– Соль-а, – прошептала Урим. Слезы заливали ей щеки и смывали подтеки крови. – Я думала, утро никогда не настанет.
Перед нами предстала хрупкая красота залитого утренним светом леса. Солнечные лучи струились сквозь ветки, касались моего лица, достигали самых глубин моей души. Я уже отчаялась дождаться дня, когда тьме придет конец. Я поддалась безысходности, что окрасила мой мир в серый цвет грозовых облаков. Безысходности, что поселила в моей душе уверенность, будто конец так же далек, как и дом, как все мои мечты, как далекие земли, что были известны мне лишь по отголоскам. Но все кончилось. Расследование подошло к концу.
Я выдохнула и прошептала:
– Наконец-то.
Раздался хруст снега под ногами. Я обернулась и увидела, как советник Чхои пробирается через толпу полицейских. Я даже не удивилась. Каждый раз, когда представлялась возможность, советник обращался к внебрачному сыну; как будто его тянуло к нему, причем не только кровными узами, но и стыдом. На этот раз советник был бледнее смерти. Он словно постарел сразу на десять нет. Мужчина остановился перед чудовищем, которого сам же и породил своим пренебрежением.
– Ты изувечил живую девушку! Убил четырех людей! – советник Чхои неверящим взглядом смотрел на сына. – Сострадание, сочувствие, жалость. Неужели эти чувства не остановили тебя?
Полицейский Сим молча стоял на коленях. Лишь через минуту он собрался с силами и заговорил, и даже тогда его голос дрожал:
– Вы… вы молили инспектора Хана доставить вам священника, но он хотел убить его собственной рукой. Поэтому я решил сделать то, от чего инспектор отказался: я предложил вам помощь в поимке священника, – в его темных глазах блестело непередаваемое замешательство. – Разве не для этого нужны сыновья?
Повисло напряженное молчание. Советник Чхои не отрываясь смотрел на сына. Сим отвернулся. Должно быть, увидел в глазах его светлости жалость. Нет ничего унизительнее, чем жалость собственного отца.
– Самоубийство.
Все взгляды взметнулись к советнику Чхои.
– Согласно чосонским обычаям, военному офицеру, который долгое время служил в столичной полиции, дозволено завершить жизнь с честью.
Деревья притихли, как если бы по лесу пронеслась волна испуга. Полицейские беспокойно переминались с ноги на ногу, и снег хрустел у них под ногами. Сим уставился на блестящий кинжал в протянутой руке советника. Может, гадал, действительно ли столь маленький клинок может лишить его крови и сколько на это потребуется времени. Он поднял глаза на полицейских, и по его лицу пролетел целый шквал эмоций – ужас осознания того, что он натворил, чувство вины, желание умереть, смешанное со страхом перед казнью, и стыд, что его могут пощадить.
Не успела я закрыть глаза, как Сим вырвался из хватки полицейских и кинулся к отцу. Похоже, больше всего он боялся стыда, боялся, что его вновь назовут Дживоном. Завязанные запястья дернулись к ножу, но в этот момент инспектор Хан схватил старого друга за плечи и кинул на мерзлую землю.
– Ты убивал, чтобы смыть с себя клеймо позора, – прохрипел инспектор. Казалось, он боится говорить громче, иначе голос его развеется. – Пришла пора платить. Тебе придется предстать перед судом.
У Сима вырвался вздох, похожий на ветер в бурную ночь, а затем мужчина рухнул лицом на землю и свернулся в клубок, как избитый мальчишка.
* * *
Полицейского Сима увели, но никто из присутствующих не сдвинулся с места. Они были совершенно не готовы к тому, что предстало перед их глазами. Хрустнула ветка: это я шагнула вперед и прошептала:
– Инспектор.
Зашелестел шелковый верхний халат. Инспектор молча повернулся ко мне и надел полицейскую шляпу с черными бусинами. Забрал у слуги меч и привязал его к поясу. Все это он проделал медленно, как улитка. Его разум и тело занимало сейчас совсем другое. Наконец он посмотрел на меня и спросил:
– Что?
Я так привыкла к роли тамо, что мигом склонилась в подчиненном поклоне – руки сложены спереди, голова опущена.
– У вас кровь идет, господин.
– Не переживай за меня.
А потом он сделал то, что меня очень удивило. Он похлопал меня по плечу. Я подняла глаза и заметила, что уголки глаз у него покраснели.
– Наше расследование с тобой, тамо Соль… Такое не забывается.
Не произнеся больше ни слова, он двинулся вперед, мимо полицейских, сквозь сосны. Я чувствовала, как остывает плечо после его прикосновения. Я шагнула было за ним, но командор Ли меня остановил:
– Пусть идет.
Он ушел в тени, отбрасываемые первыми лучами рассвета. Совсем один. Он сделал все, что было в его силах. Запах мертвых, запах крови пропитал лес настолько, что стало трудно дышать.
Беспечная птичка, знать не знавшая ничего об убийствах, залилась веселой трелью в честь нового дня.
Двадцать два
Сестра.
