«Он мой сын».

– А я твоя дочь.

«В некотором смысле у тебя тысяча отцов».

На улице было мало прохожих. Должно быть, обида и гнев отражались у меня на лице, потому что редкие встречные меня сторонились.

– Потому-то ты заботился о нем, а обо мне нет?

«Я хотел дать твоей матери денег, но она не взяла. В раннем детстве у тебя был дар, хотя с возрастом он угас. Зато потом, когда ты подвизалась старьевщиком, развила чутье на находки. Твой дар начал проявляться заново».

– Не очень-то много он нашел.

Я видела свое отражение в витрине: подбитая мехом куртка, всклокоченные белые волосы – ненормальная, беседует сама с собой.

«Твоих находок хватало, чтобы не умереть с голоду».

– Тебя за это благодарить не приходится.

«Да».

– Ты сказал, что отдаешь мне «Тетю Жиголо», чтобы загладить свой уход, но дело не только в этом, так?

«Я хотел дать тебе выбор, другой выход».

– Совесть успокаивал?

«Нет, послушай…»

– Заткнись!

Я остановилась. Ломакс с Пауком встали по сторонам. Впереди, прижавшись к обрыву, на самом краю городка, стояла каменная вилла. Стены ее сложили из крупных, грубо обтесанных камней. Окна были забраны толстыми железными решетками, двери защищены стальными пластинами. Земля за зданием круто обрывалась к серебристому полотнищу мелководного озера.

Паук, перехватив оружие поудобней, спросил:

– Это здесь?

– Да.

– Постучим или вышибить дверь?

Я поджала губы. Хороший вопрос.

– Вышибай.

23

Мишель Па

Мы с Доберманом волокли нарты в город, а шары с каждым нашим шагом разгорались ярче – тени зданий съеживались, становились меньше и бестелесней. Мы шли по привычному маршруту, проложенному и исхоженному прежними экспедициями. Но даже по нему продвигались до одури медленно. Колесики громоздких нарт застревали в колеях и трещинах, а значит, то и дело приходилось останавливаться, чтобы их высвободить.

На одной такой остановке, когда я выковыривал передние колеса из клинообразной трещины между половинками обвалившегося камня, Доберман отстегнул упряжь и сказал:

– Сделаем пятиминутку.

Его лысая голова блестела от испарины. Вытащив из-за пояса металлическую флягу, он глотнул воды.

Я, справившись с колесами и держась за ноющую поясницу, распрямился и обернулся в ту сторону, откуда мы пришли. Пройденные улицы были пусты. Мы стояли на широком проспекте с двумя полосами, разделенными низким и узким барьером. В промежутках барьера насыпали заплатки плодородной почвы, где когда-то могли расти декоративные деревья – а теперь остался один бурьян.

Я поленился отстегивать ремни. Просто остановился, оглядывая широкие фасады зданий по сторонам. Здесь не было ничего прямого. Все углы не такие, как надо, все какое-то перекошенное. Одни здания клонились вперед, нависали над улицей, другие запрокидывались назад или в стороны. В каждом имелись широкие окна и высокие открытые проемы дверей. Будь это человеческий город, можно было бы вообразить на их месте витрины, хотя о том, чем здесь торговали, оставалось только гадать.

– Знаешь, что до меня не доходит? – Я притопнул по земле. – Как это ноги умудряются одновременно потеть и мерзнуть?

Доберман фыркнул. Его не волновали ни мои мысли, ни тем более мои ноги. Бесцветные подозрительные глазки смотрели вперед по улице.

– Если не ошибаюсь, вон то здание – то, что нам нужно. – Он указал на высотку, поднимавшуюся над крышами справа. – Если сумеем найти проход сквозь дома, я выведу прямо к башне, чтобы не тащиться пару километров до перекрестка и не закладывать крюк.

Я похрустел суставами пальцев. Уличные шары в этой части города работали не хуже, чем везде, а вот воздух казался холоднее обычного. У меня изо рта шел пар.

– Это дольше получится. Пока найдем подходящую, придется перепробовать дюжину дверей.

– А вдруг найдем сразу ту, что нужно? – Доберман скривил губы. – Или трусишь?

