с ней стало, по крайней мере, терпимо. Он согласился попить кофе — мама уже накрыла на стол, поставив свой лучший сервиз. Буссе, не почувствовавший напряжения между Симоном и его родителями, вежливо говорил о погоде и о том, как ему понравился хутор. Симон ломал голову, следует ли рассказать родителям о том, что произошло на станции, но потом решил не делать этого. Теперь он был почти уверен, что Буссе не будет повторять подобные попытки. В его глазах загорелась искра жизни. Всего одна маленькая искорка, но Симон надеялся, что она разгорится.
Когда он поднялся, чтобы попрощаться, мать схватила его за руку.
— Мы в «Пути Божьем» больше не изгоняем демонов.
— Очень хорошо. Пожалуйста, позаботьтесь о Буссе. И не пускайте посторонних.
* * *
Вернувшись в пансионат, Симон направился прямиком в теплицу и взялся за работу. Пропустил ужин и работал до темноты. Домой он вернулся настолько усталым, что собирался просто рухнуть в кровать. Но потом все же включил компьютер, чтобы проверить почту. Сообщение было самым верхним в папке «Входящие». Едва прочтя первую строчку, Симон понял: что-то не так. Не из-за импульсивности — София часто принимала стремительные решения, — нет, из-за полного отсутствия настроения в письме. Казалось, его написал робот. София никогда не послала бы ему столь сухое сообщение.
Привет, Симон!
Я встретила одного человека. Хочу побыть на расстоянии от всех. Еду с моим новым другом в тайное место в Европе. Сообщу, когда буду знать больше. Целую, София.
«Целую»? «С новым другом»? Каждое слово в письме казалось фальшивым. И даже «Привет, Симон!», ибо София обычно пропускала стандартные фразы вежливости.
Похолодев, Симон схватил со столика мобильный телефон и набрал ее номер, но, попав на автоответчик, не смог сформулировать сообщение. Позвонил еще два раза, но ответа не было. Тогда он еще раз пересмотрел свои сообщения и нашел то, в котором она писала, когда вернется. Самолет должен приземлиться в Ландветтере сегодня. Тогда почему сообщение написано накануне вечером? Она послала его из самолета? Последнее, что София сказала по телефону, — что она очень соскучилась по всем в Швеции. Могла ли она передумать в последний момент?
Часы показывали одиннадцать, звонить было поздно, но ничего не поделаешь. После нескольких сигналов Беньямин ответил сонным голосом. Когда Симон рассказал о сообщении, в трубке надолго воцарилась тишина.
— Ты меня слушаешь, Беньямин?
— Мне никакого сообщения не приходило. Подожди-ка, я проверю… Ах черт, вот оно. — Он прочел вслух: «Хочу побыть на расстоянии от всех. Пока не готова встретиться. Еду с другом на юг. Люблю тебя, но не знаю, сможем ли мы разобраться в наших отношениях. Скоро напишу. Целую, София». Какого черта? — прорычал Беньямин, дочитав сообщение.
— Прости, что разбудил тебя такой новостью, — произнес Симон.
Беньямин не ответил.
— Кто это звонит? — раздался на заднем плане чей-то голосок.
В трубке зашуршало — это Беньямин прикрыл ее ладонью, — однако Симон все же расслышал, что он сказал.
— Ничего. Потом расскажу.
В трубке снова раздался голос Беньямина — теперь он звучал гораздо увереннее, словно его обладатель проснулся.
— Проклятие! Просто черт-те что! И кто этот друг, ты знаешь?
— Я волнуюсь не из-за друга. Мне кажется, сообщение писала не София. Я тоже получил сообщение — но оно совсем на нее не похоже.
— Но ведь отправлено с ее почты — стало быть, это она, черт подери? Не впервые у нее возникают безумные идеи…
— Беньямин. Послушай. Это не она. Я просто знаю.
— Ну и что же нам теперь делать? Как ты думаешь, что случилось?
— Кто-то взломал ее почтовый ящик. Где она находится, я не знаю. Мы должны позвонить ее родителям.
— Не делай этого! Ее мамаша с ума сойдет. Она и без того волнуется до чертиков. Ты пробовал звонить ей на мобильный?
— Несколько раз. Включается автоответчик. Что-то тут не так, я уверен. Ты можешь позвонить ее родителям? Просто поболтать? Может быть, им она что-нибудь сообщила…
— Разумеется. Позвоню тебе завтра, когда поговорю с ними.
* * *
Все утро у Симона ком стоял в горле. Он думал, что тяжелая работа заглушит тревогу, но не мог ни на чем сосредоточиться. Загрузив полную тачку земли, он натолкнулся колесом на камень, и тачка перевернулась. Пнув ногой кучу, Симон выругался.
Беньямин позвонил ближе к обеду.
— Поговорил с мамой Софии. Они тоже получили сообщение. Там сказано, что она будет отсутствовать несколько недель. Мама встревожилась, потому что София не позвонила. Они практически никогда не переписываются по электронной почте. Но она сказала, что Софии на работу только через месяц. Я не стал ничего говорить о наших плохих предчувствиях, не хотел ее волновать. Но послушай, сообщение вовсе не в духе Софии. Что нам делать?
Симон размышлял. В возникшей тишине раздались сдавленные всхлипы — только теперь до Симона дошло, что Беньямин плачет.
— Что такое? Ты расстроился?
— Чертово дерьмо! Она как склизкий угорь, который выскальзывает у тебя из пальцев… А теперь я ужасно за нее волнуюсь… Черт, как я без нее скучаю!
— Послушай, мы справимся. Но дело пахнет «Виа Террой». Мы ведь не можем обратиться в полицию с тем, что сообщение по электронной почте выглядит неестественно, правда?
— Да, но если мы ничего от нее больше не получим в ближайшее время, то придется так и поступить.
— Давай ответим на сообщение. Ты напишешь, что не веришь, будто это она. А я сделаю вид, что поверил.
— Симон, ты думаешь, кто-то ее убил?
— Нет. Физически — нет. Но Освальд на свободе, и мне все это решительно не нравится.