Услышав эхо далекого шепота, я проснулась.
Младшая сестренка.
Я лежала среди завернутых в одеяла тамо. Вокруг раздавалось только тихое размеренное дыхание глубокого сна. Я скатилась с циновки и тяжело поднялась на ноги. В голове с невообразимой силой стучала усталость.
– Ты еще не оправилась от простуды, – предупредила меня вчера Эджон. – Тебе надо отдохнуть.
Но я не могла.
Как и в предыдущие три дня, я закуталась в стеганую форму, внутри которой за ленточку было привязано подаренное инспектором Ханом норигэ. Он купил его для младшей сестры – для меня. Как только я вышла на улицу, холод впился мне в кожу. На черные черепичные крыши и пустые дворы медленно падал снег, мерцавший на фоне облачного утреннего неба.
Все было кончено. Правда раскрыта. Старший полицейский Сим ждал суда. Инспектор Хан был жив и отдыхал после ранения. Что же тогда меня беспокоило? Что за ужас крался ко мне тысячью маленьких пауков? У меня было очень плохое предчувствие.
Я нахмурилась. Позволила ногам увести себя в западный двор, к ондолю под кабинетом инспектора. Разожгла огонь. Мысли мои были далеко, пока я веером раздувала пламя – на случай, если приедет инспектор Хан.
Когда печка разогрелась, я выбралась из-под пола обратно на холод. Видимо, дело в усталости. Все же хорошо. Я полной грудью вдохнула морозного воздуха…
Младшая сестренка.
С замершим сердцем я оглянулась через плечо на ворота в главный двор. Я их не закрыла. Сквозь створки виднелось серое небо снаружи, тонкое одеяло снега, неизменная пустота. Такой же вид, как и несколько минут назад. И все же меня накрыло чувством ужаса, яростным и беспощадным.
Я торопливо вернулась в главный двор, развернулась на пятках в поисках источника беспокойства. Уголком глаза заметила тень. Когда я обернулась, тень превратилась в знакомую фигуру.
Через весь двор мы смотрели друг на друга: я – широко раскрытыми глазами, он – полуприкрытыми.
Я как будто перенеслась на четыре с половиной месяца назад в прошлое. Я подметаю павильон, и тут заходит инспектор Хан – военный чиновник, который мог по двести стрел за день выстрелить – хоть в снег, хоть в дождь, хоть в дождь со снегом; солдат, который мог, подобно леопарду, бесшумно пробраться сквозь заросли, не потревожив практически ни одной травинки.
Но сегодня инспектор Хан остановился в воротах полицейского ведомства и облокотился на деревянную колонну. К груди он прижимал книгу. Он так исхудал, что проглядывались острые скулы. Мужчина медленно дышал, и только через несколько вдохов он сумел сделать один шаг, затем другой. Тем не менее на третьем шаге он покачнулся, словно сзади его кто-то ударил.
– Инспектор! – кинулась к нему я.
Но как бы быстро я ни бежала, двор как будто поглотил мои шаги, растянулся, разросся. Слишком большое расстояние разделяло нас с инспектором Ханом. Он упал на землю, перестал двигаться. Сердце исступленно колотилось в груди, кровь шумела в ушах. Я так спешила, что чуть не оступилась.
– Инспектор, инспектор!
Я наконец-то упала перед ним на колени. Потрясла его за плечо. Когда мужчина открыл глаза, пусть даже всего на щелочку, мне померещилось, будто он смотрит на меня откуда-то из морских глубин.
– Проснитесь, господин!
Я нащупала его пульс. Слабый, но равномерный. Кожа у него была ледяная на ощупь. Я перекинула его руку через плечо и попыталась подняться, но под его весом опустилась обратно на землю.
– Помогите! – прокричала я через плечо. – Кто-нибудь, помогите!
Но ни тяжелая рука тишины, ни спящие под карнизами тени не шелохнулись. Остались только мы – я, инспектор и его книга. Я посмотрела на переплет. Корешок был перевязан пятью красными нитками. На бумажной обложке чьей-то рукой было выведено: «Записи тайного расследования полицейского Сима». При виде этих слов меня что-то кольнуло. В этом дневнике наверняка сказано, где прячется священник. Человек, поискам которого инспектор Хан посвятил всю жизнь, несмотря на истерзанные тело и душу.
«Убей священника Чжоу Вэньмо», – вспомнила вдруг я мольбу матери из ее предсмертной записки. Брат получил эту записку в тот самый день, когда они с сестрой поссорились, и напомнил ей о нашей обязанности вернуться в столицу, где, по слухам, находился священник. Я тогда все подслушала.
«Отомсти за крах нашей семьи, успокой духи умерших родителей. И тогда живые смогут обрести мир».
Живые… Это про меня. Но я никогда не просила о мести. Я мечтала только о доме и о семье. Меня переполняли жгучие чувства, уголки глаз покалывало, но сейчас было не время убиваться.
Дрожащим голосом я снова выкрикнула:
– Пожалуйста, помогите!