Я прищурился на его задиристый тон.

– Заткнись, Доберман.

– А что? Ты вдруг в храбрецы вышел? – Он наслаждался перепалкой. – Это не про тебя говорят, что ты в космопорту сдрейфил и сдал сестрицу работорговцам?

– Работорговцам?

– Ага, – ощерился он. – Они тебе заплатили за Корделию. И увезли ее с собой, чтобы продать на первой попавшейся планете.

Я стиснул кулаки.

– Лучше заткнись.

– Да ладно, – хихикнул Доберман, – не мне судить, на чем ты делаешь деньги. Я только потому тебя взял, что ты знаешь город и умеешь помолчать, когда надо.

Я вернулся к нартам. Грубо дернув, подтянул крепежные ремни.

– Ты, Доберман, с детства хитришь, и сейчас такой.

– Пошел ты, Па. – Он больше не улыбался, стал серьезным. – А ты подумай, между прочим. Сколько у нас было знакомых ребят? И все мечтали стать старьевщиками, все до единого. Чтоб мне провалиться, других вариантов было маловато. А сколько осталось в деле? Бен Вонючка потерял ногу в Зеленой зоне. Мел с Заком пропали, Йона пристрелили…

Я, закрепив ремни, поднял голову:

– Ты к чему ведешь?

Доберман украдкой скосил на меня взгляд.

– К тому, что у нас с тобой есть мозги, которых тем не хватало. А моя идея сделает нас богачами…

– Если Брандт нас не прикончит.

– Брандт и не узнает, – отмахнулся Доберман. – Подумает, мы пришли с пустыми руками. А когда все уляжется, вернемся и наживем состояние.

– Если там что-то есть.

– Как же не быть! Ты не хуже меня знаешь, не то бы здесь не стоял. – Он постучал себя пальцем по виску. – Мозги, парень. И у меня тоже.

Между зданиями пронесся нарастающий свист. Брови Добермана надвинулись на глаза, как у неандертальца.

– Флайер?

Как ни глупо, мой мозг отказался верить свидетельству ушей. Я же знал, что на Второй городской вообще нет флайеров, даже у безопасников – патрули разъезжали на тяжеловесных бронетранспортерах.

Я увидел, как Доберман, с удивительным для его грузности изяществом, шлепая подошвами по дороге, несется к ближайшей «витрине».

– Беги, Па!

Будучи впряженным в нарты, я потратил несколько драгоценных секунд на возню с креплениями. Арбалеты лежали на дальней стороне – у Добермана, а времени обходить повозку, чтобы их достать, не было. Отстегнувшись, я тотчас развернулся и бросился прочь, топоча и оскальзываясь на трещинах.

За моей спиной над крышами поднялся флайер. Оглянувшись, я отчетливо различил две фигуры в прозрачном пузыре кабины. Тот, что слева, – пилот; у того, кто справа, в руках была длинноствольная винтовка с телескопическим прицелом. Я увидел, как он склонился в открытый боковой люк и выстрелил. Пуля просвистела мимо и шмякнула по дороге в паре метров от моей ступни. Я не стал ждать второй, а всем телом ввалился в проем ближайшего здания.

Прокатившись по полу, я замер в темноте, ловя ртом воздух, между тем как флайер прошел над опустевшей улицей, выбивая нижними соплами пыль и камешки. Стены вокруг меня были голыми, без дверей и окон, так что выхода отсюда не было. Пол устилали древние черепки. В углу лежал перевернутый пятиногий стул. С потолка свисали игольчатые черные сосульки, все разной длины. Отдышавшись, я перевернулся на живот и на локтях пополз к двери. Острые осколки керамики впивались в грудь и предплечья. Если флайер приземлится, я окажусь в ловушке. Они загонят меня в угол.

Рискнув выглянуть, я заметил лицо Добермана в тени незастекленного окна напротив. Флайера видно не было, но я слышал, как визжат его двигатели в развороте на угол атаки.

Доберман с той стороны тыкал пальцем вверх и шевелил губами, но я не понимал его.

– Не слышу! – гаркнул я.