44
Крик начался как щекотание в нёбе. Затем вырвался из легких, излился волной из гортани и достиг такого оглушительного крещендо, что у нее заложило уши. И тут же вырвался новый крик. Звук получился острый, как осколки стекла в сердце. Даже когда она перестала кричать, внутренний монотонный крик продолжался внутри ее, отчего ей хотелось выпрыгнуть из собственного тела. Осознание того, что он здесь, что все это происходит в реальности — более ужасной, чем ее самый кошмарный сон, — дало ей такой мощный всплеск адреналина, что на мгновение душа, казалось, отделилась от тела. Зажегся слепящий свет, и пришлось зажмурить глаза. На мгновение она увидела всю сцену как бы сверху — свое тело, свернувшееся калачиком на кровати, как он уселся на стул рядом… Но почти тут же вернулась в собственный мозг, наполненный тысячами разрозненных мыслей.
Первый импульс был заорать снова. Подняться и дать ему по морде. Прокричать, что это ему так с рук не сойдет. Но она не могла заставить тело пошевелиться.
Заставила себя навести порядок в мозгу, подавила чувство паники, вновь обрела контроль над телом и послала в мышцы приказ, так что в конце концов ей удалось отвернуть голову. Она уставилась на паутину, висевшую на стене за кроватью.
— София, ты вела себя чудовищно упрямо, — раздался его голос. — Надеюсь, что тебе есть что сказать в свое оправдание.
Она молчала, не открывая глаз.
— Ты должна отвечать, когда я к тебе обращаюсь. Пожалуй, пора напомнить тебе правила этого места.
Внезапно она поняла, где находится. Запах плесени и сквозняк — знакомые ощущения от подвала на усадьбе. София почувствовала, как заскрипела кровать, когда он уселся рядом с ней. Его бедро коснулось ее тела. Холодные пальцы сомкнулись на ее запястье. Теперь он был так близко… От запаха его одеколона ее чуть не вырвало.
Он взял ее лицо двумя ладонями и повернул голову к себе. Она крепче сжала веки, как непослушный ребенок, не желающий покоряться.
— Посмотри на меня!
Она зажмурилась еще крепче. По телу пробежала дрожь. Сердце оглушительно стучало о ребра. Она должна вернуть контроль над собой, однако нервная система, казалось, работала на непонятно как отстроенном автопилоте.
— Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня, София, поскольку то, что я сейчас скажу, для тебя жизненно важно, вне зависимости от того, веришь ты в это или нет. Ты полностью в моей власти. Вероятно, ты думаешь, что кто-то тебя хватится, но это не так. Маттиас путешествует по Европе с девушкой, похожей на тебя как две капли воды. Используя твой электронный адрес, он будет иногда посылать твоим близким и друзьям небольшие сообщения. Со снимками Эйфелевой башни и все такое. Ни одна живая душа во всем мире не будет тебя искать. Если ты хочешь выйти отсюда, тебе придется смириться. Нам есть о чем поговорить — тебе и мне.
София открыла глаза, но смотрела в потолок. Не желала впускать его в поле своего зрения, признаваться самой себе, что он реален.
Его ладонь скользнула по ее руке, остановилась на плече, скользнула под джемпер и сжала ее грудь. Боль была невыносимая. София открыла рот, но не закричала. Он медленно отпустил ее грудь, и та запульсировала от боли. Затем его руки, словно когти, добрались до ее горла. Внезапно воздух кончился. София вцепилась руками в изголовье кровати, пытаясь вырваться, отдалиться от него, но он подался вперед и сдавил еще сильнее. Из ее горла вырвался хрип. В этот миг ее мучитель ослабил хватку, так что она смогла сделать вдох. Но не более того. Она подумала, что сейчас потеряет сознание. Попыталась вывернуться, но ее тело было сдавлено, как в тисках. На глазах выступили слезы. Воздух в легких кончался. Ее ослепила вспышка света, но в ту же секунду он дал ей снова сделать вдох.
— Сначала ты расскажешь, как мы с тобой познакомились. Как ты возбудилась, когда я прикоснулся к тебе. Обо всех твоих эротических фантазиях по поводу меня. Какая мокренькая ты стала, когда я прижался к твоей спине вставшим членом тогда, в офисе… Помнишь? Не думай, что я не знаю. Маттиас рассказал. Ты только об этом и думаешь — о сексе, так?
— Извращенец чертов!
Она хотела плюнуть ему в лицо, но его рука снова сдавила ей горло. В слабом освещении его глаза казались черными, как угольные шахты.
— Тебе придется подчиниться, София. Целиком и полностью. Эту искорку непослушания в твоих глазах мне придется загасить старым добрым способом — кожаным ремнем. Как и со всеми другими женщинами, которых я хотел. А потом мы, возможно, обсудим условия твоего пребывания здесь. Поскольку ты вскоре поймешь, что именно здесь твой дом. Возможно, мы даже снова будем работать вместе. Разве не здорово? Хотя тебе придется постепенно подниматься в иерархии… Начать с самой грязной работы, а потом молить меня, чтобы я принял тебя назад. И не вздумай кричать, когда вернется персонал. Сюда никто не посмеет зайти.
— Так задуши меня, — прошипела София. — Покончим с этим.
В ответ он рассмеялся и убрал руку, сжимавшую ее горло.
— Милая моя, ты всегда и во всем торопишься. Это станет для тебя запоминающимся уроком, вот увидишь.
— Тебе это так не пройдет, я тебя убью… — Голос прервался, в легких захрипело.
— Попробуй, — усмехнулся он. — Это было бы даже забавно.
Кровать заскрипела, когда он поднялся. Шаги эхом отдавались под низким потолком. Долгое время царила тишина, потом вновь раздался его голос:
— Теперь у тебя есть над чем подумать. Там, на столике, еда.
Он снова погасил свет. Последнее, что она слышала, — ключ, повернувшийся в замке.
Ее охватил мощнейший приступ кашля. Она вдохнула, заполнив легкие воздухом. Постаралась восстановить дыхание. Сердце колотилось о грудную клетку, в ушах стучало. Долго-долго София лежала неподвижно на спине. Потом оглядела маленькую каморку. Провела рукой по постели — простыня новая, только что с фабрики, покрывало застиранное, в катышках. Ей показалось странным, что она не парализована страхом. Однако ее мозг напряженно искал выхода.
Несмотря на всю безнадежность ситуации, София вдруг ощутила некоторое облегчение. Он не собирается убивать ее сразу. У нее есть немного времени. И если удастся по максимуму задействовать временно прояснившийся мозг, она сможет придумать, как выбраться отсюда.