Я схватила инспектора за руку и потянула вверх. Я даже до ворот его не дотащила, когда услышала сзади торопливые шаги. В белой дымке на улице показалась темная фигурка человека, которого я тут же узнала.
– Рюн! – воскликнула я, как только он подбежал. Тяжело дыша, я выдавила: – Что ты тут делаешь?
– Потом расскажу. Помоги затащить инспектора в кабинет!
Рюн все еще не мог отдышаться, но вдвоем нам удалось поднять инспектора Хана. Ноги его волочились по земле, голова повисла. Губы были такими бледными, что их почти не было видно на лице.
– Как только мы отнесем его в кабинет, – пропыхтел Рюн, – я пойду за командором Ли и врачом.
– Врачом? Ты знаешь, что с ним?
– Хозяин довел себя до предела. А еще эта рана с инфекцией… – Рюн покачал головой. – Он, судя по всему, считает себя неуязвимым. А врач его предупреждал!
Снежинки падали мне на ресницы и таяли в горящих глазах.
– О чем?
– Он три дня подряд умолял хозяина отдохнуть, а то здоровье и так никуда не годится. А хозяин вместо этого ни минуты не спал, все изучал записи, искал священника. Прошлым вечером он услышал, что Урим отреклась от веры, чтобы ее не казнили. Она еще не созналась, где прячется священник Чжоу Вэньмо, так что инспектор сказал, что вернется в ведомство и допросит ее. А с утра я не смог его найти и решил поискать тут… – голос Рюна дрожал, в глазах вспыхнуло горе. – Его одержимость убивает его, Соль. Она его убивает.
* * *
Пол у меня под коленями совсем разогрелся. Я надеялась, что в тепле к щекам инспектора Хана вернется румянец.
– Когда он очнется, – велел Рюн перед уходом, – поговори с ним, чтобы он не заснул до прибытия врача.
Я вцепилась ногтями в юбку, так, что побелели костяшки на кулаках, и ждала. Но с его лица не сходила призрачная бледность.
* * *
В закоулках моего сознания вспыхивали воспоминания. Сквозь тростниковую дверь комнату заливает яркий лунный свет. Трепещет пламя свечи, танцуют тени. Брат ладонями зажимает мне уши, но через его пальцы все равно просачиваются приглушенные крики: «Католические демоны! Они навлекут на нас проклятия!» Он твердо и спокойно смотрит на меня; его глаза похожи на темный луг, а когда он улыбается, в уголках собираются морщинки.
«Все будет хорошо, – шепчет он. – Обещаю тебе».
Я неуверенно провела пальцем по лицу инспектора Хана, по его строгим бровям, по изгибу век, по прямому носу. Осталось ли в нем что-нибудь от моего брата? Я резко отдернула руку: мужчина приоткрыл глаза.
В них все еще стояла странная пелена, как будто он находился в совершенно ином месте – и где бы оно ни было, меня там не существовало. Но он наконец-то проснулся! С колотящимся сердцем я набрала побольше воздуха в легкие, чтобы позвать Рюна. Может, он уже вернулся? Но прежде чем я успела произнести хоть звук, инспектор Хан прошептал:
– Те письма…
– Письма, господин? – не поняла я.
Я ждала продолжения, но мужчина то проваливался, то выныривал из забытья.
Я огляделась. Увидела низкий столик, за которым всегда сидел инспектор Хан. Книжные полки от пола до потолка. И предмет, который я всегда разглядывала издалека: черная лакированная шкатулка для документов с золотыми и перламутровыми узорами и металлическими креплениями. Крышка лежала рядом на столе. Внутри стопкой лежали сложенные бумаги.
– Те письма… – снова зазвучал слабый голос инспектора Хана. – Отдай их Рюну.
– Хорошо, – пообещала я.
В наступившей тишине слышался только исступленный стук моего испуганного сердца.
– Инспектор, пожалуйста, поговорите со мной. Спросите меня о чем-нибудь.
– Твоя старшая сестра… Как у нее дела? Все хорошо?
Он говорил точь-в-точь как незнакомец, и я едва удержалась, чтобы не поправить его: наша сестра.
Но я решила подыграть.
– Думаю, да. Она давным-давно замужем.
– Если твоя сестра… спросит как-нибудь, ответь ей, что со мной все хорошо.
– Может, вы сами ей об этом скажете, господин?
Снова воцарилась тишина. Похоже, все это бесполезно. Я-то думала, раз загадка раскрыта и ему известно, кто я, он захочет получше узнать меня и мою семью. Все это время я почему-то надеялась, что он вновь станет моим братом, переедет со мной в Инчхон, возможно, займет скромную должность в местном ведомстве и заживет простой жизнью.
«Простой», – горько подумала я. Нет, инспектору Хану была уготована иная жизнь. Он не станет, не мог снова стать моим братом.
– Слишком много времени прошло, – эхом повторил он мои мысли. – Прежние времена уже не вернуть. Чересчур давно они были.
Прошлого не вернуть, тем более после того, что я натворила.
– Простите, – прошептала я. – Я предала вас, господин.
– Не извиняйся. Иногда предательство – это самое искреннее проявление любви.