В воздухе стоял острый запашок, словно призрак давно готовившегося здесь карри. Мой напарник отшатнулся и прижал палец к губам.

– Они же ничего не слышат за шумом двигателей, – засмеялся я над ним.

Доберман оскалился.

– Кто это? – спросил я.

– Откуда мне знать.

Тень прошла по улице между нами, и я отпрянул в сумрак, подальше от света уличных шаров. Те, в кабине, должны были видеть, в какую дверь я нырнул, но могли не знать, что за ней нет выхода. Если не показываться, они, может быть, станут расширять круг поиска, полагая, что я постараюсь выбраться на задворки. Хлипкая надежда, но я цеплялся и за такую.

Флайер летит быстро – собственно, он мог бы за несколько минут пересечь тарелку от края до края, – зато ему не пробраться в трещины и тесные углы, в кишки города. Пешком от него не убежать, но можно затеряться в узких переулках и норах нечеловеческих строений.

Если бы только выбраться из этой комнаты!

Я потер лицо руками. Что бы сделала на моем месте Корделия? Она всегда была умнее меня. Я пер вперед, не думая о риске, а она была голосом разума, умела хладнокровно проанализировать ситуацию. Она была права, упрекая меня тогда в Норе, – я вечно куда-то вляпывался. Но так же быстро, как доводил нас до беды, я всегда находил и выход. Сколько лет мы с ней были одной командой. Ее предусмотрительность служила превосходной оберткой для моего безрассудства. Именно безрассудства, а не отваги. Лежа в пыли и черепках пустого склада, я это хорошо понимал. Это совсем разные вещи. Отважный не отдал бы сестру незнакомцам. Когда дошло до дела, когда она по-настоящему во мне нуждалась, я бросил ее и дал деру.

В окне напротив маячило лицо Добермана. В двери соседнего с ним здания мне мерещилась уходящая наверх лестница – она могла вывести и к высотке, на которую мы нацелились. Будь здесь Корделия, она велела бы мне не высовываться, сидеть смирно и ждать, пока минует опасность. Я знал, что это хороший совет, – только вот тайник мне попался паршивый. Чтобы окопаться, нужно было найти дыру получше – желательно с задним ходом, и та лестница представлялась пока наилучшим вариантом. Только доберусь ли я до нее или раньше подстрелят? Мне предстояло пересечь одну полосу и барьер посередине. Хорошо бы знать, где находится флайер. Я слышал визг его винтов, но видеть не мог.

– Эй, Доберман!

– Чего?

– Я перебегу туда.

– Не дури! Они только этого и ждут.

– Ты не мог бы их отвлечь?

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Не собираюсь подставляться. – Обычный напор пропал из его голоса. – Ради тебя уж точно.

Я проглотил просившиеся на язык ругательства, сжал кулаки и снова вспомнил сестру.

– Ладно, пусть так. А сказать, где они, можешь?

Лицо в окне запрокинулось кверху.

– Ага, вижу их.

– Где?

– За три дома от нас на твоей стороне. На уровне третьего этажа.

– Что делают?

– А, черт, по-моему, собрались приземляться.

Я выругался себе под нос. Сейчас или никогда. Если поймают в этой каморке, мне не спрятаться. Буду тут, как рыба в бочке.

Визг двигателей стал пронзительным. Я сменил позицию, уперся ногами в пол, как спринтер перед стартом. Мне нельзя поскользнуться – второго шанса не будет.

– Спускаются! – крикнул Доберман.

Язык у меня был суше уличной пыли.

– Скажи, когда будут над самой землей.

Если я верно рассчитал, пилот и стрелок будут заняты посадкой, и это, если повезет, подарит мне секунду. И еще полсекунды даст поднятая двигателями пыль.

– Сейчас… – Доберман начал отсчет. – Три… два…

Я бросил тело вперед, приказав ногам отдать толчку все силы, и вырвался на яркий свет шаров, колотя ногами улицу и работая локтями, как насосом, загоняя в легкие холодный воздух. На флайер я не смотрел – весь сосредоточился на лестнице впереди. Если в меня и стреляли, я не слышал выстрелов. В ушах стоял гул дыхания и грохот сердца.

