Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Эрман Кристина Линн

Колода предзнаменований

Christine Lynn Hermann
The Deck of Omens
© 2020 by Christine Lynn Hermann
© JulianBuijzen, studiovin, trezordia, Prokrida, Roxana Bashyrova,
Michael Mehrhoff, Jan Hendrik / Shutterstock.com
© Харченко А., перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020


Моим родителям, которые привили мне любовь к книгам.


Часть 1

Семерка Ветвей

1

Все важные события в жизни Мэй Готорн произошли под деревом в ее саду.

Под ним она появилась на свет шестнадцать лет назад; ее упрямая мать до последнего не признавала, что у нее начались роды, и в итоге, когда ночь сменилась рассветом, жарким летним утром, она родила самостоятельно, после чего поехала с новорожденной дочерью в больницу.

Под ним Мэй впервые коснулась колоды Предзнаменований. Поспорила со старшим братом, кто быстрее залезет на ветки. Шептала тысячу секретов узлу в центре ствола, навеки застывшему в форме полуприкрытого глаза. Когда ей не спалось, она украдкой выходила на улицу и сворачивалась на покрове из мха и упавших со скрюченных веток боярышника листьев. Его глубокое, равномерное сердцебиение неизменно убаюкивало ее.

Это единственное место в мире, где Мэй чувствовала себя в безопасности, где ей не приходилось играть роль сестры или дочери, чтобы привлечь к себе внимание. А теперь, после полутора веков наблюдения за ее семьей, дерева не стало. Его теплая кора превратилась в рыжевато-бурый камень.

Мэй прижала руку к стволу боярышника, в честь которого была названа ее семья, и отчаянно прислушалась к биению его сердца.

– Ничего, – сказала она хриплым от паники голосом. – Оно мертво.

– Мы не знаем этого наверняка.

Августа Готорн, мать Мэй, обошла дерево с другой стороны. Ее гладкие светлые волосы были зачесаны назад. На ней была черная шелковая пижама, такие же перчатки и наспех надетые рабочие сапоги. Позади нее блестели тусклые рассветные лучи, в свете которых темные мешки под ее глазами напоминали глубокие впадины.

Дерево воззвало к ней точно так же, как к Мэй. Его крик о помощи разбудил их на заре. Когда Мэй раздвинула шторы и выглянула в окно, ее сердце бешено заколотилось, горло сдавило от беззвучного крика. Вместо того чтобы легонько покачиваться на утреннем ветру, ветви боярышника полностью застыли.

Что примечательно, дерево не воззвало к Джастину, старшему брату Мэй. Обнаружив мать в саду, Мэй тут же побежала за ним, но он даже не открыл дверь своей спальни. И тогда она поняла, что дерево его не заботило – не могло заботить – в той же мере, что и ее.

А вот ее матери было не все равно. Они вместе стояли на заднем дворике и рассматривали окаменевший труп боярышника. Мэй изо всех сил делала вид, что не замечала слез, блестевших в глазах Августы Готорн.

– Мы сами уладим эту проблему, – сказала она. – Только мы вдвоем. Обременять твоего брата нет смысла.

В кои-то веки Мэй не разозлилась на мать за это, что та позволила Джастину соскочить с крючка.

Когда Готорну исполнялось шестнадцать, он просил дерево наделить его силой, которая принадлежала их семье по праву рождения. Это позволяло им защищать Четверку Дорог от монстра, заточенного в мертвом лесу под названием Серость. Но Джастин провалил свой ритуал. А значит, он никогда не получит силу и не понесет ответственность за нее. Просить его помочь лишь для того, чтобы он бездеятельно наблюдал за их работой, было бы жестоко.

Это также давало Мэй возможность показать матери, почему дерево выбрало ее, а не Джастина. Потому что она могла справиться с любой трудностью, которую подкидывала ей Четверка Дорог. Даже с этой.

– Никто не должен об этом узнать, – продолжила Августа, глядя на ветки. – Если город услышит о подобном нападении на нашу семью, последствия будут катастрофическими.

– Нападении, – повторила Мэй, и во рту появился неприятный кислый привкус.

Верные слова, но тем не менее опасные. Потому что это нападение совершил не монстр, от которого они должны были защищать город, а один из их так называемых союзников. Человек, которого она раньше считала другом.

– Это вина Харпер Карлайл, – прошептала она. Харпер, которая обладала невероятной силой, но доселе об этом не знала. – Она вернула себе память.

Августа мрачно кивнула.

– Это единственное объяснение.

Мэй снова посмотрела на боярышник, который выглядел скорее красным, чем коричневым в свете восходящего солнца, и подумала о последних неделях. О то, как корни, объединявшие Четверку Дорог, разнялись и переплелись заново.

С того дня как она достала карту Вайолет Сондерс месяц назад, в ее разуме открылся проход – корни проделали тоннель, которого она никогда прежде не видела. И он все изменил. Мэй могла остановить их, позволить корням загнить. Вместо этого она решила довериться брату с Айзеком и вернуть стертые Августой воспоминания Вайолет Сондерс. Она верила, что это было верным поступком, чтобы обезопасить город.

