Колька кивнул.

— Кстати, ты почему работаешь опять на ночь глядя? — строго спросил Кузнецов, скосив глаза с дороги. — Был же разговор на эту тему.

— Мы закончили на сегодня.

— Хорошо. Тебя домой?

Колька глянул на часы: уже десять, да уж, к Оле, пожалуй, поздно.

— Спасибо, если можно.

Остановившись у Колькиного подъезда, Максим Максимович попросил:

— Николай, мне срочно надо отъехать. Надеюсь, ненадолго, но как пойдет дело. Ты, пожалуйста, передай вот Вере Вячеславовне…

Достав листок, он быстро набросал заявление. Колька увидел лишь слова «предоставить отпуск за свой счет», «в связи с внезапным тяжелым состоянием здоровья».

— И вот еще…

Включив «люстру» под потолком, он снова принялся шарить в планшете.

— Куда ж я его дел. Подержи.

Один за другим он выкладывал конверты, подписанные его четким, твердым почерком: «Характеристики», «Благодарности», «Наградные листы».

— С собой вожу, мало ли, понадобится, — пояснил он, — веры-то людскому слову нет, а у меня куча бумажек, все, как положено, с печатями… а, вот.

Этот конверт был надписан: «Максиму Максимовичу. С благодарностью».

— Видишь ли, обещался сходить с Верой Вячеславовной в театр на «Ревизора», но не выйдет. Может, они с Олей посетят или вы. Счастливо.

…Осторожно и тихо, чтобы не разбудить своих женщин, Колька открыл дверь — и, конечно же, тотчас столкнулся с матерью.

— Чайку? Или поешь?

— Мам, ты почему не спишь? После ночной же.

Антонина Михайловна, в самом деле измотанная, с синяками вокруг глаз, только улыбнулась.

— Сынок, нельзя так много работать. К чему нам так много денег?

— Я же мужик, должен вкалывать. Ничего, лишними не будут, — буркнул он, поедая картошку с тушенкой, сдобренную поджаренным хрустящим луком, — счет сберегательный открой или шубу купи.

Мать неодобрительно покачала головой:

— Все тебе хиханьки, а вот пойду к этому снабженцу. Что это за дела: ребенок работает, вместо того чтобы учиться. Не война!

— Нашла ребенка. И он мне не указ, я сам. Хотя да, он уже меня отругал…

— Так ты что ж, и старшего не слушаешь? Смотри! Невыспавшемуся нечего делать за токарным станком, пальцы еще понадобятся. Да и на выходных ты никуда не годен, к отцу мы с Наташкой который раз одни ездим…



Колька нетерпеливо заверил, что все понял, больше не будет и вообще. Доев, поспешил на боковую. Разговоры эти вот бабские слушать — только время терять. Антонина Михайловна, вздыхая, прибирала со стола.

Марко Клоос

Да, муж как в воду глядел.

Счастливая Тринашка

Глава 8



Несколько раз Сергей заводил разговоры о том, как товарищи муровцы отнеслись к сообщению о казусе с Яковлевым и деньгами, каждый раз натыкался на сорокинское холодное: «не-твоего-ума-дело». Наконец Николай Николаевич прямо заявил:

Во Флоте есть традиция: самый новенький командир десантного корабля в отряде всегда получает корабль, который больше никому не нужен.

— Послушай, Акимов, избегай лишних волнений. Заруби на носу: прежде чем работать с перевыполнением, сначала свои дела научись делать как положено. Понятно?

Моим обноском была «Счастливая Тринашка». Технически говоря, с ней всё было в порядке. Она была экземпляром старого типа «Оса», а не новой «Стрекозой», но большая часть нашей эскадрильи всё ещё летала на Осах. Но пилоты — суеверные ребята, и они решили, что «Счастливая Тринашка» была несчастливым кораблём. Перед тем, как она досталась мне, она потеряла два полных экипажа, один из которых был к тому же с набитым до отказа отсеком для десанта. Оба раза они вытаскивали корабль, отмывали его, и снова подлатывали. Корабль, переживший потерю всего экипажа, сам при этом не уничтоженный, это очень необычная вещь — а выживший два раза настолько редок, что я никогда не слышала о таких вещах ни до, ни после.

— Не совсем.

Её бортовой номер на самом деле не был 13. На своих крыльях цвета хаки она носила тёмно-красную 5. Но один из авиамехаников обнаружил табличку с её сборочным номером, когда однажды заменял несколько вышедших из строя деталей, и всех вокруг облетела новость о том, что серийный номер несчастливого корабля был 13-02313. Мало того, что начальные и конечные цифры в нём были 13, но и все цифры её серийного номера также в сумме равнялись 13. Таким образом, её назвали «Счастливая Тринашка» и поместили на хранение в качестве холодных запасных частей, пока им не понадобится планер для нового второго лейтенанта. Затем они сдули с неё пыль, обновили компьютеры и передали мне ключи.

— По-иному сформулирую: не суйся помогать другим, пока сам не управишься. А так?

Она пришла с новым бортмехаником — старшим сержантом Фишером. Я встретила его впервые, когда спустилась в складской ангар, чтобы оформить получение моей новой машины. Он уже был занят с ней, подключая все виды диагностического оборудования к портам данных в её потрохах. Когда я впервые обошла «Счастливую Тринашку», я заметила, что он уже нарисовал моё имя на броневом поясе под одним из иллюминаторов пилотской кабины: 2-й л-т Хелли «КОМЕТА».