В четыре прыжка я оказался на первой полосе, перескочил центральное ограждение и приземлился на одну ногу. Чуть было не растянулся плашмя, но тут ударила оземь вторая нога, и вот я снова мчусь. Я обогнул нарты, стараясь пригибаться к самой земле, и ввалился в проем с лестницей.

Каждая ступень здесь была высотой полметра, бегом по таким не проскочишь, но я выжал все, что мог, и, задохнувшись, упал на площадку. Легкие горели от морозного воздуха.

Почти минуту я лежал, разевая рот и силясь выровнять дыхание. От адреналина меня тошнило, зато голова кружилась от восторга. Я расхохотался. Я обогнал смерь. Не бывает побед древнее и чище этой.

Но до спасения было еще далеко.

Раз флайер приземлился, его экипаж погонится за мной, и у преследователей будет оружие. Я нашарил в кармане и сжал ножик, так ободривший меня при выходе в нашу дурацкую экспедицию. Сейчас, против автоматического оружия, он был хуже, чем ничего. Я с тоской вспомнил оставшиеся на нартах арбалеты, но до них мне было не добраться – с тем же успехом они могли бы остаться на другой тарелке.

Безоружному остается надежда только на талант удирать и прятаться. Лестница от площадки, где я лежал, продолжалась высоко вверх, завиваясь винтом между этажами. Я поднялся на дрожащих ногах и полез дальше.

24

Сал Констанц

Мы падали в бездну, провожаемые последними словами тех, кого оставили на смерть, и каждый оплакивал их по-своему. Оконкво ни с кем не разговаривала и не вылезала из тренажерной, раз за разом доводя себя до изнеможения. Эддисон заперлась в каюте и никого не хотела видеть. По словам «Злой Собаки», она почти не вставала с койки и с тяжелым безразличием таращилась в стальной потолок. Престон предлагал ей успокаивающие – она его прогнала. Она даже Люси не открыла дверь. Не скажу, чтобы я ее винила. После всего, через что она прошла, – после потери корабля и команды – утрата Шульца могла показаться ей концом света. Мне ли ей не сочувствовать, ведь у меня хватало своих призраков. А сегодня предстояло зажечь четыре новые свечи – за Шульца, «Грешника» и двух маленьких драффов в машинном зале «Грешника». Еще четыре потери в этой безумной войне.

Нод горевал о погибших отпрысках. Узнав, что «Грешник» остался на верную смерть, он свернулся в чешуйчатый шар и много часов не показывал ни одного лица, но в конце концов раскрылся и снова взялся за работу, бормоча догмы своей стоической веры в Мировое Древо.

– Ничто не пропадает совсем, – произнес он и занялся распределительным щитом, нуждавшимся в замене предохранителей.

После дня такой жизни я позвала Престона выпить со мной на камбузе. Мы сели за столик с парой бокалов джин-мартини и подняли тост за отсутствующих друзей. Следы на полу указывали, где был когда-то приварен к палубе шпион по имени Аштон Чайлд.

– Извини, Престон, – сказала я. – Похоже на то, что ты записался не на тот корабль.

– Не уверен, – ответил он, поигрывая оливкой в бокале.

– Почему бы это?

Он горько улыбнулся.

– Запишись я на другой корабль, скорее всего, был бы уже мертв.

С этим я не могла не согласиться.

– Да, что ни говори о «Злой Собаке», а выживать она умеет.

– Это точно. – Он прошел к стойке и налил нам еще по одной. – Но дело ведь не только в ней?

– Как это понимать?

Он поставил полные бокалы на стол.

– Мы бы не ушли так далеко, если бы вы в рубке не принимали решения. Кое-какие заслуги и за вами есть.

– Не знаю, не знаю. – Я не считала, что достойна похвалы. – Чувствую себя самозванкой. Я всегда поступала так, как мне в тот момент казалось правильным, а сколько людей потеряла. Джордж, Альва, Шульц, вся станция Камроз… Сколько из них уцелели бы, если бы я принимала более умные решения?

Престон пожал плечами:

– За Камроз нам едва ли приходится винить себя. Нас там даже не было.