И Вайолет действительно спасла Четверку Дорог, но наверняка она догадалась, что Августа способна на гораздо большее. Что она использовала свою силу против других основателей, как Харпер. Судя по всему, Вайолет разобралась, как вернуть ей воспоминания, и Харпер вздумала отомстить семье, которая их забрала. А значит то, что произошло с боярышником, – вина Мэй. По ее животу поднялось густое и пузырящееся чувство стыда, и она задумалась, как скоро мать догадается о ее проступке.

Последние семь лет Мэй была идеальной дочерью. Но у Августы Готорн хорошая память, и вряд ли она забыла, что предшествовало этим семи годам, когда любовь и внимание дочери были предназначены сугубо ее отцу. Неважно, как вела себя Мэй сейчас. Августа никогда не будет полностью доверять ей. И если она узнает, что Мэй натворила, это разрушит их и без того хрупкое перемирие – возможно, навсегда.

– Как, по-твоему, это произошло? – спокойно спросила Мэй.

– Сондерсы, – без промедлений ответила ее мать. По телу Мэй прокатилась волна облегчения. – Глупо было думать, что я смогу внести изменения в древний союз Карлайлов и Сондерсов. Радоваться, что Джун… – Она покачала головой и прижала ладонь в перчатке ко рту.

– Ладно, значит, Сондерсы вернули Харпер память, – спешно продолжила Мэй. Ей самой не нравилось повышенное внимание к своей персоне, когда эмоции брали над ней верх и она могла оказать матери ту же любезность. – Что нам теперь делать?

Лицо Августы сморщилось от злости.

– Если за этим действительно стоит Харпер Карлайл, мы позаботимся о том, чтобы она все исправила и ответила за свой поступок.

Слово «мы» зажгло в Мэй огонек надежды – это прозвучало как обещание.

– Да. Мы позаботимся об этом.

Августа с одобрением посмотрела на дочь.

– Полагаю, ты знаешь, что должна сделать дальше.

Мэй тяжко вздохнула, но кивнула. Дело было не в том, что она не хотела использовать свои способности, – просто Августа никогда не просила о помощи, которая не касалась бы ее сил. Казалось, это единственное, что интересовало ее в дочери.

– Ты хочешь, чтобы я погадала.

– Да, – Августа показала на боярышник. – Но не мне, а самому дереву. Это возможно?

Мэй перевела взгляд на боярышник, и ее сердце подскочило к горлу. Если бы все оставалось как прежде, сейчас маленькие ветки гнулись бы на ветру, а наверху, угнездившись среди медно-желтых листьев, чирикали бы птицы. Но боярышник оставался неподвижным и не подавал признаков жизни, все птицы улетели. Возможно, их спугнули, а возможно, они тоже окаменели. Проведя последние три недели в компании Харпер Карлайл, Мэй выяснила, что та не знала жалости. Впрочем, настоящая жизненная сила дерева крылась не в ветках, не в узле на стволе и даже не в пожелтевших листьях.

А в корнях – вот что было действительно важно.

– Думаю, да, – Мэй потянулась в карман розовой пижамы и, достав колоду Предзнаменований, присела у основания дерева. – Сделаю все, что в моих силах.

Августа поджала губы, и Мэй догадалась, о чем подумала мать: что все ее усилия не гарантировали победу. Что ее сил всегда было недостаточно. Но она все равно села рядом с дочерью.

Колода Предзнаменований была их главной семейной реликвией, созданной основательницей семьи, Хетти Готорн, из коры этого самого дерева. В чужих руках она была бесполезна, но в руках Мэй приобретала силу – возможность заглянуть в прошлое и будущее живого координатора, если, конечно, будут заданы правильные вопросы. Карты постоянно менялись, эволюционируя с каждым поколением, чтобы четче отразить ситуацию в городе и позволить предугадать ее исход. Единственный человек, чью судьбу Мэй не могла прочесть, это она сама.

Мэй дрожащими руками перетасовала колоду и попыталась дотянуться до связи, всегда возникавшей на задворках сознания, когда она прикасалась к картам и открывала путь, по которому больше никто не мог пройти. Жизни людей, сложные, изворотливые, полные мириад возможностей. Ее задача – последовать по наиболее вероятному пути, использовать карты в качестве проводника, который поможет преодолеть любые внутренние беспорядки. Люди, как она узнала, часто жили самообманом касаемо того, откуда они пришли и куда направлялись.

Но в ее работу не входило натолкнуть их на истинный путь. Ее работа – сказать правду, независимо от того, понравится она им или нет.

На секунду проход закрылся перед Мэй, и в ее груди набух пузырек паники, который лопнул, как только по телу прокатилось знакомое чувство. Она ахнула от облегчения. Значит, боярышник не погиб, а просто пострадал, и теперь Мэй сможет найти способ вылечить его. Ведь без дерева их семья будет уничтожена; без дерева она – ничто.

– Как нам исправить то, что с тобой произошло? – спросила Мэй окаменевший ствол, обращаясь напрямую к узловатому, полузакрытому глазу. В ее разуме распростерлась дорога, и она пошла по ней. В мыслях пронеслись сотни образов, и карты в ее руке начали исчезать одна за другой.