Некоторое время я не двигалась, молча наблюдая за тем, как поднимается и опускается его грудь при дыхании. Отражавшийся в его глазах и без того тусклый свет казался еще тусклее. Казалось, я созерцаю затмение солнца.
Его дыхание замедлилось, из уголка рта скатилась струйка слюны.
– Инспектор?
Веки инспектора задрожали. Видимо, он меня услышал.
Мне так много всего хотелось сказать, но времени было так мало…
– Писали ли вы хоть раз обо мне в своих письмах? – выпалила я.
Я знала, что писал. Но мне нужно было, чтобы он сказал об этом прямо, чтобы поделился, что думает обо мне. Только так я могла узнать, дорога ли я ему.
Губы инспектора тронула слабая улыбка, похожая на едва заметную рябь на поверхности спокойного моря.
– Завтра, Соль.
В этот момент до меня донеслись звуки шагов и мужские голоса. Я поднялась с пола и поспешила к двери, изо всех сил напоминая себе дышать, несмотря на нахлынувшую смесь страха и надежды. Но как только я дошла до двери, я услышала звук.
С его губ сорвался глубокий вздох. Вздох усталого путешественника, дошедшего до конца пути.
Я повернула голову, но лишь через несколько мгновений смогла собраться с силами и опустить взгляд. В глазах инспектора Хана простиралась темная пустота.
Я упала на колени и протянула к нему руку. Коснулась его кончиков пальцев. Ледяных, неподвижных.
В кабинет ворвался ветер, а вместе с ним вбежали врач и командор Ли. Мне больше не было здесь места. Я обернулась и сквозь пелену, застилавшую мне глаза, в последний раз посмотрела на инспектора Хана. И улыбнулась – через силу, криво, но улыбнулась.
В конце концов его младшая сестренка Чон Джонъюн осталась ему верна.
Двадцать три
Прошло пять месяцев.
Я до сих пор не могла забыть, как инспектор Хан сказал мне: «Завтра, Соль». Его слова походили на почти созревшую хурму, горькую и в то же время сладковатую. Знай я, что он умрет до того, как отправить меня обратно в Инчхон, я бы попыталась разговорить его на горе Ёнма, спросила бы о нашем прошлом. Быть может, я бы не боялась того, что он может сказать. Не боялась бы узнать его поближе.
– Инспектор просил отправить тебя домой, и его просьбу удовлетворили, – объяснил мне Рюн и велел собирать вещи. – Скоро настанут темные времена. Мужчины, женщины и дети ринутся в горы, подальше от католической зачистки. Инспектору было известно о твоих чувствах к этим негодяям. Он не отважился оставить тебя в столице, Соль.
Зима в Инчхоне выдалась морозная. В воздухе витали запахи снега и сосен. Снега выпало по колено.
Потом он растаял, и из-под земли вылезла зеленая трава. Весенний дождик пролился на засохшие растения. Ведущая к нашему домику тропинка превратилась в грязное месиво. Хлюпали сандалии. Застревали тележки. Медленно плелись быки, груженные хворостом, и из-под их копыт летела грязь. Да, в столице я просыпалась под совершенно иные звуки.
Жизнь в деревне текла куда медленнее. Она была полна труда и спокойствия. Работа была утомительной: мы со старшей сестрой и ее мужем день за днем проводили на рисовых полях, согнувшись в три погибели. Спина у меня болела, но я наслаждалась раскинувшейся вокруг лазурной водой и ярким солнцем на небе.
Эти спокойные деньки помогли мне пережить горе. Как будто и не было тех трупов.
Когда делать было нечего, я тренировалась писать и читать или же ходила на реку, где женщины скручивали и отбивали грязное белье. Я сидела с друзьями на камнях, окунув палец в холодную воду, и слушала их сплетни.
«Я так хотела этой жизни, – каждый день напоминала я себе. – Я должна быть благодарна».
Но я скучала по столице. И стыдилась признаться в этом сестре; она бы только покачала головой: «Ты меньше года назад пыталась оттуда сбежать, за что на лице у тебя красуется этот жуткий шрам. А теперь ты хочешь обратно?»
Я скучала по столице, сердцу королевства, где люди походили на земли с высокими горами и низкими долинами, где не было ни одного унылого дня, где воздух искрился от заговоров. В Ханяне я была не просто девушкой. В столице я была храбрее, нужнее.
Но больше всего я скучала по Ханяну, потому что когда-то по его улицам ходил инспектор Хан. Потому что там жили люди, которых я полюбила. Госпожа Кан и ее дочь. Урим. Госпожа Сон. Даже лживая служанка Сои. Чем они сейчас заняты?
* * *
Дни летели один за другим, и мой разум и тело ломило от внутреннего беспокойства.
Однажды утром я встала пораньше, даже раньше крестьян, и по тихим тропинкам, залитым рассветным солнцем, дошла до горы Кеян. Чтобы как-то оправдать тот факт, что я ушла из дома одна, собрала хвороста для костра. Монотонные движения отвлекали и успокаивали.
