– Я перестану приносить оружие на наши встречи, когда вы дадите мне основание верить, что оно мне не понадобится.

– Успокойтесь! – строго рявкнула Мэй, показывая на лес. – Это всего лишь Айзек.

При виде знакомых темных кудряшек Вайолет расслабилась. Но затем свет гирлянд озарил его лицо, и ее желудок ухнул в пятки. Его глаза выглядели стеклянными, щеки раскраснелись. Теперь ясно, почему он поднял такой шум: Айзек уже был пьян.

– Что? – спросил он, глядя на них издалека. – Я здесь… Эй, а где все?

Джастин вздрогнул, а Харпер явно смутилась.

– Вижу, ты начал праздновать заранее, – заметила Мэй, ведя его на поляну. – Может, тебе лучше присесть?

– Не рассказывай, что мне делать. – Он стряхнул ее руку и поплелся к кулеру. Его глаза загорелись при виде пеньков с наполовину вбитыми гвоздями в другой части поляны. – О! Давайте сыграем в «Монстра в Серости».

Вайолет чувствовала, что Айзек волнами источал напряжение. Он быстро терял контроль – как машина, с визгом съезжающая с дороги, – но она не знала, как этому помешать. Она считала, что Салливаны опасны, потому что разрушали все вокруг. Но теперь Вайолет понимала, что настоящая опасность крылась в том, как легко они уничтожали самих себя.

– Ай, к черту все, – низко и угрюмо сказал Джастин. – Это вечеринка, не так ли? Мэй, сделай музыку погромче. Я за добавкой. Давайте сыграем.

Харпер Карлайл никогда раньше не напивалась. Пару раз она наливала себе немного виски из родительского бара, просто чтобы попробовать, но на этом все. Когда Вайолет всучила ей красный стаканчик, она решила вылить большую часть на землю и попивать остаток. Она и без того чувствовала себя уязвимой на вечеринке Джастина Готорна. Если она напьется, это лишь увеличит вероятность того, что праздник закончится катастрофой.

Хотя она казалась неминуемой. Все было и без того плохо, когда они с Вайолет оказались единственными гостями, но приход Айзека действовал ей на нервы. Он был не в том состоянии, чтобы играть в игру на выпивание. Черт его знает, о чем думали Джастин с Вайолет, поддержав его идею. Она с тревогой наблюдала, как они вели его по поляне и громко спорили о правилах.

Только Харпер собралась высказать свое мнение обо всем этом, как почувствовала тонкие пальцы Мэй на своем плече.

– Харпер, – ее голос прозвучал строго, но не враждебно. – Нам нужно поговорить.

Девушка повернулась, с грустью думая о том, что оставила меч на ближайшем бревне. Волосы Мэй сияли белизной в свете фонариков, вены на шее ярко выделялись на фоне бледной кожи.

– Ого, это что-то новенькое, – кратко ответила она.

Мэй сжала ладонь с идеальным маникюром в кулак.

– Что, прости?

– Не строй из себя вежливую, – Харпер покачала головой. – Ты игнорировала меня вплоть до того момента, как я превратилась в угрозу. Все то время, что Джастин пытался помочь Вайолет, и даже Айзек был ко мне мил… ты отказывалась встречаться со мной взглядом.

Мэй вспыхнула.

– Я сомневалась, что тебе можно доверять, и не зря. Ты работала на Церковь, о чем все, похоже, очень вовремя забыли.

В эту игру могли играть двое.

– Так же, как забыли, что ты сдала нас своей матери?

– Ты превратила мое дерево в камень.

– Ты позволила Августе угробить этот город.

– У меня не было выбора! – Голос Мэй задрожал, ладони распрямились, и Харпер увидела кое-что совсем неожиданное: слезы в уголках ее глаз. Мэй поднесла стакан ко рту и щедро отпила, после чего покачала головой. Ее следующие слова прозвучали так тихо, что Харпер едва их расслышала: – Думаешь, моя мама строга к Джастину? Я тебя умоляю. Он может плохо себя вести, бунтовать и все равно возвращается домой, потому что всегда был ее любимчиком. У некоторых из нас нет такой роскоши.

– Но это ведь ты обладаешь силами.

– Это неважно, – горько ответила Мэй. – Августа обращает на меня внимание лишь потому, что я ей нужна. Но она следит за мной гораздо пристальнее, чем когда-либо за Джастином, и всегда находит способ спихнуть вину на меня, когда что-то идет не по плану.

– Тогда почему ты вообще ее слушаешь, раз она всегда тобой недовольна?

Взгляд Мэй поднялся над головой девушки и устремился куда-то далеко. Харпер догадалась, что та вспоминает о чем-то таком, о чем не хочет говорить.

– Больше не слушаю, – наконец сказала она.

– О… – Харпер ненадолго замолчала. – Что ты хотела со мной обсудить?

– Серость, – тихо, чуть ли не на выдохе произнесла Мэй. – Это правда, что она тоже заражена?

Харпер кивнула. Она устала повторять эту историю, но, судя по всему, «Шот Джастина» развязал ей язык.

– Я не думаю, что это проделки Зверя. Похоже, болезнь влияет на него не меньше, чем на город.

Мэй нахмурилась.

– Это невозможно.

– Я знаю, что видела, – напряженно ответила девушка. Но прежде чем они успели сказать что-то еще, по поляне раскатился голос Джастина.