– Но джинна из бутылки выпустили мы.

– Насколько мне помнится, особого выбора у нас не было.

– Выбор есть всегда, – не согласилась я.

Я пила маленькими глотками. Престон точно выдержал пропорцию джина с вермутом. Я хорошо его натаскала за эти месяцы.

Осушив бокал, он вытер губы рукавом.

– Сказали бы это моему отцу.

Я отставила выпивку.

– Прости.

– Это мы уже проходили. Я вас не виню. Иначе было нельзя.

– Да, и все равно.

– Забудьте. – Он покачал головой. – Напрасно я об этом заговорил.

– И все же…

– Не будем ворошить прошлое. – Он оглянулся на стойку, но вставать за новой порцией не стал. – Давайте о другом.

– Как держится Люси?

Престон поскреб щеку.

– Она молодец. Грустит о Шульце, а к остальному относится философски.

– Я боялась, что она сорвется.

– Она говорит, что за последние десять тысяч лет видела достаточно смертей. Привыкла.

Я мотнула головой.

– Все забываю, что она не девочка.

– Тут я вас понимаю. Только что вела себя как ребенок, и вот вы уже разговариваете с нечеловеческой машиной возрастом старше египетских пирамид. – Он содрогнулся. – У меня от нее мурашки, честное слово.

Мы немного посидели молча в комнате, рассчитанной на целую роту, а наполненную сейчас только призраками, говорить о которых мы были еще не готовы.

Когда мой бокал снова опустел, Престон спросил:

– Так куда мы теперь направимся?

– К Интрузии.

– Это я знаю, но разве прямо туда? Я думал, одним прыжком это расстояние не покрыть.

– Так и есть. По дороге остановимся на ремонт. И гражданским судам надо найти безопасное место.

– Где же такое взять?

– На родной планете драффов.

Престон как сидел, так и разинул рот.

– Кроме шуток? Мне всегда хотелось там побывать.

– Ну, вот тебе и повезло. Это за пределами Общности, так что там достаточно безопасно. – Я встала и поправила кепку. – А для ремонта не найдешь места лучше планеты, населенной механиками.

Вошла Оконкво, в темной от пота безрукавке и спортивных штанах. Только что из тренажерки – на шее висело полотенце, в руке была бутылка с водой.

– Как дела? – спросила я.

Она посмотрела на меня, как на слабоумного ребенка.

– Я дезертировала с корабля. Они ушли в бой без меня.

– Какое же это дезертирство? У вас не было выбора.

Она промокнула лицо полотенцем и попила из бутылки, а пройдя к принтеру, заказала свежую форму.

Пока одежда печаталась, Оконкво встала, навалившись на стойку, и заговорила:

– Я пренебрегла своим долгом. Они во мне нуждались, а меня там не было.

Она, даже в тренировочном костюме, держалась с такой надменностью, что мне захотелось растрепать ей волосы и ткнуть носом в грязь. Кем она себя воображает? Офицер действующей службы? Да мы все свое отслужили, так или иначе. А прямо сейчас она в том же дерьме, что и мы.

– Сожалею.

– Вам и следует сожалеть, – отчеканила она, и ее лицо застыло. – Если бы не ваше убогое совещаньице, я была бы там, где нужна, – в бою, а не удирала бы, поджав хвост.

Не дав мне ответить, она выхватила из принтера еще теплый бумажный пакет с формой и вылетела за дверь.

Престон проводил ее взглядом и, обернувшись ко мне, присвистнул:

– Ого! К ней не знаешь, с какой стороны и подступиться.

Я оставила его допивать третью, а сама поднялась в рубку посреди корабля. С главного экрана на меня взглянула аватара «Злой Собаки» – в простом черном платье и такой же вуали.

– Тебя, наверное, можно не спрашивать, как дела? – начала я.

– Я в замешательстве.

– Из-за потери брата?

– Я оделась так в его память. Но беспокоит меня другое.

– Что же?

– Не могу подобрать слова.

Я заняла командный пост и подтянула козырек бейсболки.

– Слова?