Тем же вечером я ушла за хворостом снова и вернулась домой поздно, когда ноги и руки уже дрожали. Сестра не спала. Она шила при свечах и ждала меня.
– Наконец-то ты дома, – только и сказала она.
Дома. Да, я была дома. Я прижимала пальцы к векам и повторяла, что надо прекращать. Надо угомонить это беспокойство. Если я не могу быть счастлива, то ради сестры обязана хотя бы довольствоваться тем, что есть. Но в голове продолжал звучать голос инспектора Хана.
«Ты можешь стать кем угодно».
* * *
– Слышала, о чем торговец Хон судачит?
Муж сестры, господин Пальбок, сидел на террасе нашего домика и курил трубку с табаком. Облачко дыма закрутилось на весеннем ветру. Он повернул голову, и я увидела его зрачки, которые внимательно следили за хрупким настроением сестры.
– Объявили о новом указе королевы Чонсун.
Я застыла с шитьем в руках и кинула взгляд на сестру. Она сидела на полу, скрестив ноги, и поглаживала огромный живот. Она была уже на седьмом месяце беременности.
– Слышала.
– Католиков арестовывают одного за другим, – покачал головой мужчина. – Командор Ли под пытками пытается выбить из них признание, где прячется священник. Если бы инспектор Хан не умер, этим бы занимался он.
Я знала, почему господин Пальбок рассказывает сестре об этом. Он, как и я, был удивлен, что сестра перестала спрашивать об инспекторе Хане. Когда я только вернулась в Инчхон, я все ей подробно изложила: кто такой инспектор Хан, что мы с ним связаны кровью, как он умер. Она с блестящими глазами задавала несметное количество вопросов, но, узнав, что перед смертью он отказался вернуться со мной домой, сестра как будто закрыла рот на замок.
– Инспектор мечтал поймать священника, – прошептала я. – Но, может, будет лучше, если его так никогда и не найдут.
– А его нашли, – сообщил господин Пальбок.
Я почувствовала, как в животе образуется тяжесть.
– Он, по всей видимости, прятался в заброшенном дворце. Его приютили отлученные от двора королевские особы – принцесса Сон и принцесса Син, которые давным-давно приняли католичество. Полиция схватила дворцовую служанку и пытала ее, пока она не созналась. Говорят, священник Чжоу Вэньмо вполне мог снова сбежать, но, видя, как из-за него убивают католиков, он предпочел сдаться полиции.
Сестра вздохнула и пробормотала:
– Брат мечтал убить священника? Когда это он стал таким честолюбивым и жестоким? – Она широкими кругами гладила живот, словно пытаясь согреть ребенка внутри. – А отец всегда говорил: «Нельзя причинять боль другим, иначе больно будет тебе самому». Вот точно вам говорю, это у него в столице характер испортился.
Через несколько дней я узнала, что священника не выслали на родину, а приговорили к смерти. Королева-регентша передумала: кто-то насоветовал ей выдать его смерть за несчастный случай. Ее величество направила в Китай посланца, который должен был предстать перед судом и заявить, что на момент казни власти Чосона не знали, что Чжоу Вэньмо – китаец, потому что он внешностью был вылитый чосонец, одет как чосонец и говорил на чосонском языке.
Вокруг только и разговоров было, что о его смерти. Из слухов я узнала, что казнили священника в Сэнамто у реки Хан, прямо перед Западными воротами. Из-за жуткого ливня рассмотреть ничего было нельзя, зато все прекрасно услышали его слова прямо перед казнью:
– Я приехал в Чосон, несмотря на грозящие мне опасности, потому что я люблю чосонский народ. Учение об Иисусе не несет в себе зла. Однако я не желаю, чтобы из-за меня страдали ни люди Чосона, ни само королевство.
Передо мной предстал его образ: загорелое лицо в мелких рубцах, волосы завязаны в хвост. Я мысленно повторяла его последние слова и представляла, как дрожал его голос перед казнью, словно он вот-вот заплачет. Как можно так сильно грустить по человеку, с которым я даже ни одним словом не перекинулась?
А вот судьба госпожи Кан мне была неизвестна. Я слышала, что девушек из ее «Еретической труппы девственниц» обезглавили, до смерти избили в тюрьме, задушили или отравили, так как они отказались отступиться от веры. Глубоко в душе я надеялась, что госпожа Кан укрылась где-нибудь в горах.
Но я знала, что она мертва. Она была не из трусливых.
* * *
Как-то раз я решила написать Эджон письмо. Я спрашивала, как ей живется в полицейском ведомстве и не узнала ли она что-нибудь новое об инспекторе Хане после его смерти. Каждый последующий день я открывала раздвижные двери и выглядывала на дорогу и тростниковую калитку. Я ждала взметнувшейся в воздух пыли. Ждала посланника с письмом для меня. Но пыль поднималась только из-под копыт крестьянских быков, а приносили нам только сплетни, да и те все больше старшей сестре. Скоро весь двор усыпали засохшие листья, и сколько бы я их ни мела, они все равно возвращались.