– Эй! – Харпер обернулась и увидела его недоуменное лицо. – Вы идете или как? Нас ждет игра.

– Мне нужна добавка. – Мэй покачала головой и пошла к кулеру. Что бы сейчас ни произошло, Харпер знала: между ними что-то изменилось.

Она посмотрела на пенек, на слегка покачивающегося Айзека и на доброе лицо Джастина, ждущего ответа.

Соглашаться – плохая идея. Но она все равно кивнула.

Игра называлась «Монстр в Серости». По краю пенька образовывали неровный круг из едва вбитых в дерево гвоздей. Целью игры, как объяснил Джастин, было подкинуть молоток в воздух, поймать его и вбить гвоздь глубже. Если ты промахиваешься, то пьешь.

– Звучит как отличный способ отправить друзей в больницу, – сказала Вайолет, обеспокоенно глядя на пенек.

– Поверить не могу, что ты поднял такой шум из-за меча, а потом захотел сыграть в это! – воскликнула Харпер.

– Айзек, – театрально прошептала Мэй. – Кажется, они струсили.

Тот широко улыбнулся.

– Как пить дать.

Он взял молоток, подкинул его, поймал и вогнал гвоздь глубоко в расколотое дерево одним быстрым, ловким движением. Мэй с Джастином одобрительно кивнули. Даже Харпер не могла не признать, что это выглядело впечатляюще.

– Видите? – сказал он, передавая молоток Вайолет. – Вы основатели, охраняете границу города, и если вобьете все гвозди…

– Зверь не выберется, да-да, я поняла. – Она со взволнованным видом взвесила инструмент в руке. – Я не знаю, как это сделать…

– Давай покажу. – Айзек поправил пальцы Вайолет, чтобы она поменяла хватку. – Чтобы ты не поранилась.

Его ладонь задержалась на ее, и Харпер задумалась, было ли дело в алкоголе или чем-то совершенно другом, что заставило их неохотно отпрянуть друг от друга.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Вайолет.

Харпер посмотрела на Джастина с Мэй и увидела, что те тоже наблюдали за этой картиной. Мэй по-прежнему была трезвой и смогла изобразить скучающий вид, а вот пьяный Джастин откровенно пялился.

– Ладно. – Вайолет подкинула молоток в воздух. Ей удалось поймать его, но удар пришелся мимо гвоздя, и она рассмеялась.

Так и продолжалась их игра. Харпер попробовала и поняла, что благодаря тренировкам с мечом ее зрительно-моторная координация значительно улучшилась, так что у нее хорошо получалось, в то время как Вайолет была в этом ужасна. Они передавали друг другу молоток, болтали и смеялись, пока от костра не остались только тлеющие угли, а небо не почернело. Харпер придерживалась своего одного стакана, а вот остальные не отказывали себе в выпивке, и это было видно.

Впрочем, ей было гораздо веселее, чем она ожидала. Это ее первая вечеринка, и довольно неплохая – ведь она наконец-то смогла забыть хоть на десять секунд, что родной отец пытался убить ее и весь город мало-помалу заражала непобедимая болезнь. Ее дурное предчувствие ослабло, даже Айзек немного протрезвел. Может, все закончится хорошо.

– Почему это до сих пор так ужасно на вкус? – проворчала Вайолет, недовольно тряся стакан. Они сидели на бревнах перед остатками костра, чтобы согреться от морозного осеннего воздуха.

– Черт его знает, – задумчиво ответила Мэй, сидя рядом с ней. – Кажется, мои вкусовые рецепторы онемели.

– Эй! – позвал Айзек с края поляны. – Кто-нибудь может сказать мне, в какой стороне дом? Мне нужна вода.

– О господи, – Мэй покачала головой. – Как ты мог потеряться? Он буквально перед тобой.

– А я буквально в дрова, спасибо, что поинтересовалась.

– Ладно, ладно, я помогу тебе. – Она встала, и Вайолет пошла следом, спрашивая, как найти туалет.

В итоге Харпер с Джастином остались одни – то, чего она намеренно избегала. Харпер поставила пустой стакан на землю, но когда она снова подняла голову, ее сердце забилось чаще, поскольку Джастин встал со своего места.

– Можно? – спросил он, показывая на бревно рядом с ней.

Она кивнула.

– Мне жаль, что никто не пришел на твою вечеринку.

– Это не так, – тихо и искренне возразил Джастин, присаживаясь. – Ты пришла.

Харпер фыркнула.

– Из чувства долга.

Джастин помотал головой.

– Ты никогда не делаешь того, чего не хочешь. – Он отставил стаканчик на пенек и подался вперед. Харпер совершенно не знала, что думать о выражении его лица: торжественном и серьезном. Это совсем не тот пьяный Джастин, каким она представляла его себе по рассказам другим. – Помнишь, как раньше мы обсуждали, какой станет наша жизнь после ритуалов?

Ее горло обожгло. Алкоголь курсировал по жилам, прохладный осенний воздух приятно холодил лицо.

– Ты обещал погадать мне по картам.

– И ты требовала, чтобы я не лгал тебе, – хрипло ответил Джастин. – Я должен был рассказать тебе твое будущее, даже если оно ужасно.

– А ты говорил… – Девушка запнулась, вспоминая все остальное. Внезапно боль в ее груди стала невыносимой, превратилась в глубокую немую тоску, которая пронзала ее до самого сердца.