София села, отметив, что она босиком, и спустила ноги на бетонный пол. Ноги послушались, когда она попыталась встать. Еще раз оглядела комнату. Раньше здесь размещался изолятор для больных в секте. Двухэтажные кровати стояли так плотно, что заслоняли лампы в потолке. В воздухе висел отвратительный запах потных ног и гнилых растений. Но сейчас в комнате не осталось почти ничего: только кровать, шкаф и маленький столик, на котором лежал завернутый в полиэтилен бутерброд.
Подойдя к шкафу, София открыла дверцы. Несколько вешалок с платьями. Платья маленькие, ее размер. Ящик с нижним бельем — шелковым, кружевным. Пара туфель-лодочек.
Ванная в конце комнаты оказалась чистой, только что вымытой. Два полотенца, мыло, шампунь и зубная щетка. Позади ванной располагалась небольшая кладовка с принадлежностями для уборки и садовым инвентарем. А дальше — стоп. Массивная дверь, ведущая наружу, оказалась заперта.
Откуда-то пахло кислятиной. София понюхала у себя в подмышках, и ее чуть не вытошнило от запаха пота. Зайдя в ванную, она отметила, что на двери нет замка, но все же решила рискнуть. Скинула футболку, трусики и бросила в кучу на пол. Включила душ; ждала, подрагивая от холода, пока нагреется вода. Потом включила самую горячую, какую только могла вытерпеть, и опустилась на пол в душевой кабине, однако внутри ее оставался холод, несмотря на горячие струи. Потом завернулась в полотенце, вернулась в комнату, жадно проглотила бутерброд и выпила бутылку минеральной воды.
«Я должна все это пережить».
В окно подвала заглянул лучик света заходящего солнца. София села на кровать, стараясь прогнать ощущение паники, охватывающее ее по мере того, как в комнате темнело. Подошла к двери, включила освещение.
Со двора доносились голоса персонала. Ей хотелось выглянуть наружу, но окно находилось слишком высоко. Несколько раз она крикнула «помогите», однако закашлялась и замолчала.
Снаружи все стихло. София не знала, сколько сейчас времени. Наручные часы она сняла, когда лежала в ванне у Маттиаса… Маттиас. Как я могла быть такой дурой? От стыда ей стало так больно, что она застонала. И даже не потому, что ее оказалось так просто соблазнить, — ужас в том, что у нее не возникло ни малейших подозрений. Неужели такое можно не заметить? Тем не менее она не заметила. А это может означать только одно: она безнадежная дура, полный ноль. Подумав о сообщениях, которые он рассылает от ее имени, София почувствовала себя такой беспомощной, что обхватила себя руками и заскулила, покачиваясь взад и вперед.
В память потоком хлынули сцены из свободной жизни. При одном воспоминании о Беньямине ей показалось, что в сердце всадили нож. Хотя она помнила каждую деталь его лица — мелкие морщинки вокруг глаз, всегда приоткрытый рот, скопления веснушек, — ей все же не удавалось собрать все это воедино. Она не могла представить себе его лицо.
Долгое время София лежала без сна: с одной стороны, изможденная, с другой — напряженная и перепуганная. Все внутри ее разрывалось на части. Стены комнаты словно сдвинулись. Кровь стучала в ушах. В углах маленького подвального грота притаилось одиночество. Оно нашептывало, насмехалось. София знала, что не выдержит здесь целую ночь. Она пыталась представить себе, как все закончится.
«Он убьет меня. Здесь я и умру».
45
Пришло новое сообщение от Софии, в котором она писала, что находится в Париже. К письму прилагалась фотография Эйфелевой башни с отдаленной фигурой, лица у которой видно не было. Это могла быть София — или же нет.
«Кто станет прыгать в самолет, чтобы лететь в Париж, только что отсидев десять часов во время трансатлантического рейса? — подумал Симон. — Они меня что, совсем за дурака считают? Словно София тут же побежала бы к Эйфелевой башне, едва приехав в Париж. А потом дала бы сфотографировать себя так, чтобы не было видно лица, словно селфи вдруг отменили…»
Все это явно делает кто-то, совсем не знающий Софию. От этого осознания Симону стало совсем плохо. Так плохо ему еще не было с тех пор, как он покинул «Виа Терра».
Настал вечер. Симон только что поужинал и сидел теперь в своем кресле. Весь день он избегал даже смотреть в сторону компьютера, желая дать себе время подумать. Однако думать было особенно нечего. В животе холодом разливалось неприятное чувство. София в когтях у Освальда. Это единственное объяснение, но оно казалось таким неприятным, что Симон изо всех сил старался найти другие причины, которых на самом деле не существовало.
Зазвонил телефон, и на дисплее появилось имя Беньямина.
— Я тоже это получил, — сказал Симон.
— Что же нам делать? Ведь это не она, правда?
— Та, вторая девушка, сегодня у тебя?
— Нет, а что? Черт, ты же понимаешь, Симон, она была нужна мне, просто чтобы провести время. Ну, как бы отомстить Софии…
— Бесчестно по отношению к девушке и совершенно безответственно в целом. Очень в твоем духе.
— Да брось! Скажи лучше, что будем делать?
— Мне кажется, тебе надо пойти в полицию.
— Так-так… А что я им скажу?
— Расскажи про сообщения и вообще выложи всё, как есть — что, по твоему мнению, их отправляла не София.
— Пожалуй. Но мы не будем пока тревожить ее родителей, как ты считаешь?
— Ну, если ты не хочешь, то пока не надо.
— Как ты думаешь, Симон, за всем этим стоит Освальд? Думаешь, он в состоянии ей что-нибудь сделать?
— Он способен на все, — проговорил Симон, но, услышав, как Беньямин стал ловить ртом воздух, добавил: — Не волнуйся, опасности нет.
«Послезавтра, — подумал он, закончив разговор. — Послезавтра я встречусь с Якобом. Может быть, он что-то видел или слышал. До того волноваться рано».
В мобильном звякнуло. Это оказалась эсэмэска от Анны.
«Спасибо, Симон!» — и десяток сердечек, палец вверх, смайлики.
46
Когда люди вернулись в усадьбу после расчистки озера, Освальд созвал всех на собрание в столовую. Они стояли, дрожа от холода, во дворе, усталые и голодные, но дело, судя по всему, не могло ждать. Якоб просочился в столовую и уселся на последней скамье. В голове у него бродили тревожные мысли. Кто кричал? Что такое доставили под покровом тайны? Вероятно, Освальд сейчас все объяснит. Остается лишь надеяться, что он опять не выйдет из себя. Якобу удалось привести в порядок хлев, но запаса прочности для новых катастроф у него уже не оставалось.