Осенью, спустя пять месяцев после того, как я написала Эджон, я расхаживала по террасе, укачивая на спине новорожденного племянника; носки приглушали мои шаги. Сестра с мужем ушли в деревню продавать овощи. Внезапно с дороги донесся цокот копыт. Этот звук в деревне не каждый день услышишь – лошадей могли позволить себе только вельможи, а вельмож в этих краях было немного.
Прикрыв глаза рукой от солнца, я увидела юношу в белых штанах и халате. У него было загорелое лицо, а пряди его черных волос развевались на ветру. Лошадь резко остановилась в нескольких шагах от меня, и я отшатнулась. Племянник проснулся, залился пронзительным криком, но я была слишком ошеломлена представшим передо мной Рюном.
– Давно не виделись. – Рюн соскочил с лошади. – Ты выглядишь совсем как прежде.
Я оглядела юношу с ног до головы и, пока он откидывал волосы за спину, приметила исхудавшие щеки и синяки под глазами.
– А ты выглядишь потрепанно.
Он усмехнулся и отошел к ближайшему дереву привязать поводья. Я сказала, что сейчас подойду.
Племянник все еще ревел у меня на спине, но я прошла на кухню, сняла с полки глиняную банку и налила в чашу рисового вина. Когда я вышла с подносом во двор, Рюн ходил кругами и пинал камни. Увидев меня, он остановился.
– Спасибо, – юноша осушил чашу в два глотка.
Я ждала, пока он достанет какое-нибудь письмо, но вместо этого он вытер рот рукавом и спросил:
– Как у тебя дела?
– Помогаю по дому, забочусь о племяннике.
– И что, больше ничего интересного за последние месяцы?
– Я и с другими делами помогаю.
Положив руки на пояс, Рюн оглядел блестевшую золотом гору, голубое небо.
– Должно быть, жизнь у тебя здесь спокойней некуда.
– Очень спокойная.
– Скучная?
Я не ответила.
– Жених-то появился?
Я смущенно и настороженно скривилась:
– Нет.
– У твоей сестры есть муж и сын. Жениха у тебя нет. Как по мне, так ты здесь не особо и нужна. Тебя здесь ничего не держит. Командор Ли хочет, чтобы ты вернулась в полицию. Даже специально меня об этом попросил: знал, что мы знакомы.
– Меня? Он просит меня вернуться?
– Ну, приказать-то он тебе не может. Слишком он уважает инспектора Хана, чтобы так поступить. Ему известно, что вы с ним были связаны кровью.
– Но зачем я ему нужна?
– Он растерял всех способных тамо. Хеён и несколько других девушек сдали медицинский экзамен и стали дворцовыми врачевательницами.
Закусив нижнюю губу, я качала племянника. Я бы соврала, если бы сказала, что не помышляла вернуться в столицу, да и сердце подпрыгнуло от мысли о новой загадке. Но радость тут же испарилась и тяжелым грузом легла на душу: я вспомнила, что инспектора Хана больше нет.
– Все будет по-другому. Новый инспектор, новое дело, – кивнул Рюн. – Инспектор Хан говорил командору, что детективами рождаются, а не становятся. Хороший детектив должен быть любознательным и решительным – а он прям так тебя и описывал. В основном именно поэтому командор Ли и просит тебя вернуться, пусть и не хочет этого признавать. Ни один военный чиновник в жизни не признает, что ему нужна помощь девчонки.
Я почти что улыбнулась, хотя последние месяцы мне было сложно радоваться от души.
– Новый инспектор…
– Да, новый, – Рюн сглотнул ком в горле. По его лицу пробежала мрачная тень. – Я порой забываю, что инспектор погиб. Но его больше нет, Соль. И он хотел бы, чтобы ты продолжала жить, не оглядываясь на прошлое.
* * *
От моего дома до моря можно было рукой подать.
Я осторожно двинулась вдоль края обрыва. Лицо и поношенное платье промокли под морскими брызгами. Наконец я нашла тропинку вниз. Я спрыгнула на берег, под ногами хрустнула галька. Взобравшись на уходящие в море камни, я вытянула по бокам руки и сделала несколько нетвердых шагов. Туман рассеялся. Море передо мной плескалось о камни, усыпанные морскими звездами и моллюсками. Мимо прополз черный краб.
Я разжала кулак и посмотрела на измятое письмо. Рюн привез мне черную лакированную шкатулку из кабинета инспектора Хана.
– Должно быть, хозяин боялся, – объяснил Рюн, когда я спросила, почему инспектор сам не отдал мне шкатулку, хотя у него была такая возможность. – Эти письма были его сердцем, а он никогда не умел делиться самым сокровенным.
Это было самое последнее письмо инспектора Хана. Я глядела на него и гадала: а не привиделась ли мне столица? Не привиделось ли мне знакомство с инспектором или заброшенное поместье, где я встретилась со своей историей в виде старой сосны в форме реки?
Я ждала. Он появился передо мной не сразу, но в конце концов я увидела его длинное худое лицо, прямой нос, карие глаза, наполненные светом. Что они сейчас видели?