– Что это неважно, – его голос дрожал. – Потому что с нами никогда не произойдет ничего плохого.

Харпер понимала, что это не смешно, но из нее все равно вырвался немного горький и грустный смешок.

– Даже в то время ты должен был понимать, что это невозможно, Джастин.

– Я пытался проявлять оптимизм.

– Убеждая себя в красивой лжи?

– Я все понимаю, ладно?! Я был наивным и глупым, и теперь все полетело к гребаным чертям. – Он встретился с ней взглядом, и Харпер осознала, что больше не может притворяться, будто они ведут нормальную беседу. Не тогда, когда ей приходилось тщательно подбирать каждое слово. Не тогда, когда их колени соприкасались и лампочки на деревьях придавали всему мягкое, рассеянное сияние.

– Ну, с гребаным Днем рождения тебя.

Она уже знала, что будет часто вспоминать этот момент, вопреки своей гордости. Вкушать каждое мучительное слово из их разговора, пока они не отпечатаются в ее памяти.

Харпер подняла руку к его щеке. Ее пальцы спутались в шелковистых светлых прядках за ушами, и глаза Джастина расширились.

– Ты, наверное, можешь превратить меня в камень, – прошептал он. – Если сильно захочешь.

– Могу, – Харпер опустила ладонь к его шее, затем к груди и почувствовала быстрое и в то же время хрупкое биение сердца. – Но не стану.

Джастин, такой красивый и робкий, наклонился к ней ближе. Его глаза казались пустыми и неестественными в темноте, и внезапно Харпер вспомнила обо всем – о Звере, Серости, заразе. Она отпрянула, борясь с тошнотой, и вернула руку на колено.

– Прости, – пробормотал Джастин с ужасом на лице. – Я не хотел перегибать палку.

– Дело не в этом, – Харпер передернулась. – Я… просто… Ты знал, что я была в Серости?

Джастин мрачно кивнул.

– Конечно.

– Ну, я увидела там не только гниль, – произнесла она с тяжестью на сердце. – Но и Зверя. И с тех пор он, э-э… не дает мне покоя.

Джастин с долгую минуту смотрел на нее, единственным звуком был шелест листьев и треск костра.

– Как он выглядел?

До чего детский вопрос – они задавали его друг другу десятки раз, когда были юными и Серость считалась кошмаром, в который можно попасть только во сне, а не в реальном мире. Когда монстр казался чем-то любопытным. Потому что чувство собственной важности, мысль, что они единственные, кто может защитить город, дурманила голову. Даже сейчас она крылась на задворках сознания Харпер, но порождала уже не тот вопрос, что в детстве. «Что мы будем делать, если нет никакого монстра, с которым нужно бороться?»

Харпер представляла, что у чудища из Серости тысяча глаз, тонкие паучьи лапы и огромные острые зубы, с которых капала слюна. Но теперь, глядя в лицо Джастину, она гадала, почему вообще когда-либо думала, что Зверь может выглядеть как-то иначе.

– Ты не хочешь этого знать, – прошептала девушка.

Джастин нахмурился.

– Я справлюсь.

Слова застряли у нее в горле.

– Ну, – наконец выдавила она. – Полагаю, Вайолет не случайно увидела Роузи. Зверь показывает человека, который ранил нас больше всего.

Харпер увидела тот момент, когда он понял, – боль пронзила мигающий свет от огня и оставила глубокую рану; ей даже не потребовался меч. И тогда она поняла, что не должна была говорить правду. От этого Джастин начал смотреть на нее как на какую-то сломленную вещицу, которую нужно починить, и ее это рассердило.

– О… – тихо произнес он. – Ясно. Мне… нужно идти.

Джастин встал и поплелся к деревьям. Харпер натянула куртку на плечи и села ближе к огню, чтобы согреться. Она думала, что если не будет пить, то разговор пройдет легче, но дело было не в алкоголе. Проблема крылась в ней и Джастине.

Ей хотелось пробежаться пальцами по его мягким светлым волосам… а затем сжать их в кулаке и опустить его на колени. Ей хотелось прильнуть губами к его шее – к тому же месту, к которому она бы прижала меч. Ей хотелось, чтобы он смотрел на нее как во время их ссоры на фестивале – с восторгом, страхом и желанием, которое соответствовало ее собственному. Ни один из них не знал, что делать с этими чувствами, и все же ни один из них не давал им утихнуть.

Харпер не плакала с тех пор, как ушла из дома, но внезапно все это стало слишком: ее отец, болезнь, брат с сестрой. Она уткнулась лбом в колени, чувствуя боль в культе, и позволила слезам свободно политься из глаз.

13

Айзек не помнил, когда он последний раз так напивался. Вернувшись домой из архива, он достал из-под раковины пыльную бутылку виски, которую они с Джастином попросили купить для них какого-то студента. Он планировал выпить всего один шот, просто чтобы избавиться от дрожи в руках и воспоминаний о лезвии кинжала. Но один шот превратился в три, и вскоре он сидел в обнимку с бутылкой, включив музыку на телефоне в жалкой попытке заглушить свои мысли.

Нож у горла. Двойственный взгляд Габриэля. Кровь, стекавшая по шее, пока он плелся по лесу и не находил в себе сил, чтобы позвать на помощь.