Выступление Освальда началось не очень хорошо. Он вцепился в кафедру и долго стоял молча — обычно это означало, что он собирается с силами, сдерживая приступ ярости. В зале повисла тишина, лишь иногда кто-нибудь негромко кашлял. Когда Освальд начал говорить, его голос вибрировал от раздражения.
— На самом деле просто непростительно, что вы устроили такое, пока меня не было. Сегодня я размышлял над тем, не уволить ли мне всех вас, не отправить ли на материк, а себе подыскать новых сотрудников. Серьезно. У меня просто не хватает слов.
Сотрудники заерзали на стульях. В зале царила атмосфера стыда и подавленности. Якоб мысленно усмехнулся — пока еще никому не позволили покинуть «Виа Терра» по собственной воле, однако большинство сотрудников пугались, когда Освальд начинал этим угрожать. С другой стороны, Якоб ломал голову, сколько из них втайне надеется, что так и будет, — что одним махом положит конец их страданиям.
— Сегодня, пока вас не было, к нам приезжал инспектор, — продолжал Освальд. — Мне показалось, что из подвала доносится странный запах, — и действительно, там образовалась плесень. По осени вы допустили, чтобы туда попала дождевая вода, — и никто пальцем о палец не ударил. Так что теперь там пышным цветом расцвела плесень. Приятно, не правда ли?
Перед глазами Якоба встала картина — все сотрудники оттирают плесень со стен и пола. Теперь он начал думать, что предмет под покрывалом — какая-то машина для борьбы с плесенью.
— Сейчас уже поздно предпринимать что-то по этому поводу, — продолжал Освальд. — К тому же я вам не доверяю. Приедет специальная фирма и обо всем позаботится. До этого спускаться в подвал запрещается. Никто не смеет туда заходить. И даже находиться поблизости. Уяснили?
Якоб почувствовал, как внутренне расслабился. Убираться в подвале не придется. Стало быть, будет время позаботиться о животных. И время поспать. Вероятно, всего несколько ночей — до новой катастрофы, но все же… Ночной сон ценился в «Виа Терра» на вес золота.
Освальд покачал головой, в отчаянии пожал плечами.
— И знаете, что самое ужасное? То, как вы на меня смотрите. Как гребаные зомби.
Он повернулся к доске, висевшей позади кафедры, взял мел и нарисовал смайлик — но без улыбки. Круг с глазами и прямой чертой вместо рта.
— Вот так вы выглядите. Как долбаные овощи. Так что сегодня добавим в словарь «Виа Терра» еще одно выражение. «Смотреть овощем». И — да, реакция на мои слова вот с таким лицом будет считаться нарушением. А вода у Дьяволовой скалы чертовски холодная.
Якоб изо всех сил пытался придать живости мышцам лица, но все выходило не так — теперь он просто улыбался, а это наверняка тоже плохо подходило. Вместо этого он попробовал зажечь огонь в глазах, однако был уверен, что выглядит полным идиотом. К счастью, в его сторону Освальд даже не взглянул. Он только вздохнул и покачал головой.
— Сегодня пропускаем ужин. Мысль о том, что вы будете сидеть в столовой и жрать, для меня невыносима. Я вообще едва терплю ваше присутствие в моем поместье.
Стало быть, их отправят спать голодными, как непослушных детей.
Однако Якоб успел сходить в кухню и сделать себе еще один бутерброд — на всякий случай. А молока он всегда может надоить у коров.
Он остался сидеть, пока остальные сотрудники разбредались прочь. Обычно, когда Освальд сердился на них, они оставались в зале, но после побега Буссе никто не взял на себя командование. К тому же все устали и продрогли, ни у кого не нашлось сил собрать группу.
Якоб вышел из столовой последним. Медленно двинулся через двор, вдыхая холодный воздух. И остро почувствовал, что пора сваливать. «Послезавтра встречусь с Симоном, — подумал он. — Вместе разработаем план. Выбравшись отсюда, я пойду прямиком в общество защиты животных. Заставлю их спасти моих подопечных».
Он принялся фантазировать о том, каково это — быть свободным. Позвонить родителям и сказать, что ад закончился, что он больше не член секты и может общаться с родными не только с помощью кратких зашифрованных сообщений…
Когда Якоб завернул за угол усадьбы, то заметил, что в подвале горит свет.
И тут он осознал нечто такое, от чего по всему его телу забегали мурашки.
47
Солнечный лучик, пробравшийся через окно, скользнул по лицу и разбудил ее. Сперва она ощутила удовольствие от его тепла — но это был всего лишь одинокий луч, ненадолго пробившийся в ее темницу, чтобы тут же снова исчезнуть.
Внутри ее поднялось чувство глубочайшего отвращения. Вчерашний день снова всплыл в памяти, словно сложившись из отдельных кусочков. Мимолетное приятное чувство лопнуло, как мыльный пузырь.
София зажмурилась, пытаясь отогнать реальность. Внушила себе, что просто заснула в самолете и ей приснился кошмарный сон. Скоро она приземлится в аэропорту Ландветтер. Скажет Маттиасу, что передумала, и сядет на поезд, идущий в Лунд. Просто немыслимо, чтобы она снова оказалась в «Виа Терра». В Швеции люди не похищают своих врагов. Но Освальд — не человек…
Солнечный луч добрался до пола, где в его свете заплясала пыль. Снаружи было тихо, только где-то блеяла овца. София подумала о Беньямине. Тоска по нему пронеслась по телу как электрический разряд. Каждый раз, когда она прогоняла мысль о нем, та возвращалась — так бывает трудно удержаться и не ковырять корку на ране. Неужели она никогда больше его не увидит? Тоска засела в животе, как кусок льда, который таял, распространяя по всему телу яд. София стала смотреть прямо перед собой, стараясь глубоко дышать. Ей удалось собраться с силами настолько, что она смогла сесть на постели.
Возьми себя в руки, София! Приди в себя, черт подери!
«Сегодня я сбегу, — подумала она. — Однажды я уже это проделала, смогу и еще раз». Ей показалось странным, что она смогла заснуть в ту ночь, но это, должно быть, из-за снотворного. Вчера тело совсем не повиновалось ей, сегодня же она ощущала в себе силы. Встав с кровати, уже крепче стояла на ногах, хотя голова слегка кружилась.