Я вгляделась в горизонт. Я знала, куда он ушел.
Он погрузился в море возрождения, в стремительный поток десяти тысяч рек. Я закрыла глаза и обратилась к небесам с просьбой: пусть в следующей жизни орабони окружают люди, чьи сердца будут полны доброты. А я буду доброй ко всем вокруг, потому что брат может быть в любом из них – в ребенке, в муравье, в слепой черепахе, прибитой к берегу волнами.
Возможно, если прислушаться, я услышу стук его сердца даже в глубинах моря.
Двадцать четыре
Последнее письмо инспектора Хана к мертвым
Великий сезон дождей все не прекращается. Сквозь болота я добрался до Инчхона. Я хотел поговорить с твоей старшей сестрой, взглянуть на дом, в котором ты выросла, но в последний момент отвернулся от ее дверей. Я не смог взглянуть в глаза нашему прошлому. Я не знаю, как дать тебе то, чего ты желаешь. Может, у меня получится вообразить это хотя бы в письме к тебе, но никак не лично. Мне не под силу стать братом, которого ты хочешь во мне видеть.
Поэтому я поехал в столицу, где я точно нужен. На обратном пути я взглянул на восток, и как ты думаешь, младшая сестренка, что я увидел? Я увидел, как мы с тобой едем в Сувон. Ты заходишься смехом, когда мы проезжаем через разливные луга. Мою душу греет твоя радость, и я неимоверно благодарен судьбе, что смог увидеть, как ты выросла.
Мы со старшей сестрой не думали, что ты доживешь до десятой зимы. В детстве, стоило мне выйти за дровами, как тебя тотчас продувало. Здоровье у тебя было слабое, да и не всякая еда тебе подходила.
Удивительно, какой умной и способной ты выросла. Ты теперь выше любого мужчины в ведомстве. Ты все еще выглядишь хрупкой, как будто вот-вот сломаешься, но ты научилась защищать других. Мне сложно в это поверить, но ты уже не ребенок. Ты выросла и без меня стала такой сильной.
Быть может, когда-нибудь, когда старшей сестре будет шестьдесят, а тебе сорок семь, мы вновь поприветствуем друг друга, а сердца наши переполнит блаженство.
А пока я еду домой.
От автора
Первые масштабные гонения на католиков в чосонской Корее, «Синю Пакхэ», произошли в 1801 году. Тогда обезглавили приблизительно триста христиан. Тысячи других арестовали, пытали, изгнали.
Когда я впервые узнала об этом периоде корейской истории, мне в глаза сразу бросились две женщины: королева Чонсун, регент с яростью генералов, и госпожа Кан Вансук, знатная женщина, которая отказалась от семейной жизни и стала во главе преимущественно мужского католического сообщества.
Тем не менее, чтобы понять этих женщин, необходимо знать политический контекст того времени, потому что именно он во многом повлиял на их жизни.
В чосонской Корее девятнадцатого века существовало четыре партии, также известных как «Четыре цвета»: «южане», «северяне», «партия старых» и «партия молодых». Принадлежность к партиям формировалась поколениями и основывалась на семейных узах и отношениях между учителями и учениками. Партии то и дело сражались за власть, сажали соперников в тюрьму, изгоняли их из страны и даже убивали.
В период, описанный в книге, наиболее сильное влияние имела «партия старых». Они решительно поддерживали строгую классическую социальную структуру, в которой ценилась чистота крови и сохранение традиций. Соответственно, они выступали против любого влияния Запада на ближайшее королевское окружение. Тем временем «южане» переживали падение и, чтобы вернуть власть, обратились к новым веяниям: они перенимали западные философские идеи, религию, науку. Когда «южане» завезли в Чосон западное учение из Китая, «партия старых» в связи с этим ужесточила свою позицию. Со временем разногласия между двумя партиями только множились.
Борьба партий во многом осложнила жизнь королевы Чонсун при дворце. В четырнадцать лет ее выдали замуж за престарелого короля Ёнджо, и она всеми силами старалась поддерживать влияние «партии старых», к которой принадлежала ее семья. Под давлением «партии старых» король Ёнджо убил собственного сына – наследного принца Садо, который придерживался реформистских взглядов. Тем не менее этот шаг привел к обратным последствиям: когда старый король умер, к власти пришел Чонджо, сын убитого принца. Объединившись с «южной партией», он наказал родственников королевы Чонсун, состоящих в «партии старых», и лишил ее власти.
Следующие двадцать лет она копила злобу на короля Чонджо и «южан». А потом, после неожиданной смерти Чонджо, королева стала регентом, и в ее руках оказалась власть над правительством. Чонсун тут же начала мстить. Она объединилась с «партией старых» и устроила гонения на католиков – так она хотела устранить всех «южан», ведь именно они по большей части исповедовали христианство. Она наконец-то могла дать волю ярости и отыграться на политических соперниках за годы бессилия и изолированности.