Виски сменилось красным стаканчиком, квартира – лесом, и наконец Айзек достиг своего рода алкогольного забвения. Он по-прежнему парил вне своего тела, но в этом было что-то умиротворяющее; словно он смотрел, как сам играет в «Монстра в Серости» и пьет слишком много «Шотов Джастина», с экрана телевизора. Он был ураганом собственного сотворения.

Айзек зашел в дом Готорнов с Мэй и Вайолет, но потерял их на обратном пути. Поляна находилась где-то неподалеку, вот только найти ее не удавалось. К сожалению, ночью все деревья выглядели одинаково, и мир кружился, то размываясь, то обретая четкость. Айзек знал, что не может потеряться. В конце концов, он прожил в этой дыре всю свою жизнь. Даже когда он пьян в стельку, этот лес знаком ему не хуже собственной спальни.

Вонь обугленной плоти. Раскаленная паника в груди. Глаза Габриэля, горящие в ночи, как темные угли…

Его плечо сжала чья-то рука, и Айзек развернулся, держа мерцающие ладони наготове.

Волосы Джастина казались пепельными в сиянии луны. Айзек часто заморгал, пытаясь сосредоточиться. Его друг что-то говорил, но слова заглушали пронзительные далекие крики.

Он знал, что эти звуки ненастоящие. Знал, потому что это были крики Калеба и Исайи с той ночи, когда они погибли.

– Что? – прохрипел юноша.

Хватка Джастина усилилась.

– Я спросил, в порядке ли ты.

Его ладони остыли. Красный стаканчик наполовину расплавился, и между пальцев засочились пластик и алкоголь. Айзек выпустил его, и тот упал на сухие листья.

– Да. – Слово прозвучало так, будто его произнес кто-то другой. – Просто я пьян.

– Я видел тебя пьяным, – в голосе Джастина слышалась тревога, которую Айзек много лет воспринимал за проявление заботы. – Это что-то другое.

– Ла-а-адно. Я очень пьян.

– Айзек… ты дрожишь.

Рука Джастина опаляла ему плечо. Живот юноши больно скрутило. Больше всего ему хотелось опереться на друга и рассказать ему, что происходит. До чего легко было бы расклеиться и позволить Джастину собрать его заново. Так было всегда – с тех пор, как Айзек очнулся после своего ритуала со скованными руками и ногами. Джастин сидел рядом, с округленным от шока глазами, и прижимал два пальца к его шее.

– Что случилось? – прошептал он. Айзек закрыл глаза и сделал вид, что не услышал вопроса.

После ритуала он притягивал к себе внимание, как маяк, куда бы он ни пошел. Но когда с ним был Джастин, подтекст этого внимания менялся. Город привык видеть их вместе, и Айзек тоже. Джастин всегда был рядом, когда он в этом нуждался, и все было хорошо до того дня, когда Айзек понял, что влюблен в него.

Он всегда знал, что Джастин не испытывает к нему таких чувств. Не мог испытывать. Поэтому он пытался избавиться от них посредством людей, которые считали его плохим парнем и хотели сделать что-то запретное и опасное, чтобы пошептаться об этом с друзьями на следующий день.

Это не сработало, потому что проблема крылась не в физической близости, а в различных видах потребности, переплетенных вместе, в зависимости, от которой Айзек чудом ушел.

Сейчас, будучи пьяным и изнуренным, он хотел вернуться обратно. Но вместо этого он заставил себя смахнуть руку Джастина.

– Я же сказал, что в порядке, – грубо ответил Айзек. – Так что оставь меня в покое.

Его ладони снова нагрелись от силы, и что-то высвободилось в его разуме. Он потерял контроль. Воспоминания давили на него, крики братьев становились громче. Шрам на шее пульсировал. Его ноги дрожали, сердце колотилось, и внезапно ему снова стало четырнадцать. Среди деревьев мигали фонарики, торжественные лица родных расплывались и обретали четкость. Его обнаженная спина терлась о грубый камень алтаря, и он не мог пошевелиться… даже когда увидел блеск кинжала в руке Габриэля и понял, что он предназначен ему.

«Ж» – значит «жертва».

Айзека охватила паника, и он побежал от Джастина, ломая кусты. Его сила с содроганием ожила. И прямо как в ночь своего ритуала, он подчинился ее сокрушительным объятиям.



Все началось как обычно – с прилива непреодолимой боли и ярости, которую нужно было выпустить. И закончилось все как обычно. Он лежал ничком на земле, покрытой сажей и пеплом, в окружении доказательства своей уничтожающей силы.

Когда Айзек обрел ее, подобные срывы случались гораздо чаще. Несколько раз он терял контроль на публике, но с огромным трудом ему удалось побороть жар в ладонях, чтобы люди не смотрели на него так, словно он бомба замедленного действия, а не просто мальчик, отчаянно пытающийся держать себя в руках.

Затем был случай в Закусочной, когда его и без того плохая репутация ухудшилась.

А теперь это: очередная катастрофа. Очередная ошибка.

Айзек перекатился на бок и застонал. Последнее, что он помнил, это как он бежал в лес… подальше от Джастина.

Джастин. «Черт!» Рядом были люди – вдруг он зацепил их? Айзек попытался нащупать телефон. Не найдя его, присел на корточки и прищуренно всмотрелся во тьму, надеясь, что скоро глаза привыкнут. Мало-помалу перед ним начали вырисовываться очертания. Все деревья в радиусе десяти шагов погибли, сгорев до покрытых сажей пней. Повсюду были раскиданы ветки, но ни одного тела. Айзека одновременно охватило облегчение и тошнота, поскольку он знал, что могли сделать с человеком силы Салливанов. Вонь опаленной плоти и волос, клочки одежды и осколки костей… Ничего этого тут не было.