На столике у двери стоял поднос. Стало быть, приходил Освальд. Холодная яичница и унылый тост, на котором масло растаяло и снова застыло. Откусив, София некоторое время боролась с тошнотой, однако ей требовалась энергия, чтобы совершить побег.
Сходив в туалет, помывшись и почистив зубы, она решила надеть платье. Либо так, либо придется бежать по лесу, завернувшись в полотенце. София открыла гардероб и оглядела короткие, облегающие платья. Выбрала одно, немного закрывавшее колени. Ткань была очень тоненькая, но тут уж ничего не поделаешь. София надела туфли.
Из подвала можно выбраться двумя путями. Один лежит через дверь, которая сейчас заперта, второй — через окно. Оно располагалось так высоко, что нужно было на что-то встать, чтобы дотянуться до него, однако ей показалось, что она могла бы в него протиснуться. София сходила в кладовку и принесла лестницу, которую заметила, когда заглядывала туда, подтащила ее к стене и раскрыла. Дрожа от нетерпения, влезла на нее. Теперь в окно можно было разглядеть весь двор. Должно быть, сейчас раннее утро, солнце еще только встает… Здесь было не так красиво, как она помнила, — вода в пруду превратилась в коричневое месиво, газон не подстрижен. Клумба под окном подвала представляла собой мешанину из сорняков и цветов, над которыми кружились пчелы. Но при виде пейзажа за окном сердце у нее в груди подпрыгнуло. Стало быть, свобода совсем рядом. Надо только распахнуть окно…
София сняла крючок, но окно открылось лишь на небольшую щелку, дальше что-то мешало. В нос ударил запах весенней влажной земли. София толкнула окно, но оно не поддавалось.
— Оно заперто снаружи, — раздался позади его голос, от которого она вздрогнула и чуть не рухнула с лестницы.
Не успела толком обернуться, как он подскочил к ней и схватил за волосы. Дернул — и София беспомощно упала спиной назад, но тут он подхватил ее под мышки. Лестница с грохотом упала. Он повалил Софию на пол, так что она ударилась головой об пол. Удар оказался таким сильным, что в глазах почернело. Когда она смогла снова открыть их, он стоял над ней. В окно падали лучи солнца, окружая фигуру Освальда золотистым свечением. Во лбу у нее стучало, в ушах шумело. На мгновение ей показалось, что она потеряет сознание, но тут он наклонился, схватил ее и заставил встать на ноги. Глаза его пылали гневом, зрачки сузились от злости.
Пощечина прилетела так внезапно и была такой мощной, что у Софии зазвенело в ушах. Он оттолкнул ее, так что она упала назад и приземлилась на постель. Мозг отказывался воспринимать происходящее; она пыталась подняться, пыталась обороняться, когда Освальд навалился сверху всем телом. Но он был сильнее, гораздо сильнее ее и держал ее руки над головой. Она дрыгала ногами, пытаясь ударить его, но промахнулась, плюнула в него, но Освальд отвернулся и теперь смотрел на нее с издевкой.
Не говоря ни слова, он коротко хлестнул ее по щеке, шумно дыша через нос. Ей стало очевидно, что ее сопротивление возбуждает его. Она буквально чувствовала, что чем больше упирается, тем больше заводится Освальд. Он перевернул ее на живот и навалился сверху, а руки привязал к изголовью кровати и затянул до боли в запястьях. София оказалась прижата весом его тела, дышать было невозможно. Она вскрикнула. Поняла, что нужно кричать по-настоящему, и испустила дикий вопль, но тут он вдавил ее голову в подушку, так что она стала задыхаться. Затем схватил Софию за волосы и потянул, снова приподнимая ее лицо от подушки.
— Прекрати! — закричала она.
— Ты можешь кричать сколько хочешь — сюда никто не придет.
Освальд рванул на ней платье. Ткань затрещала и порвалась. София продолжала пинать его, но он встал перед ней на колени, потянул ее вверх и раздвинул ей ноги. Теперь она не могла пошевелиться, зажатая как тисками и стыдясь своего обнаженного тела. Потом последовала резкая боль, когда Освальд ударил ее ладонью по ягодицам. Он бил жестоко и безудержно. Ярость, с которой он орудовал, ей раньше не была знакома. Накопившаяся ненависть, которую он проецировал на ее тело быстрыми сильными ударами. Но хуже всего — страшнее боли — было его молчание. Ни слова, ни звука. Только тяжелое шипящее дыхание.
Насладившись поркой, Освальд толкнул ее вперед, так что она ударилась головой об изголовье кровати. Некоторое время стоял неподвижно, и София подумала, что он, возможно, закончил с ней. Потом услышала, как он расстегнул молнию на брюках. Хотела умолять его не делать этого, но поняла — не поможет. Обхватив ее рукой под животом, Освальд приподнял ее таз. Она вся сжалась, не пуская его в себя. Боль последовала так резко, что София закричала в голос. Во влагалище жгло как огнем. София судорожно вцепилась в простыню. В голове мелькнула мысль, что он все там ей разорвет. Освальд продолжал совершать толчки, все сильнее и жестче, тяжело дыша. С таким же успехом она могла бы быть куклой. Или вообще трупом. Ее крик перешел в долгий вой. Боль стояла стеной, раздирая тело. Это продолжалось долго. Десять минут или полчаса — этого София не могла сказать. Ее силы иссякли, она повисла, как тряпичная кукла, ожидая, когда же он закончит. Одна мысль возвращалась снова и снова, заглушая боль.
Я не хочу умереть так.
Кончая, Освальд схватил ее за талию и прижал к постели. Навалился на нее, как каменная глыба. София не могла дышать, начала судорожно дергаться — ей показалось, что она задохнется, — и тут он скатился с нее. Раздался звук застегиваемой молнии. Он даже не разделся, просто расстегнул ширинку.
Позднее в ее сознании засядет странная мысль. Он не разделся, потому что речь шла не о сексе — это был лишь способ унизить ее самым ужасным образом. Эрекция у него наступила от ее страха. Она поймет, что он, с его черным, как уголь, сердцем не в состоянии получать удовольствие от секса, его просто возбуждает насилие. В ее сознании все разом встанет на свои места, станет ясно, почему он раз за разом мучил ее в офисе, никогда не доходя до конца, почему отмахивался от девушек, осаждавших его. Единственное, что ему хочется делать, — это мучить и унижать. Но это осознание пришло позже. В тот момент, когда он кончил, в голове у нее оставалась одна мысль — что она не хочет умирать.