Во время первого чтения Мэй чуть не потеряла голову – образы незнакомых людей и непонятных символов появлялись так быстро, что она не успевала их осмыслить. Но она научилась просто пропускать их через себя, становиться сосудом для колоды Предзнаменований и семьи Готорн. Это было все равно что смотреть слайд-шоу. Сейчас она увидела пробку на главной улице, лужу странной переливающейся жидкости, мерцающее озеро Карлайлов. А затем, внезапно, самое четкое из видений: дерево с наполовину расплавленной корой. Что-то неправильное копошилось в обломках поваленного ствола. Сердцебиение Мэй ускорилось, когда от дерева поднялась серая струйка, напоминающая раскрывающуюся ладонь.

Видение поблекло, и в руке Мэй осталось три карты, а во рту – привкус гнили. Пробудилось то, что давно должно было быть похоронено, – трупы и нарушенные обещания, преданные друзья и обесчещенные семьи.

Августа внимательно присмотрелась к картам.

– Маловато для подробного чтения.

– Я не контролирую, сколько их останется. Ты это прекрасно знаешь.

Мэй подавила раздражение от того, что Августа всегда ставила под сомнение ее гадание, ее саму. Скандалы ничего не изменят, поэтому Мэй оставалось довольствоваться тем, что, по крайней мере, никто не знал, о чем она думала.

Мэй порывисто вдохнула, разложила карты на траве и прижала ладони к земле, впиваясь пальцами в глинистую почву. Представила, как хватает пробегающие под городом корни, – корни, которые уже давно обжились в ее душе.

Некоторые потомки основателей только и мечтали о том, чтобы уехать отсюда, но Мэй Готорн ни разу о таком не задумывалась.

Этот город – ее дом. По праву рождения.

А этот момент – на заре, с землей под ладонями и надеждой в сердце – был ее предназначением.

Мэй перевернула первую карту.

Это оказалась ее карта – Семерка Ветвей. На ней изображалась девушка с поднятыми руками и запрокинутой к небу головой. Ветви оплетали ее тело и уходили корнями в землю, пальцы вытягивались в ростки с проклюнувшимися из почек листьями.

Эта карта пугала Джастина. Он множество раз говорил, что его тревожило, как дерево захватило девушку. Но Мэй смотрела на нее иначе: она видела безмятежность на лице девушки, ее поза казалась расслабленной. Она принадлежала лесу, и лес принадлежал ей.

– Любопытно, – тихо сказала Августа.

Мэй попыталась расшифровать послание колоды. Ей редко выпадала собственная карта, если чтение не касалось родственников, – но, возможно, в какой-то степени дерево и было членом их семьи. Наверное, в этом крылась вся причина.

Она перевернула вторую карту, и ее сердце сжалось в груди.

Двойка Камней. Карта Харпер Карлайл. На рисунке было озеро, из которого показывалась рука, сжимающая в кулаке камень.

Чутье не подвело Мэй. Она действительно виновата в произошедшем и должна разобраться с этой проблемой, пока не стало еще хуже.

– Думаю, Харпер может все исправить. Это логично.

Скулы Августы пошли желваками.

– Полагаю, что так.

Мэй снова погрузила пальцы в грязь и, подумав о корнях, ощутила, как дорога в ее разуме немного удлинилась. Их связь с боярышником стала крепче. Еще одно видение: она стояла на том же месте, что и сейчас, и окаменевшее дерево вновь покрывалось корой. Однако она не чувствовала триумфа. Предыдущее видение не давало ей покоя, внушало глубокий страх и представляло собой проблему посерьезнее. Которой ей следовало заняться незамедлительно.

– Я не думаю, что моя карта здесь просто потому, что я провожу гадание, – сказала она, нахмурившись.

Августа вскинула бровь.

– Да?

Мэй сглотнула.

– Дерево просит меня о помощи.

– Ты уверена? – сомнение на лице матери ранило Мэй в самое сердце.

– Ты стала бы спрашивать такое у Джастина?

Мэй не собиралась говорить так откровенно. По поджавшимся губам Августы она догадалась, что позже поплатится за это, – лишением привилегий или неудачным графиком патрулей на следующую неделю. Но это несправедливо! Казалось, никто не верил, что она может сыграть хоть мало-мальски важную роль. И в глубине души Мэй боялась, что они правы.

– Джастина здесь нет, – отрезала Августа. – И у тебя осталась еще одна карта.

Мэй опустила взгляд на всевидящее око. На карту было проще смотреть, чем на родную мать. Ее руки задрожали от раскаленной и дурманящей ярости. Из-за дерева. Из-за матери, отчаянно цеплявшейся за ребенка, который не мог ей помочь, и игнорировавшей того, который мог.

В глубине ее разума дороги закручивались и извивались. Мэй почувствовала, как что-то расплетается, – ее дорога. Тонкая, колючая, скручивающаяся вокруг себя, как спутанный узел возможностей, который пока нельзя распутать.

Она пульсировала, как бьющееся сердце, и девушка впервые протянула к ней руку. Схватив ростки и сосредоточившись на этом пути, она позволила корням пробраться в свой разум.

«Она моя, – прошипела Мэй картам, самой Четверке Дорог. – Что бы ни произошло дальше, она моя».

От нее к картам прошел разряд энергии. Запылав между ее переплетенных пальцев, он прокатился по узору из ее старых ран на ладонях, которые уже давно исчезли. Мэй потребовалось все самообладание, чтобы сдержать крик.