– Мне нужно слово, которого нет в моей памяти. Не думаю, что оно вообще существует.

– Какое же?

– Ребенок, потерявший обоих родителей, называется сиротой, да?

– Да.

– Но, кажется, нет слова для того, кто потерял всех родных. Кто жил в семье, а остался совсем один.

– Так ты себя чувствуешь?

– Так и есть. Все мои братья и сестры мертвы. Адалвольф, Фенрир, Боевая Шавка и даже милая нежная Койот, погибшая первой. Без них я, как волк без стаи. Последняя из мира, оставшегося только у меня в памяти.

– У тебя еще есть я, Престон, Нод. И даже Люси.

Она провела рукой по глазам.

– Знаю. Не считай меня неблагодарной. Ты мне всегда будешь сестрой. Но как бы ни утешала новая семья, она не уменьшит боли от потери прежней.

– Понимаю. Я и сама сирота, вспомни.

– Я этого не забываю.

– Теперь мы и в этом похожи. – Я закинула ноги на панель управления. – А сейчас скажи, сколько нам ходу до мира драффов.

– Восемь часов.

– Я не хочу там задерживаться. Если Судак последовала за нами к Переменной, она и в пространство скакунов может вломиться.

Аватара откинула вуаль.

– Это было бы безрассудством. Подобные действия неизбежно вызовут враждебный ответ.

– Согласна, но учитывать эту возможность следует. Она знает, что мы собираемся к Интрузии, и знает зачем. Если твердо решила нас остановить, у нее достанет тупого упрямства взбесить чужую расу.

25

Корделия Па

Залп вынес переднюю дверь виллы и солидные куски стены по обе стороны. Пробираясь внутрь по кучам щебня, стараясь не задевать раскаленного шлака, бывшего недавно дверной рамой, Ломакс вырвалась вперед, а за ней двинулись я и Паук, с дымящимся пескоструем наперевес.

Вступив на порог, я помахала рукой, разгоняя дым и пыль. Под подошвами хрустели горячие обломки. Мы оказались в большом холле, протянувшемся на всю длину дома. Льюис стоял под деревянной лестницей в махровом купальном халате, шлепанцах и желтых бермудах. Я сразу его узнала. На шее у него висел кулон с кусочком лазурита. Из миски с хлопьями в руках капало молоко. Челюсть отвисла. Ломакс, рванувшись вперед, ткнула стволом ему в лицо.

– Еще кто-то здесь есть?

Льюис свысока взглянул на нее. Сложением он походил на Ника, а в остальном нет. У Льюиса в глазах и лице была какая-то смазанность, щеки румяные, набрякшие от выпивки и недостатка движения. Позой и расхлябанностью он напоминал вечно недовольного подростка, хотя я дала бы ему лет тридцать с небольшим.

– Ломакс? – Он обвел гневным взглядом останки своей двери. – Какого черта?

– Твой новый дом очень мил. А теперь сядь.

– Не сяду! – Льюис выпрямился в полный рост и свободной рукой стянул ворот халата. – Где отец?

– Ника нет. – Ломакс опустила оружие. – Пропал без вести. А это значит, что мне больше не придется заниматься твоими скользкими делишками.

Молодой человек вспыхнул.

– Корабль мой, – отрезал он, – а значит, ты работаешь на меня.

– Корабль не твой, – парировала Ломакс, ее холодная улыбка резала, как скальпель. – Ник оставил его не тебе. У нас теперь новый капитан.

Льюис обернулся ко мне. Не будь я так зла, не распирай меня изнутри самоуверенность отца, я бы съежилась под его презрительным взглядом.

– Так решил Ник, – добавила Ломакс.

– Чушь собачья.

Я выступила вперед:

– Я твоя сестра, – и уточнила: – Во всяком случае, сводная.

Льюис, брезгливо кривя губы, смерил меня взглядом.

– Ты?

– Да, я.

– И явилась, надо полагать, поглумиться?

– Нет, – качнула я головой.

– Чего тебе тогда надо?

– Ищу ключ.