Освальд отвязал ее руки и перевернул на спину. Посмотрел на нее сверху вниз и ухмыльнулся. Кровать заскрипела, когда он поднялся. София лежала неподвижно, не издавая ни звука. Все ее тело пульсировало от стыда. Она подумала, что возврата нет. Все поломано, и уже никогда не будет как прежде.
— На этот раз всё, однако история наших отношений не закончилась. Она, понимаешь ли, только началась, — сказал он.
— Мерзкий псих, — выдавила София и приготовилась получить пощечину, но Освальд лишь рассмеялся и развел руками, словно все это было забавной игрой.
— Если честно, тебе ничуть не поможет, если ты будешь так ко мне обращаться. Прими мой совет: это только продлит твои страдания.
По полу прозвучали его шаги. София отвернулась, не желая показывать, что глаза у нее полны слез. Но он не обернулся. В замке повернулся ключ, повисла тишина. София скрючилась в позе зародыша и разрыдалась. Ее плач звучал жутко и надрывно, из носа текли сопли и смешивались со слезами в отвратительную массу. София рыдала, пока ей не стало больно дышать. Перекатилась на бок, со стоном села, потому что во влагалище по-прежнему жгло. Пульсирующие волны боли. Ноги чуть не подкосились, когда она встала; внизу живота снова резануло. София похромала в ванную, взглянула на себя в зеркало. На лбу у нее красовался страшный синяк. Когда она села на унитаз, из нее вытекла сперма вперемешку с кровью. В животе все перевернулось. Она встала на колени, обняв унитаз, в надежде, что ее вырвет, но исторгла из себя только слизь. Посидела так, приложив лоб к холодному сиденью.
В голове теснились странные мысли. Вся ее жизнь пошла наперекосяк. Все должно было быть совсем не так. Работая в офисе с Освальдом, София и представить себе не могла, что будет так отбиваться, если он начнет ее домогаться, царапаться, как дикая кошка. Даже носила тогда с собой маленький складной ножик в кармане юбки — смешное оружие защиты на случай, если ситуация совсем выйдет из-под контроля. Но он оказался таким сильным и агрессивным, чуть не довел ее до полного безумия. Победа далась ему легко — эта мысль больно травмировала Софию.
Она легла на холодный пол в туалете и снова разрыдалась. Потом добралась до кровати и натянула на голову одеяло. Заснула почти мгновенно, хотя давно наступило утро.
Когда она проснулась, снова опустилась тьма. Снаружи небо стало черно-синим, между рваных пролетающих мимо облаков проглядывала луна. София стала кататься по кровати, крича в полный голос. Но ничего не произошло. Никто не пришел.
Она снова заснула. Должно быть, проспала всю ночь — когда проснулась, в комнате снова было светло. Сколько же может проспать человек? Тут она поняла, что на душе у нее пусто — никаких чувств. В ней осталась только какая-то неопределенная тяжесть. «Я должна взять себя в руки», — сказала она себе. Но зацепиться было не за что. Синяк на лбу болел, между ног жгло, ягодицы горели.
«Что мне делать? Боже, помоги мне, умоляю!»
София скосила глаза на столик в углу, но еды там не было. Стало быть, теперь она обречена еще и голодать. Ей хотелось пить, но на то, чтобы подняться и дойти до ванной, не хватало сил. Повернув голову к окну, она почувствовала, как глаза снова начали слипаться, и задремала.
Некоторое время спустя София осознала, что Освальд снова пришел. Она не слышала, как он вошел, но теперь Освальд сидел на кровати. София притворилась спящей, продолжая дышать медленно и ритмично. Волосы на затылке встали дыбом в ожидании его прикосновения, которое, она знала, неизбежно. Его холодные пальцы скользнули по ее спине, лаская ее почти с нежностью. Это было так дико и неуместно, что София покрылась холодным потом и вся затряслась. Его холодные губы коснулись ее щеки, и она подумала, что ей от этого еще хуже. Ибо он совершенно непредсказуем.
— Я знаю, что ты не спишь, — проговорил он. — Но я сейчас уйду. Только оставлю тебе кое-что почитать.
Она выждала, пока в замке не повернулся ключ. Только тогда медленно обернулась.
На столике у двери лежала книга.
48
Книга в кожаном переплете по виду напоминала дневник. София открыла ее. Текст на первой странице был написан изысканными, витиеватыми буквами: «Семейная хроника, записанная Сигрид Кристиной Августой фон Бэренстен». То, что она держит в руках эту книгу, было столь невероятно, что София забыла на некоторое время о своей безнадежной ситуации. Работая в «Виа Терра», она больше года охотилась за этой хроникой. Даже после побега мечтала о том, чтобы добраться до нее. И вот книга лежит у нее на коленях и выглядит вполне буднично… Но вот вопрос: зачем Освальд дал ей эту книгу? Почему он хотел, чтобы она прочла ее?
На столике снова появилась еда, и не какая попало — полная тарелка цыпленка, нарезанного тонкими ломтиками, сыры и виноград. Бутылка минеральной воды и бутылка вина. Рядом с тарелкой стояла ваза с красной розой. Какого черта он еще придумал? Хочет загладить таким образом свой отвратительный поступок? В животе все опустилось. Лучше уж когда он все время злится и строит ей козни — это проще понять, чем все эти его внезапные закидоны. Однако, взяв записку, лежащую рядом с вазой, София почувствовала, что нутро у него безнадежно гнилое.
Там было написано: «Спасибо за приятный вечер».
София швырнула вазу о стену, так что та рассыпалась на тысячу осколков. Роза упала на пол, лепестки осыпались. София плюхнулась на стул, подтянула к себе ноги и обхватила их руками. И принялась укачивать сама себя, усилием воли сдерживая слезы. Ей удалось сдержать волну отчаяния. Потом она решила поесть, несмотря ни на что. Выпила всю воду, а вино оставила. Потом пошла в кладовку, отыскала щетку с совком и собрала осколки. Затем, взяв семейную хронику, села на кровать и принялась читать.
Семейная хроника,
записанная
Сигрид Кристиной Августой фон Бэренстен.
Перед вами краткая запись моей ничтожной жизни.
Об усадьбе на Туманном острове ходят слухи и рассказываются небылицы. Наверное, пора уже людям узнать, что же произошло там на самом деле. Я почему-то застряла в той ночи, когда сгорела усадьба. В моих ночных снах и воспоминаниях мне являются картины пожара. Жар, запах дыма, крики животных, языки пламени, лижущие небо, и клубящийся дым, распространившийся по всему острову. Но я пока не могу заставить себя написать об этом.