Путь встал на место. Карты завибрировали… и менялись до тех пор, пока жар в ее ладонях не ослаб.

Мэй сделала глубокий вдох и подняла веки. Под ее ноздрями и по краям глаз собиралась кровь, размывая окружающий мир. Когда она моргнула, на штанах пижамы появились алые брызги.

– Что это было? – резко спросила Августа.

Ложь тихо и легко сорвалась с ее губ.

– Карты хотели сказать мне кое-что еще.

Но на самом деле все было совсем наоборот. Это Мэй хотела сказать кое-что картам… и они изменились. Они прислушались к ней.

Готорны на такое не способны. Но у нее получилось.

Мэй молча перевернула последнюю карту, готовясь увидеть свой путь и принять свое будущее.

И ахнула.

Ее взгляд упал на Крестоносца – рыцаря на лошади, вставшей на дыбы перед тем, как кинуться в атаку. Все его тело было скрыто доспехами, помимо двух пламенных глаз за забралом шлема.

Карта ее отца.

Даже не глядя на мать, Мэй знала, что увидит на ее лице только подавляющее, неминуемое разочарование. Августа настоит на том, что это ничего не значит и им не стоит обращать внимание на карту.

Но Мэй знала, что это не так.

Поскольку в таком контексте Крестоносец мог значить лишь одно: она не исцелит боярышник без помощи отца. И если ради этого ей придется пойти против желаний матери, то пусть будет так.

В конце концов, колода Предзнаменований повиновалась не Августе Готорн. А Мэй.

2

Неделю спустя

Харпер Карлайл ждала своей расплаты с клинком в руке и глубоким непроницаемым ужасом в сердце.

– Можешь опустить его, – спокойно сказала Вайолет Сондерс, агрессивно сжимая чашку кофе в руке. Они стояли плечом к плечу на заднем дворике ее внушительного особняка и смотрели на лес. Желтые верхушки деревьев на холме сияли пламенем в свете солнца. – Они не сделают тебе ничего плохого.

Харпер посмотрела в сторону двух людей внизу холма, примерно в двадцати шагах от них, и решила не опускать меч.

– Они – моя семья. Еще как сделают.

Идея встретиться принадлежала не ей, но Харпер согласилась, когда ее брат с сестрой написали Вайолет о своем отчаянном желании ее увидеть. Поскольку после недели изоляции в доме Сондерсов, где было абсолютно нечего делать, кроме как пялиться на жутковатые чучела животных, Харпер надоело прятаться.

Если она хотела когда-нибудь выйти из укрытия дома Вайолет, то должна была разобраться с этой проблемой. И как бы ей ни не хотелось с ними общаться, Сет и Митси Карлайл были не наихудшими из людей, с которыми ее ждала серьезная беседа.

После неловких приветствий брат с сестрой молча прошли через заднюю дверь. Вайолет загнала всех в гостиную, и Сет с Митси сели на широкий кожаный диван. Харпер заняла мягкое кресло и посмотрела на родственников, чувствуя острую боль в культе. Ее левая рука заканчивалась чуть ниже локтя – результат несчастного случая, произошедшего сразу после ритуала. Когда она была напугана или расстроена, то по-прежнему испытывала фантомные боли.

У Карлайлов явно бывали дни и получше. Длинные рыжие волосы Митси были собраны в небрежный пучок на затылке, подводка размазалась в уголках глаз, на подбородке проклюнулся прыщ. На Сете была футболка с надписью: «УГРОЗА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ», что, скорее, факт, нежели плохая шутка.

– Мы кое-что принесли, – тихо сказала Митси, ставя сумку на кофейный столик между ними. – Тут твоя одежда, косметика и все такое.

Харпер вскинула бровь.

– На тебе мой черный свитер.

– Я же не говорила, что вся одежда. – Митси было четырнадцать, и в этот момент ее раздраженное и капризное поведение полностью соответствовало возрасту. – Ты же знаешь, что все это необязательно, верно? Ты могла бы просто вернуться домой.

– Митси… – голос Сета прозвучал низко и хрипло. Потянувшись в карман, он достал мобильный телефон Харпер и кинул его на стол рядом с сумкой. – Она сбежала от нас в такой спешке, что ничего с собой не взяла. Харпер не вернется домой просто потому, что ты ее попросишь.

Харпер с тяжестью на сердце взглянула на вещи на столе. Ей хотелось дать Митси совет по уходу за кожей и отправить Сета помыть голову. Вместо этого она опустила меч на колени. Это единственное, что она взяла с собой, когда явилась сюда семь дней назад… ну, и еще грязную, промокшую насквозь сорочку, которую пришлось выкинуть.

– Сет прав, я не вернусь. Но не потому, что я пытаюсь сбежать от вас.

Митси подалась вперед.

– А поч… – она запнулась и понизила голос: – Ты не возвращаешься потому… что это правда? То, что говорят о тебе Готорны?

Сердце Харпер подскочило и бешено заколотилось. Вайолет, которая до этого момента хранила молчание, прочистила горло.

– Осторожно, – сказала она. Орфей, в прошлом домашний кот и ныне ее бессмертный спутник, запрыгнул на колени хозяйке. – Вы обещали не задавать слишком много вопросов.