– Черт, – прошептал он, мучаясь от чувства вины. Может, он никого и не убил, но все равно сжег целую поляну. Уничтожил часть леса просто потому, что не смог сдержать воспоминания там, где им место – в своей голове.

На дворе по-прежнему была ночь, но Айзек уже протрезвел, так что прошло какое-то время – может, несколько часов. Живот скрутило. Он никогда прежде не просыпался после срыва в одиночку. Его всегда ждал Джастин.

– Эй! – крикнул он, неуверенно поднимаясь на ноги. – Есть тут кто?

Его слова бесцельно прокатились эхом по поляне. Айзек попытался привести мысли в порядок. Наверняка он не мог отойти далеко от дома Готорнов. Айзек взглянул на луну, чтобы сориентироваться, – если он пойдет на запад, то выйдет либо к дому Джастина с Мэй, либо на главную дорогу.

Он начал было идти, но смог сделать лишь шаг, прежде чем по нему прокатилась столь сильная волна тошноты, что он упал обратно на колени. Его дыхание стало затрудненным, кожа покрылась испариной; мир закружился, ладони впились в пепел на земле. Использование силы всегда истощало, а в паре с еще не выветрившимся алкоголем – это перебор. Айзек застонал и закашлялся, но был слишком обезвожен, чтобы что-то вышло.

Не основатель, а жалкое подобие. Он заслуживал сгнить здесь, как одно из зараженных деревьев.

Айзек не знал, сколько он там сидел, дрожа всем телом, прежде чем через деревья пробился свет. Подняв голову, он осознал, что это луч фонарика, прыгающий из стороны в сторону.

– Эй? – выдавил он. Затем прочистил горло и крикнул еще раз: – Эй! На помощь!

От деревьев послышался шелест, и спустя секунду перед ним показалась Вайолет. Айзек прищурился от света телефонного фонарика. Когда его глаза привыкли, он заметил пятна грязи на бархатном платье. Ее колготки порвались, в алых волосах спутались ветки.

– Айзек. – Ее лицо выражало что-то непонятное, что он видел лишь раз – в тот день в ее спальне, когда она рассказала ему о Роузи. Будто ей было больно смотреть на него, но она не хотела отворачиваться. – Ты ранен?

– Не больше, чем того заслуживаю.

– Хорошо. – Вайолет присела перед ним, беспечно размазывая грязь на колготках, и приподняла его лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Его горло сдавило, живот сжался, но уже от иного жара, иного страха. Она протянула ему бутылку воды. – Вот, выпей.

Айзек никогда не пил ничего слаще. Когда он осушил всю бутылку, Вайолет поднесла телефон к уху.

– Да, – устало произнесла она. – Он цел. Можешь идти домой… я сама разберусь.

– Джастин? – просипел Айзек.

Она кивнула.

– У него выдалась плохая ночь.

– Черт… Простите.

– Думаешь, это единственное, за что тебе нужно извиниться? – недвусмысленным тоном поинтересовалась Вайолет.

И тогда Айзек ощутил что-то новое – ярость. Джастин ни за что бы не стал так разговаривать с ним.

– Я понимаю. Ты злишься на меня, я все испортил, ничего нового.

– Вот что ты говоришь себе? – тихо спросила она. – Что ты просто в очередной раз облажаешься и все испортишь?

– Тут и говорить нечего. Это правда.

– Ты лучше этого, – ее челюсти напряглись. – Самобичевание тебе не к лицу.

– Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы судить об этом.

Слова задели Вайолет сильнее, чем он хотел. Она отпрянула, и ее лицо сморщилось от обиды.

– Я искала тебя, придурка, целых два часа, и сомневалась, что найду тебя живым. Может, я и не так хорошо тебя знаю, но мне знакомо то чувство, когда кажется, что твои силы берут над тобой верх, и мне страшно за тебя, Айзек.

Последние слова были произнесены в спешке и стыдливым шепотом. Вайолет потупила взгляд и вздохнула.

Два часа. Два часа она ходила по лесу, который издевался над ней месяцами, который прожевал ее и выплюнул. Ради него. От этой мысли Айзека затошнило чуть ли не сильнее, чем от алкоголя. Он не заслуживал такой преданности.

– Прости. Мне тоже за себя страшно. – Это самое искреннее утверждение, которое он произнес с тех пор, как признался Джастину в своих чувствах, и правда опалила ему горло. – Просто… мой брат, моя семья… все это слишком. И то, что я сказал, мол, ты плохо меня знаешь… Единственная причина этому то, что я ничего не рассказываю. Но ты заслуживаешь правды. Уже давно заслуживаешь.

Айзек долгое время хотел ей открыться. Еще с ночи равноденствия, когда Вайолет кинулась в опасность, чтобы спасти Харпер, как он кинулся бы спасать Джастина. Но даже тогда он знал, что правда все изменит. То, что Джастин увидел в ночь ритуала Айзека, навсегда изменило их отношения.

Он хотел рассказать Вайолет о произошедшем, но так, чтобы это не обременило их. Она заслуживала лучшего. Айзек понятия не имел, как это сделать, но больше не мог хранить от нее секреты.