Но ведь это задумано как хроника. Так что я начну с самого начала. Как мы вообще попали на этот забытый богом остров…
Меня зовут Сигрид Кристина Августа фон Бэренстен, я дочь Артура и Амелии фон Бэренстен. Составляя эту хронику, я надеюсь, что из нее станет понятно, почему род фон Бэренстенов преследовали несчастья.
Отец был зажиточным дельцом из Гётеборга. Он был огромен, как медведь, с черными, словно вороново крыло, волосами, ястребиным носом и мощной нижней челюстью. Его взгляд мог пробуравить любого. Порой от одного его взгляда становилось больно. Мать была тонкая бледная блондинка. Она напоминала эльву, когда он возвышался рядом с ней.
Я родилась 8 марта 1920 года, всего за два месяца до того, как мой отец начал строить усадьбу на Западном Туманном острове. Почему он захотел здесь жить? Этого никто не мог понять. Природа тут суровая, неприветливая. Деревни как таковой в те времена не существовало. Да к тому же туман, подкрадывавшийся с моря и укрывавший остров, словно плотное одеяло, на всю зимнюю половину года…
Однако усадьба наша должна была располагаться именно здесь — тот день, когда мы ступили на остров, запечатлен на фотографии, которую я приклеила здесь. Отец с лопатой в руке, мать со мной на коленях, и мой брат Оскар, стоящий рядом; когда была снята эта фотография, ему исполнилось шесть лет. В тот самый день еще не построенная усадьба получила свое название: поместье Виндсэтра, или просто «Усадьба».
Каждый раз, глядя на этот снимок, я проклинаю судьбу, приведшую нас сюда.
* * *
О первых годах у меня сохранились весьма смутные воспоминания. Первое из них — это крик. Крик матери с чердака.
— Почему мама кричит по ночам? — спросила я свою няньку Эмму.
— Наверное, ей снятся кошмарные сны — как и тебе иногда.
— Но крик доносится с чердака.
— Нет, тебе кажется. На чердак никому нельзя заходить, ты ведь знаешь. Твой отец хранит там важные бумаги, к которым никто не должен прикасаться.
— Но крик доносится с чердака!
Любопытство росло во мне, придавая мне мужества.
В ту ночь бушевала гроза. Вспышки молнии и удары грома сменяли друг друга. Я очень боялась и хотела в туалет, но тут между вспышкой молнии и ударом грома послышался крик. Ступеньки чердачной лестницы были холодными под моими босыми ногами. Держась за перила, я подтягивалась вверх, шаг за шагом, — и тихо охнула, увидев, что дверь на чердак приоткрыта. Потом до меня снова донесся крик — но на этот раз приглушенный, больше похожий на стон.
На чердаке на скамье лежало что-то белое.
«Это свинья», — подумала я. Раньше я видела, как режут свинью. Так она и выглядела — вытянутая, привязанная за ноги. «Стало быть, это свинья кричала по ночам», — решила я. И в этот момент отец обернулся и заметил меня. У него были злые, безумные глаза. В мгновение он схватил меня и понес вниз по лестнице. Мне показалось, что он потный и какой-то странный, но порадовалась, что отец держит меня на руках — он так нечасто это делал… Он резко положил меня в постель в моей комнате.
Это был единственный раз, когда отец накрыл меня одеялом и подоткнул его. Когда я попыталась что-то сказать, отец закрыл мне рот ладонью.
— Тебе приснилось, — прошептал он. — Это был просто сон.
Когда он пошел к двери, я заметила, что он голый. Потом услышала, как ключ повернулся в замке.
* * *
— На чердаке кричит свинья, — сказала я Оскару за ужином.
Только это — и тут же отец накинулся на меня. Все произошло очень быстро. Я не успела ни еду проглотить, ни о чем-то подумать. Пощечина оказалась очень сильной — я отлетела назад, перевернулась вместе со стулом и с грохотом приземлилась на пол.
Я расплакалась, и Оскар начал всхлипывать, но никто ничего не сделал.
— Встань из-за стола, — раздался голос отца. — Мне надоели твои выдумки и враки. Немедленно отправляйся в свою комнату.
Я ожидала, что мать подойдет и поднимет меня, но ничего не произошло.
Я взялась за край стола и поднялась; заметила, что на подбородке и на груди у меня еда, и снова заплакала. Плач сменился тихим воем.
Мать сидела и смотрела в тарелку; ее рука, державшая вилку, дрожала. Но она так ничего и не произнесла.
Оскар молчал. Отец весь трясся от злости. Я медленно вышла из столовой, волоча ноги — но не специально.
Больше я никогда не упоминала о свинье. Когда она кричала по ночам, я затыкала уши, а если это не помогало, начинала петь в темноте. Теперь дверь в мою комнату всегда запирали по вечерам. Отец сказал, что я брожу во сне, что это опасно. Мать согласилась с ним.
Я видела синяки у нее на руках. Красные следы на шее. Как она иногда шла, едва переставляя ноги. Казалось, раньше все это оставалось невидимым.
Но я ничего не говорила.
«Мать больна, — думала я. — Поэтому она так выглядит».
Начав бить меня, отец продолжил это дело. Достаточно было выражения лица, одного неловкого жеста, и он накидывался на меня и Оскара. Но мне доставалось больше. Оставалось только не попадаться ему на глаза. Потом стало хуже.
Иногда Эмма водила нас гулять по острову. В лесу было небольшое озерцо, куда мы ходили. Когда погода была хорошая, она разрешала нам поиграть у воды.
Мне было лет пять или шесть, когда все это произошло. К нам приехали дядя Маркус и тетя Офелия. Мне не нравился дядя Маркус — у него были жесткие руки, которые поднимали меня и вертели в воздухе так, что у меня кружилась голова. Тетушка Офелия была слабая и болезненная.
В тот день я сидела на качелях. И тут заметила их. Мать, отец и дядя Маркус выходили в ворота. Я прокралась вслед за ними. Сперва сбилась с пути, потому что отвлеклась на белку, сидевшую на дереве, но потом услышала голоса, доносившиеся от озера. Взглянула, раздвинув ветки, и увидела их.
Мать лежала в воде голая, так что ее тело мерцало в черной воде, как перламутр. Отец стоял позади нее, держа ее за руки. Дядя Маркус стоял между ее раздвинутых ног. Мать жалобно кричала. Отец опустил ее голову под воду.