Не то чтобы это было угрозой, но сестра и брат Харпер все равно напряглись.

Поэтому Харпер и попросила Вайолет присутствовать на их встрече. Не ради физической защиты – при необходимости она и сама могла прекрасно себя защитить, – а потому что она о многом не хотела говорить. Не была готова раскрыть правду. Но на этот вопрос она могла ответить.

– Все нормально. Ты хочешь увидеть, на что я способна? Хочешь доказательств?

Харпер мимолетно прикоснулась к листьям всеми забытого папоротника рядом со столом. А затем сделала глубокий вдох и толкнула.

В ночь, когда ее сила вернулась, она не пошла к дому Готорнов с осознанной мыслью уничтожить их дерево. Но, увидев длинные ветви боярышника, тянувшиеся на крышу и покачивавшиеся на ветру, она ощутила весь накопленный гнев от того, что с ней сделали: из-за отца, сомкнувшего руки на ее шее, из-за Церкви Четверки Богов в их темно-коричневых мантиях, из-за пялившегося на нее Джастина, из-за меча, прижатого к ее шее, и, разумеется, из-за вернувшихся воспоминаний о ночи ритуала. Ночи, когда Августа Готорн забрала ее силу, прежде чем у Харпер даже появилась возможность ее использовать.

Ясно дело, это Вайолет помогла ей вернуть память. В конце концов, они с мамой и сами прошли через подобное; очевидно, что это она разгадала секрет, как все исправить, очевидно, что это она оставила Харпер записку.

Ей нужно было еще столько всего понять. Разобраться со столькими эмоциями. Теперь Харпер понимала, почему последние несколько недель Джастин Готорн вел себя так странно по отношению к ней, – ведь это не его мать была виновата в том, что Харпер потеряла все.

А он.

Джастин предал ее в ночь ритуала. Продал своей матери даже раньше, чем у Харпер появился шанс использовать новообретенные способности.

Толкнул ее в озеро, что привело к несчастному случаю, стоившему ей руки… и отправил прямиком в Серость.

В тот момент Харпер потерялась в эмоциях; тоска по всему, что забрали у нее Джастин и его семья, вскружила ей голову. Она крепко прижала ладонь к стволу и вытолкнула в него всю свою злость. А, отстранившись, поняла, что боярышник стал неподвижным, и не захотела ничего менять.

На сей раз изменение было не таким радикальным. Листья замерли на месте, их зеленый цвет блекнул до рыжевато-бурого, пока растение не стало каменным. Но затем Харпер почувствовала что-то еще: желание продолжить. Камень распространился к горшку папоротника и пополз к полу. От паники у нее пересохло во рту, когда она осознала, что не может остановиться.

Вайолет взяла ее за плечо и перевела внимание на себя. Харпер резко выдохнула от облегчения – камень прекратил распространяться. Когда она подняла взгляд, Митси с Сетом смотрели на нее с раскрытыми от удивления ртами.

Первым заговорил ее брат:

– Вот черт!

Митси присела на пол, чтобы изучить растение. Когда она посмотрела на Харпер, ее глаза стали круглыми, как блюдца.

– У тебя есть сила?

Харпер горько, немного маниакально рассмеялась.

– Да.

– И ты использовала ее…

– На семье, которая заслуживала отмщения, – закончила она. – Так что да, я ушла, потому что не хотела, чтобы Августа Готорн наказывала вас из-за меня. Вы заслуживаете права принимать собственные решения, а не невольно мириться с моими.

– Решения? – Митси вернулась на диван и нервно дернула за сережку.

Харпер вздохнула. Этой части разговора она боялась больше всего.

– Августа Готорн забрала мои воспоминания о силе. Вы по-прежнему хотите патрулировать город ради нее, зная об этом?

Митси замешкалась.

– Мы патрулируем его ради безопасности.

– Как на его безопасность повлияло лишение меня силы? Будь у меня к ней доступ, возможно, пострадало бы меньше людей.

– Или, возможно, ты превратила бы в камень не только боярышник. – Харпер еще ни разу не слышала, чтобы Сет говорил таким серьезным тоном.

Ее желудок скрутило от тошноты. Она знала, что все этим и кончится… но все равно надеялась на обратное.

– Что ж… я буду здесь, если вы передумаете.

Когда брат с сестрой ушли – Митси спешно вышла за дверь, Сет двигался помедленнее, с подозрением поглядывая на медвежью голову в углу, – Вайолет помогла ей отнести вещи в комнату.

– Знаешь, ты могла бы рассказать им всю правду, – сказала она, когда Харпер спрятала одежду в затхлый старый комод и взяла телефон. – Возможно, это изменило бы их мнение.

Харпер оторвала взгляд от экрана. Она пыталась включить его, но батарейка села. Ее культя снова вздрогнула от фантомной боли.

Она решила остаться с Вайолет и ее матерью не только потому, что превратила боярышник в камень. На самом деле ей не хотелось возвращаться домой, потому что отец пытался убить ее. Благодаря Августе Готорн он этого не помнил, но Харпер никогда не забудет.

– Ты сама видела, как все было, – сказала она, поставив телефон на зарядку. – Они бы все равно мне не поверили. Августе даже не нужно использовать свои способности, чтобы держать их в готорновском кулаке.