За стенами дворца была и другая женщина, бросившая вызов гендерным стереотипам Чосона, где женщин практически полностью запирали от внешнего мира. Госпожа Кан Вансук встала во главе католического сообщества. В 1795 году она помогла перевезти в Ханян (сейчас Сеул) священника Чжоу Вэньмо. Когда правительству стало известно о священнике, его начали активно искать, и тогда госпожа Кан решила спрятать Чжоу Вэньмо у себя в поместье.
С тех пор ее дом стал сердцем католической деятельности и пропаганды. Однако госпожа Кан не только распространяла Евангелие, но и учила неграмотных слуг и служанок читать.
Разразившееся в 1801 году «Синю Пакхэ» по задумке королевы-регентши должно было устранить «южан», но затронуло даже тех, кто не имел к партии никакого отношения. Госпожу Кан арестовали одной из первых и доставили в Столичное ведомство полиции. Ее пытали, но даже тогда госпожа Кан не созналась, где прячется священник, пока тот сам не решил сдаться полиции.
Вскоре после этого госпожу Кан и священника, как и многих других, приговорили к смерти. Ее обезглавили перед Западными воротами Ханяна второго июля 1801 года (двадцать второе мая по лунному календарю). Ей было сорок лет.
Благодарности
Я думаю обо всех, кто поддерживал мою мечту стать писателем, и как никогда ясно понимаю, что издание книги – это труд не одного человека. Я бесконечно благодарна моему редактору Эмили Сеттл, которая не покладая рук помогала мне превратить эту рукопись в роман.
Особое спасибо моему выпускающему редактору Алексею Есикоффу, моему корректору Валери Ши, дизайнеру Кэти Климович, художнику обложки Касику Чону и всем работникам чудесного издательства «Feiwel and Friends» за то, что дали этой книге жизнь. Огромное спасибо моему агенту Эми Элизабет Бишоп, которая отстаивала мою книгу и терпеливо отвечала на мои нервные письма!
Моим критикам, первым читателям, болельщикам: без вас это книжное приключение было бы слишком одиноким и тоскливым. Спасибо, Ким С., Клариссе, Мине, Кэрри, Мэйбель, Татьяне, Мэтью, Мадо, Эван и в особенности Шайлинь, которые верили в эту книгу даже тогда, когда я в ней сомневалась. Моей маленькой компании леди и Кристине: то, с какими терпением и любовью вы слушали про мои писательские неудачи, поддерживало меня на плаву. Джоан Хэ и Розель: спасибо, что были рядом и отвечали на мои вопросы об издании книги! И огромное спасибо Ребекке, Франческе, Марии Д., Амели, Кэти, Кэйтлин, Грэйс, Юнис, Лиз, Нафизе, Адель, Рэйчел, Патрис и Тане, а также многим другим, кто вступался за эту книгу в «Твиттере». Невероятная благодарность Джули Дао за то, что подбодрила меня, когда я не могла выбраться из ямы сомнений, и за то, что стала примером для подражания для стольких писателей.
Также хотелось бы поблагодарить критиков, которые были со мной, когда я только начала писать, и которые помогли мне стать лучшим писателем: Ровенну, Касси, Присциллу, Бекку К., Флору, Грэйс В., Валь-Рэ, Рику, Сару Дилл и Бренну. Надеюсь, я никого не забыла, а такое вполне возможно (простите!). Очень многие помогли мне на моем пути.
Мой поклон «Команде писателей Торонто»: Кесс, Фэллон, Элоре, Келли, Сарине, Саше, Лизель, Деборе, Джоанне, Луизе и Мэгги. Спасибо за вашу поддержку и источник бесконечного вдохновения. Я каждый раз с нетерпением жду наших длинных посиделок с коктейлями и разговорами о писательстве и издании книг.
И, конечно, бесконечная благодарность моей семье. Моим родителям, которые поддерживали меня в желании писать и никогда не говорили делать то, что мне не нравится. Моей сестре за то, что всегда была на моей стороне и даже не сомневалась, что у меня все получится. Моему брату, который верил, что однажды я заработаю на книгах столько, что куплю ему дом и машину (этот день все еще очень, очень далеко). И моему мужу Боско за незыблемую любовь и понимание. Жизнь полна ярких красок, если рядом такой друг, как ты.
Целые башни книг и статей помогли мне оживить чосонскую Корею, но больше всего я обращалась к нескольким авторам: Ким Хабуш «Эпистолярная Корея: Письма коммуникативного пространства Чосона, 1392–1910», Сун Джуким и Джунвон Ким «Несправедливые смерти: Избранные отчеты о расследованиях в Корее девятнадцатого века», Юнчун Ким «Женщины Кореи: от древних времен до 1945 г.», Питер Х. Ли «Истоки корейских традиций. Том 2», Кей П. Ян и Грегори Хендерсон «Краткая история корейского конфуцианства. Часть первая: ранний период и фракционность Ли» и Мусук Хан «Встреча: роман о Корее девятнадцатого века».
И последнее: спасибо Иисусу, моему Господу и Спасителю, что помог пережить самые мрачные моменты моей жизни и что мирился со мной, когда я была в плохом настроении.