Поэтому там, посреди выжженного кратера, который он сотворил своей разрушительной силой, Айзек Салливан поведал Вайолет Сондерс правду о своем ритуале.

– Беда Салливанов в том, – медленно начал он, – что нас с детства учат: наша судьба либо приносить боль, либо избавлять от нее. Я ни за что не хотел приносить ее.

– А кто бы захотел?

Он мрачно улыбнулся.

– Ты была бы удивлена. Это полезное свойство, когда ты хочешь, чтобы люди воспринимали тебя всерьез. А мы этого хотели.

В младшей школе была группа хулиганов постарше него, которая придумала себе игру: они крали его любимую книгу и заставляли Айзека гоняться за ними по площадке.

– Они считали это забавным, – объяснил он, – потому что я Салливан, а мы известные любители подраться, но не я. – Вместо этого Айзек был просто младшим братом – тощим и тихим. Он почти не говорил на уроках, постоянно читал и всегда слушал. – В общем, прежде чем отдать книгу, они оставляли мне пару синяков. В конце концов Исайя догадался, что происходит. Габриэль на пять лет старше меня, а Исайя был на семь, так что он уже прошел свой ритуал. Он пришел в ярость и попросил меня показать ему хулиганов. Однажды после школы он прижал их главаря и пригрозил ему, заставив меня наблюдать.

Айзек замолчал, вспоминая страх на лице мальчика, когда Исайя прижал его коленом к земле и взял рукой за шею. Он еще никогда не видел такого искреннего, беспомощного ужаса, и даже сейчас ему было тошно об этом думать.

– Он не бил его, просто запугивал, пока тот, э-э… не описался. Я молил Исайю остановиться, но он не слушал.

Позже, когда они вернулись домой, Исайя схватил Айзека за плечи и посмотрел на него широкими, одичавшими глазами.

– Он сказал: «Боль – это сила», – продолжил юноша. – «Ты должен показать миру, что можешь причинить ему больше боли, чем он тебе. Это единственный способ выжить».

– Кошмарная философия, – заметила Вайолет.

– Да… Но это довольно трудно понять, когда тебе восемь и семья – это весь твой мир.

– Справедливо. И что было дальше?

Айзек боялся смотреть на нее, поэтому безнадежно уставился на собственные разрушения, тускло освещенные фонариком Вайолет. Обугленные пеньки и груды пепла; запах горелого, запах руин.

– Я вырос. И все изменилось.

Айзек мало что знал о ритуале своей семьи. Они хранили его в тайне так долго, как только могли. Но он видел шрамы: выпуклые линии под рубашкой матери, идущие по плечам. Порезы на руках Габриэля, которые он с большим трудом прикрывал татуировками. Они извивались вдоль голеней и ключиц его дядей и тетей – на разных местах, но шрамы есть шрамы.

– Когда мы проходим ритуал, то отдаем Зверю частичку себя. Ты делаешь это своим разумом. Готорны и Карлайлы делают это посредством озера и дерева. Но мы, Салливаны, отдаем ему свою кровь.

Вайолет передернулась.

– Знаю, – кивнул Айзек. – В общем… я знал, что мой ритуал будет болезненным, но мне казалось, что оно того стоит. Я хотел исцелять людей, как Габриэль – он ходил на патрули и возвращался с громкими рассказами о том, как спас людей, вышедших из Серости. Сейчас я, конечно, понимаю, что все это был бред. Люди не выходят из Серости живыми.

На свой четырнадцатый День рождения, день ритуала, Айзек проснулся рано. Съел свой любимый завтрак, хотя большая его часть осталась размазанной по тарелке, поскольку он был слишком взволнованным. И лишь немного удивился более добродушному, чем обычно, отношению своих родных.

– Теперь я понимаю, что мама пыталась им помешать. За пару недель до этого мы поехали кататься на машине и затормозили на остановке, где нас ждали мои дядья. Все сделали вид, что все нормально, «о, какое совпадение», но нет. Они знали, что она попытается сбежать со мной, и были готовы. Поэтому в день моего рождения маму заперли в комнате и приставили к ней охрану.

– Что насчет твоего отца?

Айзек пожал плечами.

– Никогда его не знал. Как и все остальные. Среди Салливанов много одиноких родителей – мы растем вместе. Теперь я осознаю, что присутствие родителя извне значительно осложнило бы ритуалы. В общем, в тот вечер ужин показался мне немного странным на вкус. И только когда я начал терять сознание, я понял, что мне что-то подсыпали.

Он очнулся ночью в лесу, прикованным к алтарю за домом Салливанов, с кляпом во рту. Его семья что-то пела. Кинжал, лицо Габриэля… его шея невыносимо болела.

Вот как все обстоит на самом деле: ритуалы других Салливанов – это просто подготовка к самому главному. Они дают свою кровь земле, Зверю. Но чтобы продлить сделку с ним, они должны отдать одного из своих.

Жертву.

Айзек не знал, почему они решили, что умереть должен именно он. В последующие годы он истязал себя мыслями об этом, пытаясь найти какую-то логику. Возможно, они считали его слабым. Возможно, они думали, что из всех детей его поколения, Айзека будет легче всего убить.

Но они ошибались.

Когда ему перерезали горло, его разум отправился в Серость. Он услышал голос Зверя, требовавшего найти внутри себя то, что рычало, царапало и грызло его грудную клетку.