Вайолет сжала губы в тонкую ниточку, явно не согласная с Харпер, но, к ее облегчению, подруга не стала развивать тему. Наверное, она догадывалась, что Харпер и так прошла через слишком многое.

– Ладно. Кстати… я собираюсь встретиться с Айзеком, чтобы покопаться в истории основателей. Хочешь присоединиться? Нам не помешает дополнительная пара глаз.

– Я не хочу сейчас видеться с Айзеком Салливаном. – Харпер знала, что ведет себя грубо и жалко, но ей было все равно. Жизнь ее и без того потрепала. – И я не могу выйти из дома, помнишь? Пока Готорны не решат, что не жаждут моей смерти, я застряла здесь.

– Обычно ты не ждешь, пока кто-то даст тебе разрешение, – заметила Вайолет, пронзая ее многозначительным взглядом. – Что изменилось?

Харпер замешкалась.

Правда заключалась в том, что ее долгое время все игнорировали. Легко быть дерзкой, когда на тебя никто не смотрит. Но внимание жителей города заставило ее вести себя осторожнее, так как ее следующий поступок в некотором роде станет основой, из которой они составят свое первое впечатление о ней. И больше всего ее настораживало внимание Готорнов.

– Ты права. Я просто не знаю, как заставить Готорнов увидеть во мне что-либо еще, кроме угрозы. А нам с тобой хорошо известно, как они расправляются с угрозами.

Вайолет задумалась.

– Я не уверена, что Готорны действительно видят в тебе угрозу. По крайней мере, не все.

– Ага, конечно.

– Я серьезно. – Вайолет замешкалась, но затем выдохнула и продолжила: – Помнишь, как Августа забрала мои воспоминания?

Харпер кивнула, и в ее животе возникло неприятное ощущение.

– Само собой.

– Ну, Мэй помогла мне их вернуть.

Харпер изумленно уставилась на нее.

– Да не может быть!

Мэй Готорн была безупречным белокурым роботом, миниатюрной версией своей матери с белоснежными зубами и бесконечным запасом розовых курток. Она – последний человек, который стал бы перечить воле Августы.

Но если Вайолет говорила правду, то именно это Мэй и сделала, да еще как!

– Знаю, звучит невероятно, – кивнула Вайолет. – Но все так и было. Возможно… тут все сложнее, чем тебе кажется.

Мобильный Харпер наконец-то ожил на тумбочке. На экране замигали десятки непрочитанных сообщений. Ей не нужно было смотреть на номер, чтобы узнать, от кого пришло большинство из них.

– Может, ты и права. – Она отвернулась от Вайолет и присмотрелась к телефону. Если подруга говорила правду насчет Мэй, то было бы логично предположить, что Джастин не злился на нее так сильно, как она думала. Наверняка был какой-то способ разобраться в их сложных отношениях. – Мне… мне нужно сделать один звонок.



Вечером, как и было оговорено, Вайолет встретилась с Айзеком Салливаном в зале ратуши. Знакомое эхо шагов по мраморному полу вызвало у нее легкое волнение. Они встречались с единственной целью уже третий раз за неделю, но у Вайолет не было причин полагать, что на этот раз они наконец-то добьются хоть какого-то прогресса.

К сожалению, ее другая идея провалилась ко всем чертям.

– Новая прическа, – заметил Айзек, выходя из затененного угла, подобно долговязому призраку. Уж очень он любил драматичные появления, хотя старался не пугать Вайолет после того, как она осыпала его всеми известными ругательствами, когда Айзек неожиданно вышел из темного коридора. – Решила заранее подготовиться к Хэллоуину? Если это часть твоего костюма, то знай, что в Четверке Дорог его не празднуют.

Прическу она действительно изменила. У Вайолет ушло полдня, чтобы покрасить свои темно-каштановые волосы, которые казались чуть ли не черными, в новый оттенок. Потребовались всего лишь осветлитель, тоник, дешевая краска, фен – и вот дело было сделано.

В результате ее боб-каре приобрело ярко-багряный цвет медальона основателей. Кровоточащей раны. Или розы.

«Я убью монстра», – прошептала Вайолет своему обновленному отражению. Слова эхом отразились от стен ванной, и в тот момент она почти поверила в их правдивость.

Сейчас же, глядя в глаза Айзеку, она чувствовала себя немного нелепо.

– Знаю, – кратко ответила Вайолет. Отмена Хэллоуина была еще одним пережитком Церкви Четверки Богов – никто не наряжался и не ходил по домам за сладостями, так как это считалось небезопасным. – Мне просто… захотелось перемен, ясно?

– Справедливо. – Айзек хмуро всмотрелся во тьму за ее спиной. – Ты пригласила Харпер?

– Попыталась, – с кислой физиономией ответила Вайолет. – Ее мое приглашение не заинтересовало. Для нее сейчас Готорны представляют более серьезную проблему, чем Зверь.

Вайолет не понаслышке знала, как опасен монстр. Борьба с ним была важнее, чем все их мелкие разногласия, но она не могла заставить Харпер увидеть это. Ее подруга и так прошла через слишком многое.

– Нам бы не помешала помощь еще одного основателя, – сказал Айзек.