Я прошлась глазами по полкам, уставленным разнообразными вещицами и артефактами. Иные были мертвы или спали, но остальные пели, наполняя стройным хором пустоты моей души. Пальцы у меня звенели. В комнате пахло, как внутри старой ржавой жестянки, разогретой на солнце. Оставив Льюиса, я прошлась вдоль полок, осматривая выставку. Одни предметы были маленькие и тяжеловесные, как детали старого двигателя, другие тонкие и невероятно хрупкие, как сосульки или крошечные шпили из тончайшего стекла. И все настоящие, подлинные. Неудивительно, что здесь были решетки на окнах, – этот антиквариат, вздумай Льюис его продать, на всю жизнь обеспечил бы его шлепанцами и хлопьями с молоком.

На ходу я гладила предметы кончиками пальцев, и каждый тонким голосом отзывался на мои прикосновения.

– Держись от них подальше, – предупредил Льюис. – Они-то не твои.

Я не стала ничего объяснять. В голове спорили за мое внимание два набора воспоминаний: первый – мои собственные, из жизни старателей, открывавших и собиравших такие вот артефакты; второй – отцовские, о том, как он таскал их контейнерами до самой Земли и Благородной звезды и отбирал лучшие, чтобы задарить и ублажить ставшего чужим сына.

– Здесь чертова уйма реликвий, – заметила Ломакс. – Ник ради тебя от многого отказался.

Парень фыркнул:

– От чего же это он отказался?

– Мы могли бы сделать на их продаже тонны денег. Хватило бы оплатить немало горючего.

Льюис опустил миску с хлопьями на деревянную ступеньку.

– Ну а мне нужны не они, а корабль. Он должен был достаться мне.

Я покосилась на него через плечо.

– Это с чего же ты так решил?

– Ник должен был отдать его мне. Корабль мой по праву, и я его получу.

Не трогая больше артефактов, я развернулась к нему. Пальцы звенели.

– Извини, но мы пришли сюда за ключом. Это важно, и я надеялась, что ты нам поможешь.

– Потому и развалила мне фасад?

– Могла, вот и развалила, – рявкнула Ломакс. – Да ты и сам знаешь Паука.

Тонкие губы Льюиса неожиданно растянулись в слабой улыбке.

– Да, – сказал он, – его я хорошо знаю. Верно, Паук?

Тот, не сдвигая подошв, развернулся туловищем, нацелив пасть пескоструя в грудь Ломакс.

– Ага, думаю, ты прав.

Ломакс, сжав кулаки, шагнула к нему:

– Ах ты, продажная тварь!

Паук, не выпуская оружия, передернул плечами.

– Что тут говорить? Парень знает толк в деньгах. По мне, лучше бы он стал капитаном.

– А как же Ник?

– Ника-то нет, Ломакс. Теперь уж все равно, чего он хотел, он ведь не вернется.

Движением ствола Паук заставил ее выйти на середину. Я, разглядывая их из-за полок, проглотила слюну. На шее у меня, прямо под ухом, бился пульс. Руки беспомощно сжимались в кулаки и разжимались. Льюис прищурился на меня через весь холл. Кажется, он ждал, что я буду делать.

– Я думала, мы команда, – проговорила Ломакс.

Паук покачал головой.

– Вы с Ником никогда не держали меня за своего. Вам хватало друг друга. А я был доставалой и грузчиком да еще помогал Ганту с двигателями, если перелет был спешный.

– Неправда.

– Да правда это! Мы с тобой никогда на самом деле не ладили.

– И ты меня продаешь?

Паук сверкнул золотыми зубами. Приклад пистолета он упирал в бедро.

– Похоже на то.

Льюис, все так же стоявший у ступеней, захлопал в ладоши.

– Корабль мой, – с улыбкой объявил он и плотнее закутался в халат. – Я старший сын, законный наследник, и ни ты, – зыркнул он на меня, – никто другой ничего с этим не поделаете.

Ломакс выпрямилась в полный рост.

– Твой отец…

– Плевать мне на отца! Очень рад, что старик сдох.

– Ник был хороший человек. Не тебе…

– Он убийца. Убил мою мать.

– Не поняла? – моргнула Ломакс.

В улыбке Льюиса сквозило горькое торжество.