И он выпустил это.

Его сила, дикая и наконец-то свободная, с ревом ожила и заискрилась по лесу. Семья запаниковала, потому что он не умер… а затем случилось кое-что еще. Что-то, что полностью перевернуло все с ног на голову. Мама и Калеб выбежали на поляну, чтобы спасти Айзека.

После этого его родственники ополчились друг против друга. Когда они закончили, Исайя и Калеб были мертвы, мама потеряла сознание, а все остальные сбежали. Все, кроме Габриэля, который гнался за ним по лесу, пока Айзек не упал от изнеможения, с полной уверенностью, что больше не очнется. А затем его нашел Джастин Готорн, и один кошмар перетек в следующий.

Он закончил свой рассказ, чувствуя комок в горле. Сквозь деревья уже проглядывались солнечные лучи.

Когда Айзек снова посмотрел на Вайолет, в ее глазах стояли слезы.

– Спасибо, что рассказал мне, – хрипло произнесла она. Айзек не знал, кто из них потянулся первым, но уже спустя секунду его рука обнимала ее за спину. Он весь дрожал, всхлипы сотрясали все тело.

– Прости, – прошептал он в ее бархатный рукав. – Надеюсь, ты не против…

– Все нормально, – ответила Вайолет, легонько поглаживая его между лопаток. В ее голосе было что-то такое, чего он уже давно не слышал от других людей – нежность и ни намека на жалость. – Помнишь, как ты сказал мне, что то, что произошло с тетей Дарьей, – не моя вина?

Айзек уткнулся лбом в ее плечо.

– Помню.

– Ну, это тоже не твоя вина. Поверь мне.

Так они и сидели посреди разрушенного леса, обнимая друг друга, держась за что-то твердое, материальное, пока Айзек наконец не нашел в себе силы встать.

Это снова произошло на рассвете. Первый раз Мэй проснулась и подумала, что алкоголь нарушил ее сон, но нет. Это боярышник взывал к ней. Это был крик боли, крик о помощи. На задворках ее сознания пронзительно визжал голос.

Она не помнила, как натянула свитер и кроссовки на платформе, но уже спустя пару минут Мэй стояла снаружи.

Застывшие каменные ветки тянулись вверх, будто поднимая солнце в небо. Они манили ее вперед – то же ощущение охватило ее в ночь, когда Харпер превратила боярышник в камень. По ее щеке скатилась слеза. Мэй подняла руку к лицу и обнаружила, что это кровь.

– Харпер дала мне обещание, – прошептала она, подбегая к дереву и прижимая ладонь к камню, который некогда был корой. – Потерпи еще немного.

Голос в ее голове окреп и зашипел от паники. Утренний воздух рассек громкий треск, и Мэй посмотрела на то место, где ее ладонь соприкасалась с камнем: он раскалывался. От дерева повеяло знакомой вонью гнили, и девушку охватил глубинный, тошнотворный страх.

«Грядет что-то ужасное», – подумала она, но знала, что это не так. Потому что что-то ужасное уже наступило и сейчас просто готовилось показать себя.

Трещины поползли вверх, камень отслаивался, как кожа. Участки под ним были серыми, маслянистыми и мерцали нездоровым сиянием, которое медленно пульсировало в предрассветном воздухе. Переливчатая жидкость устремилась вверх, сочась сквозь трещины, и закрутилась вокруг дерева, как серебряные вены.

– Нет, – ахнула Мэй, когда ветки с кряхтением ожили и поросли почками, напоминающими руки. – Нет!

Она прижала вторую ладонь к стволу, будто могла вернуть дерево к прежнему состоянию одной силой воли, и мысленно схватилась за корни, за будущее.

«Этого не произойдет. Этого не произойдет!»

Девушка зажмурилась, тяжело дыша, и когда она открыла глаза, Четверка Дорог исчезла.

Вокруг нее парил туман, на волосах и ресницах собиралась влага. Ее руки оставались вытянутыми, но боярышника больше не было. Вместо этого она стояла на символе основателей в Серости.

Туман начал рассеиваться, открывая вид на крону причудливо сплетенных деревьев над ее головой. Что-то обхватило ее за ногу, и Мэй увидела под собой корни: они ползли по символу и сплетались вокруг ее щиколоток. В голове раздался гулкий и высокий голос.

Мэй понимала, что ей стоило бы бояться, однако ее охватило мощное чувство спокойствия. Корни обвивали ее запястья, словно она была частью самого леса, и когда она раскрыла ладони, то обнаружила, что они кровоточат: линии жизни рассекали порезы, кровь смешивалась с переливчатой жидкостью.

Стоило ей увидеть кровь, как голос в ее разуме изменился, стал низким и громогласным, и от него по корням и веткам прошла дрожь.

«Добро пожаловать домой, Семерка Ветвей», – сказал он, а затем мир почернел.

Часть 3

Крестоносец

14

С приезда в Четверку Дорог Вайолет постоянно казалось, будто она постепенно вверяла людям частички себя. Харпер увидела ее давно погребенную тоску по отцу, Джастин – ее одиночество, Джунипер – ее скорбь по Роузи.