Вайолет кивнула. Затем они поднялись по лестнице в конце зала к запертой двери, к которой Азек каким-то образом раздобыл ключ. Вела она к архиву основателей – лучшему источнику информации по истории Четверки Дорог, который им удалось найти. С тех пор как Айзек согласился помочь ей убить Зверя, архив стал их регулярным местом встреч.

Вайолет испытывала благодарность за то, что ей не пришлось искать все ответы в одиночку, но ей было сложно ограничить свои чувства к Айзеку одной только признательностью. Ее бесило, что в глубине души она ждала от него какой-нибудь реакции, – на прическу, на что угодно. Когда она только приехала в Четверку Дорог два месяца назад, то перепутала обыкновенную порядочность Айзека с романтическим влечением. Вайолет так изголодалась по эмоциональной связи с другим человеком, что не могла отличить дружбу от влюбленности. Что ж, теперь могла.

Айзек был влюблен, но все его чувства предназначались только Джастину Готорну. И неважно, что тот не отвечал взаимностью, что Джастин с Харпер погрязли в собственной запутанной истории. Это все равно ранило ее. Потому она чувствовала себя жалкой, постоянно ходила угрюмой и злилась на саму себя.

Включив ряд ослепительных флуоресцентных ламп, Вайолет часто заморгала и довольно вздохнула при виде знакомых кип бумаг. На противоположной стене портреты четырех основателей пристально наблюдали за ними с намеком на осуждение в глазах.

– Что ж, – начала она. – Приступим к чтению очередных бесполезных газет.

– Стой. – Айзек показал на столы по центру помещения, за которыми они сосредоточили свои поиски. Вайолет увидела стопку незнакомых материалов – потрепанные и зачитанные до дыр блокноты, напоминавшие дневник Стивена Сондерса. – Я нашел кое-что новое и подумал, что тебя это заинтересует.

– Что это? – спросила Вайолет, подходя к стопке.

– Они принадлежали членам Церкви Четверки Богов. Августа конфисковала их после того, как стерла фанатикам память, – это все, что удалось раздобыть о воскрешении их культа. Время встреч, ритуалы, записи об их делишках и тому подобное.

– И она отдала их тебе?

– Не-а. Я украл их из хранилища улик в участке.

Сердцебиение Вайолет участилось.

– Черт возьми! А это действительно может оказаться полезным.

– Ва-а-ау, – протянул Айзек. – Я на восемьдесят процентов уверен, что это был комплимент.

Вайолет подняла бровь.

– Будешь уверен на сто процентов, если Церковь написала, как схватить Зверя.

– Я нарушил закон ради тебя, и это вся твоя благодарность?

– Ты работаешь на Августу, – возразила Вайолет, открывая первый блокнот. На внутренней стороне обложки был вытеснен до боли знакомый символ: круг с пересекающими его четырьмя линиями, тянущимися к центру. – По сути, ты сам – закон.

– Я не сторожевой пес Готорнов, – голос Айзека прозвучал низко и пылко. – Ты же это понимаешь?

Вайолет подняла на него взгляд. Айзек смотрел на нее слишком пристально, и хоть она пошутила, по его виду было ясно, что ему важно, чтобы она так не думала.

– Да, разумеется.

Его челюсти расслабились, и он коротко кивнул.

– Хорошо.

В последнее время с Айзеком творилось что-то неладное – новый слой поверх других слоев проблем, который, как убеждала себя Вайолет, ее не касался. Кроме того, если не задавать вопросов, то она могла по-прежнему поддерживать иллюзию, что ей не было любопытно, как он получил шрам на шее, – или что на самом деле произошло с его семьей.

– В общем, – слишком быстро сменил тему Айзек, – я уже просмотрел архив Церкви. Можешь сама его изучить, если хочешь, но все самое интересное собрано здесь.

Он достал блокнот из стопки и, открыв его, постучал по имени на титульной странице. Морис Карлайл.

– Он принадлежал отцу Харпер.

Айзек кивнул.

– Честно говоря, я не знал, как Харпер воспримет то, что мы роемся в его вещах. Но ты сказала, что хочешь убить Зверя… и я сомневаюсь, что мы разгадаем тайну, которая мучила этот город полтора века, играя по правилам.

– Знаю, – тихо ответила Вайолет. – Мне все равно. Он испортил жизнь моей семье. Я хочу, чтобы он умер.

– Как и я.

– Ты уже прочел эти записи и наверняка что-то нашел, иначе не стал бы тратить мое время.

Айзек встретился с ней взглядом, и Вайолет поняла, что не ошиблась.

– Вот, – просто сказал он, открывая блокнот на заложенной странице. – Тут описан ритуал Церкви Четверки Богов, который они пытались провернуть с твоей мамой, чтобы сделать ее сосудом для Зверя.

Вайолет посмотрела на страницу. Текст был написан неразборчивым почерком.

«Зверь предупредил нас, что не выживет в Четверке Дорог в материальной форме без носителя. Если он покинет Серость на долгий период времени, то начнет чахнуть и умрет… Мы не можем позволить этому случиться. Нельзя запирать врата до того, как завершится перемещение его души».

У Вайолет пересохло во рту. Именно это они и искали: слабое место.