Я забыла, что мне нельзя там находиться. Испугалась, что мать утонет, и закричала; потеряла основу под ногами и скатилась по склону к воде. Потом вскочила и попыталась убежать, но дядя Маркус схватил меня. Он был голый и мокрый, так что вода потекла струйками на мою одежду. Он сел на камень, положил меня себе на колени, снял с меня штанишки и стал больно шлепать.
Отец продолжал что-то делать с матерью в озере.
— Что делает здесь этот трижды проклятый ребенок? За ней что, никто не смотрит?
Он обернулся и посмотрел на меня, лежавшую на коленях у дяди, — я кричала, извивалась и вырывалась. Моя непокорность что-то в нем запустила — он подошел и вырвал меня из рук дяди Маркуса. Отнес меня к воде и опустил под воду. Стало черно и холодно; я пыталась закричать, но видела только пузырьки из своего рта. Руки отца крепко держали меня под водой. Потом, схватив меня за волосы, поднимали меня, так что я могла сделать вдох, — и снова опускали меня под воду.
В тот краткий миг, когда я поднялась над поверхностью, до меня донесся голос матери:
— Артур, ты утопишь ее!
Но в тот день этого не произошло.
Мать послали отвести меня домой. Мы шли через лес, мокрые и подавленные.
Всю дорогу до дома она молчала. И это было самое ужасное.
* * *
Капитан возник, как чертик из коробочки. Отец исчез, а капитан появился. Его звали Бруман, и он был добр ко мне и к Оскару: привозил нам подарки из дальних стран, водил нас на скалы и разрешал играть у моря, разговаривал с матерью тихо, чтобы мы не слышали. Однако я все видела и слышала. Как он прикоснулся к ее синякам и проговорил:
— Амелия, так дальше продолжаться не может.
— Капитан — наша тайна, — сказала мать мне и Оскару. — Он — просто сон, понимаете? Как свинья на чердаке, Сигрид. Если отец услышит о капитане Брумане, он ужасно рассердится.
А этого никто из нас не хотел.
Целый год нас кидало то вверх, то вниз: мы жили как в раю, когда капитан приходил на остров. И — как в аду, когда возвращался отец и срывал на нас свою злость.
А потом случился пожар и положил конец всему. О нем я расскажу в конце, потому что все неправильно поняли, что произошло: полиция, врачи, пожарные, газетчики. Я — единственная живая душа, знающая, что же произошло в ту ночь, и я поклялась рассказать об этом прежде, чем умру. И теперь приходится торопиться, потому что рак распространяется по моему организму, как капля чернил в воде.
Слуги потушили пожар и спасли усадьбу, но все пристройки сгорели. Дым пожарища еще долго висел над островом. Нас с Оскаром держали в комнатках для прислуги, не позволяя выходить. Эмма обнимала меня, укачивала, как младенца, говоря, что мать и отец уехали на небеса, что все будет хорошо. Оскар плакал, стоя в уголке.
— Ах, какая ужасная трагедия! — всхлипывала Эмма.
— Но мать не умерла, — упрямо повторяла я. — Я видела ее. Она вернется.
— Нет, моя бедная малышка, она не вернется.
— Вернется.
— Нет, золотце мое.
Тогда я зажала уши руками и закричала:
— Прекрати!
И она наконец замолчала.
* * *
В тот же вечер Оскар заболел. Цвет лица у него поменялся, стал бледно-зеленым. Его трясло, у него начался жар. В легких у него пищало, а дыхание выходило с таким шумом, что я не могла спать. Я лежала в постели, ощущая комок в горле. Время от времени вставала и выглядывала на двор.
Тьма нависла над Виндсэтрой. Обуглившаяся часть, словно дерзко ухмыляясь, поднималась к небу. Луна исчезла за тучами; холодный порыв ветра с запахом дыма залетел через щель в оконной раме. Стоя так, я могла бы поклясться, что ощущала щекой ее дыхание.
Тихий, едва различимый шепот мне на ухо.
«Сигрид, я вернусь. Я вернусь к тебе».
* * *
Они заявились с большой помпой — дядя Маркус и тетя Офелия. Им не терпелось вступить во владение усадьбой. Гораздо меньше их интересовали мы — но ведь есть же няньки…
Поначалу все было как во сне. Вступив в права хозяина, дядя Маркус произвел на территории усадьбы большие преобразования. В конце каждой недели устраивались праздники. Теперь в Виндсэтре царила радостная атмосфера, кипела жизнь.
Меня отправили учиться в школу в деревне. Отпускали гулять по острову. Даже разрешали ездить на материк, хоть и под присмотром няньки. Оскар, страдавший двусторонним воспалением легких, не имел возможности воспользоваться этой свободой, но для меня началась новая удивительная жизнь.
Некоторых изменений я до конца не понимала: почему все служанки стали такие молодые? Куда девалась Эмма и почему ее сменила Хильда, которой самой было шестнадцать? Почему она всегда так нервничала и хихикала в присутствии дяди Маркуса? Иногда я встречала ее среди ночи, разгуливающую в одной ночной рубашке. Часто от нее странно пахло, словно в ее длинные волосы пробралось облако господского табачного дыма.
* * *
Мне было всего одиннадцать, когда Оскар умер от воспаления легких. Он хирел, слабел, и в конце концов его не стало. Его душа покинула этот мир, а во мне осталась пустота.
Тетушка Офелия с важным видом заявила мне, что Оскар улетел в Царство Божие, где теперь играет на арфе с другими ангелами. Мне это казалось ужасной глупостью — Оскар не имел музыкальных наклонностей и нисколько не походил на ангела.
Дядя Маркус придерживался иного мнения, которое он изложил однажды за ужином.
— В нашем семействе фон Бэренстенов всегда было заведено, что слабых и убогих отсортировывали. Таков закон природы. Хотя и странно, что Артур тоже ушел… Но, наверное, Господь порой делает исключения.
Он бросил на меня быстрый взгляд и рассмеялся, увидев, что я чуть не поперхнулась супом.
— Что ты смотришь с таким ужасом, Сигрид? С тобой-то всё в порядке! Ты станешь этакой дикой кошечкой, которую трудно приручить.
На этом разговор о смерти Оскара и закончился. После похорон мы никогда больше о нем не говорили. Стоило мне упомянуть его, как тетушка Офелия прерывала меня:
— Не будем тревожить тех, кто отдыхает в Царстве Божием.
* * *