Но Айзек видел все, и, наконец, она узнала, почему он так хорошо ее понимал. Вайолет не питала иллюзий насчет трагедии, которая таилась на задворках ее жизни, словно какой-то безымянный призрак. Даже до того, как она прибыла в Четверку Дорог и узнала, что это настоящий монстр, а не просто череда неудач, она понимала, что это ненормально – потерять почти всю семью к семнадцати годам. Но горе Айзека – это нечто совсем другое. Оно было пугающе необъятно – горе не только по тем, кто умер в ту ночь, но и по всему, во что он верил, по всему, кем он был.

Все обвинения и слова утешения были сейчас не к месту. Поэтому Вайолет обнимала его и ждала, когда он будет готов выйти из леса. Они держались за руки всю дорогу домой, но это не было обещанием чего-то большего. Скорее, необходимостью, будто лес поглотит их живьем, если они отпустят друг друга.

Солнце уже встало к тому времени, как они дошли до двери в его комнату в ратуше. Джунипер наверняка придет в ярость из-за того, что дочь не ночевала дома. Вайолет уже развернулась, чтобы отправиться навстречу своей судьбе, как вдруг Айзек издал тихий, испуганный звук и прошептал:

– Можешь остаться?

Она так и сделала.

В тесной спальне царил бардак. На тумбочке и полу валялись книги вперемешку с одеждой, которая выпала из небольшого шкафа в углу. Айзек свернулся на матрасе и направил отсутствующий взгляд в противоположную часть комнаты. Не зная, что делать, Вайолет села на край его мятой синей подстилки.

Почувствовав под собой что-то странное, она переместилась вбок и, нахмурившись, достала «Хоббита».

– Как ты можешь спать с этим?

Айзек убрал подушку, показывая под ней небольшую библиотеку из книг в мягком переплете.

– В детстве я часто прятал их, чтобы читать по ночам. Наверное, это вошло в привычку. Как у тебя – таскать с собой папку с нотами.

Вайолет ошарашенно уставилась на него.

– Ты заметил?

– Первые несколько недель в школе ты постоянно смотрела на нее, вместо того чтобы писать конспект. В нашем классе всего-то пятьдесят человек – было трудно не заметить.

Вайолет фыркнула. Они ненадолго замолчали, и она принялась рассматривать комнату, пытаясь сопоставить знакомый ей образ Айзека с тем, что она видела. К стенам были небрежно прибиты потрепанные постеры инди-групп, которых Роузи шутливо называла «музыкой для грустных мальчиков», рядом с ними висела увеличенная обложка «Великого Гэтсби» – самая знаменитая, с лицом на синем фоне. Глаза женщины были перечеркнуты, и подпись внизу гласила: «СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДЛЯ ЗЕЛЬДЫ».

Узнавать кого-то лучше было ей в новинку. Роузи всегда была рядом – она знала ее как свои пять пальцев. Но впустить кого-то в свою жизнь, позволить им увидеть твои слабые и сильные стороны – это сложно. И утомительно. Но и полезно. Потому что у них с Роузи не было выбора. А у этих людей есть, и они выбрали ее.

Взгляд Вайолет наткнулся на фотографии над кроватью, рядом с небольшой настольной лампой, которая определенно была пожароопасной. Они напоминали снимки из фотокабинки – Айзек сидел между Мэй с ее светлыми волосами и Джастином с его широкой улыбкой. С каждой фотографией Айзек выглядел все менее несчастным.

Больше всего ее внимание привлек последний снимок. Ее желудок ухнул в пятки – Айзек смотрел на Джастина, пока тот смотрел в камеру. Тоска на его лице была настолько очевидной, что Вайолет отвернулась.

– Ох… – тихо сказал Айзек. – Нужно снять их.

Вайолет знала об их ссоре с Джастином и что Айзек питал к нему сильные чувства. До нее дошли слухи, что прошлой весной Айзек непринужденно признался в своей бисексуальности прямо в классе, с уверенностью, которой ей так не доставало при обсуждении собственной ориентации.

– Мы уже достаточно обсудили на сегодня, – сказала она. – Нам необязательно говорить о тебе и Джастине.

Айзек фыркнул.

– Тут все равно не о чем говорить. Я просто огромная бисексуальная катастрофа.

– Ага, та же история, – не подумав, кивнула Вайолет.

Глаза Айзека расширились, и Вайолет встала перед выбором: либо закрыть тему, либо продолжить. Она подумала об их недавнем разговоре, до чего приятно было открыть Джунипер правду, и остановилась на втором варианте. От одной мысли, что ей придется так открываться перед всеми в своей жизни, она уже утомилась. Теперь ей было ясно, почему Айзек сделал это на публике.

– Да, я тоже би. И у меня бывало, что я влюблялась в девчонок гетеросексуальной ориентации. Отстойно, когда тебе нравится кто-то, кто не может ответить взаимностью.

– Это так. Но… спасибо, что рассказала мне. Надеюсь, ты знаешь, что я никогда не выдам тебя.

– Знаю, – кивнула Вайолет. – Особенно после того, как ты поведал мне всю свою подноготную. У меня есть на тебя грязь, Салливан.

– Моя жизнь – сущий кошмар, я знаю.

– Как и у всех нас.

Смешок Айзека больше походил на кашель.

– Джастин всегда говорил, что опасно играть с основателями в «Кому живется отстойнее». Нам всегда проигрывают.

– Это хоть менее опасно, чем наша игра на выпивание?

– «Монстр в Серости» не опасна, – возразил он, слегка улыбаясь. – Конечно, в ней нужно размахивать молотком…

– И пить какую-то адскую смесь!