– Значит, если мы выманим Зверя, – медленно начала она, – так же, как Церковь, но отрежем ему путь в Серость…

– Он умрет, – закончил Айзек.

– Но как нам закрыть проход?

Он поднял руки в воздух.

– Моя сила распространяется на Серость, помнишь? Я могу уничтожить любой портал.

Вайолет сморщилась, вспоминая, чего стоило Айзеку противостоять Серости, но кивнула.

– Ладно. Но это не отвечает на вопрос, как нам его выманить. Нам понадобится кто-то, кто связан с ним. Кто-то… о…

Внезапно она будто вернулась в ночь ритуала и вновь смотрела на безжизненное тело своей матери в круге из костей. Смотрела на Роузи в своей спальне, в Серости, в башне.

Она не могла снова через это пройти. Не добровольно. Не тогда, когда ей потребовались все силы, просто чтобы сбежать оттуда живой.

– Вот уж нет! – Вайолет захлопнула блокнот. – Я отказываюсь быть приманкой для монстра.

– Ты сама согласилась, что мы не можем играть по правилам, – грубовато возразил Айзек. – И однажды тебе уже удалось выкинуть его из своей головы. Я знаю, что ты сможешь сделать это еще раз.

– Тогда все было по-другому, – прошептала Вайолет, думая о том, как Зверь заставил ее смотреть на медленно разлагавшуюся сестру, как с ее лица слезала кожа. – Да, в тот раз я его победила. Но если он вернется, то уже не даст мне так легко уйти. И мы даже не знаем, сработает ли это. Рискнуть всем ради теории… это безрассудно.

– Возможно, – согласился Айзек. – Но если ты действительно желаешь его смерти, то, скорее всего, это наша лучшая возможность.

– Мне нужно все обдумать. – Вайолет спрятала блокнот в сумку. – Просто дай мне немного времени, ладно?

Лицо Айзека смягчилось. Вайолет оценила, что он не попытался забрать у нее блокнот.

– Хорошо. Но знай, в Четверке Дорог еще никто не добивался перемен, действуя вполсилы. Мы платим за каждую победу.

Взгляд Вайолет метнулся к основателям на стене: таким серьезным, прекрасным и мертвым.

– Знаю, – сказала она, а затем развернулась и вышла за дверь.

3

Большинство жителей Четверки Дорог не заходили в чащу леса, особенно ночью. Но именно эта часть города нравилась Мэй больше всего. Откинув назад голову, она подвигала плечами, чтобы избавиться от напряжения, и прислушалась к чириканью птиц среди деревьев. Над ней висел желтый полумесяц – растущая луна, окруженная морем рассеянных звезд.

– Кажется, я подвернул лодыжку, – проворчал голос рядом с ней. – Теперь я точно не смогу участвовать в марафоне на следующей неделе.

Напряжение тут же вернулось. Она перевела взгляд с неба на темный силуэт справа – Джастина Готорна, старшего брата, золотого мальчика Четверки Дорог, терзаемого чувством вины, и бесспорного любимчика их матери.

– Ничего, переживешь, – сухо ответила Мэй. – Хватит ныть. И так повезло, что тебя снова взяли в патруль.

– Ага, на испытательный срок.

Мэй с горечью подумала, что это больше, чем Джастин заслуживал, учитывая, в какое дерьмо вляпалась их семья из-за него. Он предал их мать, а она все равно дала ему то, чего он хотел.

Джастин казался невосприимчивым к любым неприятностям – сколько ни сбивай его с ног, он всегда поднимался. Тем временем Мэй порой чувствовала, что разобьется на крошечные осколки, если ей придется разбираться с еще одной катастрофой.

– Давай просто сосредоточимся на завершении маршрута, – сказала она. Брат портил атмосферу ночного леса и напоминал о том, кем она не могла быть. – Нужно оставаться начеку. Мы не знаем, как или когда вернется отец.

Упоминание отца было дешевым трюком, но он сработал – Джастин тоже напрягся.

– Ты точно уверена, что видела его возвращение? – не в первый раз уточнил он.

В семье Готорн не говорили об Эзре Бишопе. Никто не устанавливал это правило намеренно, но Мэй все равно ему следовала – это негласная правда в море другой негласной правды, и Мэй наловчилась уклоняться от всего, что могло нарушить и без того хлипкий баланс между ней, мамой и Джастином.

Но сейчас этого было не избежать. И в глубине души она чувствовала признательность.

Августа ненавидела отца Мэй, а значит, само собой, его ненавидел и Джастин. Но Мэй скучала по нему. Он был единственным человеком, который всегда предпочитал ее Джастину. Который всегда внушал ей веру в то, что она особенная. Да, он не был идеальным, но то же можно сказать и об Августе.

– Уверена. Мама делает вид, что этого не произойдет, но карты не лгут.

Однако они изменились – ради нее. Но Джастин этого не знал. Никто не знал. И хоть Августа отреагировала на новость о возвращении в город своего бывшего примерно так же, как на возвращение своей бывшей – то есть твердо отказывалась это обсуждать, – Мэй знала, что выбранное ею будущее свершится.

Она доверяла картам. Доверяла себе.

– Знаю, – тихо сказал Джастин. – Но он уехал так давно… Я думал, что, возможно, на этот раз он исчезнет из нашей жизни навсегда.