— Понятно, — буркнул Сергей, — только ведь, Николай Николаевич, вы же сами поручили найти Галину, я и…

— Я взял на себя смелость, — сказал сержант Фишер, когда я провела пальцами по трафаретным буквам моего позывного. — Надеюсь, вы не возражаете, мэм.

— Акимов, ты разницу между женщиной и ее трупом понимаешь? Я тебе поручал отыскать свидетеля спорного происшествия, чтобы можно было прояснить обстоятельства возможного самоубийства. Я тебе не поручал заниматься поисками Шамонай, пропавшей, возможно, и погибшей. Этим делом занимаются другие, куда более головастые люди. Сережа! Пойми ты, наконец: скажи спасибо, что не ставят вопрос о твоей ответственности в связи с Павленкой…

— Вовсе нет, — сказала я ему. — Она действительно твоя в любом случае. Я просто буду брать её время от времени.

Акимов очередной пинок привычно стерпел, но не успокоился. Возможно, он недоопер, глупый, недальновидный, но утаивать сведения только затем, чтобы не получить по сусалам, — нет, граждане, так не пойдет.

Он улыбнулся, явно довольный тем, что был назначен пилоту, который знал правильную цепочку владения в эскадрилье десантных кораблей.

«Однако для того, чтобы эти самые данные сообщить, придется нарушить субординацию — дело как минимум непривычное, а вообще — немыслимое. Что ж тогда делать-то?»

— Не обращайте внимание на разговоры. Я имею ввиду, насчёт того, что она несчастливая. Она хороший корабль. Я проверил её сверху донизу, и она в лучшей форме, чем некоторые из новых колымаг.

— Разговоры меня не волнуют, сардж, — сказала я ему. — Я не суеверная. Это просто машина.

Озарение пришло внезапно, по дороге домой. Сергей даже по лбу своему тупому прихлопнул: вот же рукавицы, за поясом! Под боком же видный специалист по пропавшим супругам.

— Нет, мэм, — ответил сержант Фишер, и улыбка на его лице превратилась в самодовольную ухмылку.

…Выслушав его рассказ, товарищ Введенская, она же Сергеевна, — заметно пополневшая, помягчевшая, но по-прежнему остроглазая и хитроулыбчивая, — постучала пальчиками. Быстро глянула в окно, убедилась, что бдительной золовки Натальи не видать.

— Она не просто машина. Они все обладают личностью, так же как вы и я.

Ладно, «Счастливая Тринашка» была личностью. К счастью, её личность хорошо сочеталось с моей.

— Сергей Палыч, я вас поддерживаю — понятно, не в связи с историей на Нестерова. Хвататься за версию, подброшенную кем-то на месте, — последнее дело. Вспомните самоубийство несчастного Зыкова.

— Согласен.

Я летала на десятках десантных кораблей Оса, начиная с базовых моделей A1, которые в основном используются в качестве тренажёров, до новейших Ос-Виски, которые настолько переполнены апгрейдами, что они могли бы также дать им своё собственное имя класса. Ни один из них не обладал таким же отзывчивым контролем, как «Счастливая Тринашка». Осы всегда были дёрганными, в любой версии — вы должны пилотировать их кончиками пальцев, потому что они очень чувствительны к управляющим воздействиям. Но Оса не любит тяжёлой руки на штурвале. «Счастливая Тринашка» была даже более дёрганной, чем обычная Оса, но как только вы раскусили её, вы могли бы осуществлять манёвры, которые большинство новых пилотов могли бы счесть физически невозможными. Что-то в «Счастливой Тринашке» было правильным. Может быть, это были гармоники планера, может быть то, как все её части синхронно работали друг с другом — но её пилотирование давало ощущение, что вы были неотъемлемой частью корабля, а не просто её пилотом.

— Понятно, не мне вам про укрывательство проповедовать, да и в моем положении немного возможностей-то. Нерукопожатная я.

У нас с Тринашкой было пять недель, чтобы привыкнуть друг к другу, прежде чем нас впервые бросили бой вместе. Мы были в хвосте звена из четырёх кораблей, которому было поручено переправить партию Космических Пехотинцев до уединённой луны Проциона Bc. Мы выбили с орбиты и подавили местный китайский гарнизон, и теперь 940-й полк КП собирался выпрыгнуть на пути у отступающих китайских войск, чтобы прикончить их, прежде чем они смогут сплотиться и перегруппироваться.

— Кать, да я ж не думал… — начал было Акимов, но Катерина прервала:

Разведка так и не поняла, что в тот день пошло не так. Я не знаю, удалось ли китайцам взломать нашу защищённую боевую сеть, или это был просто случай действительно дерьмовой удачи. Что я знаю, так это то, что наше звено десантных кораблей спустилось вниз, чтобы позволить бойцам высадиться возле линии хребта, и что весь ад разверзся, как только мы ударились о землю. Зона приземления была пристреляна этими новыми автономными зенитными установками, которые китайцы ввели в строй — тридцать шесть стволов в шести рядах по шесть, каждый из которых сложен спереди назад с наложенными боекомплектами. Все это подключено к пассивному модулю опознавания «свой-чужой» и радару ближнего действия и установлено вне поля зрения. Мы не замечали их на наших сканерах вероятных угроз, пока они не открыли огонь. Каждая из этих штук делает четверть миллиона выстрелов в минуту, и, хотя каждый отдельный снаряд не наносит слишком уж большого ущерба бронированному десантному кораблю, совокупный эффект подобен наведению водяного шланга высокого давления на муравейник.

— Понимаю, понимаю. Тс-с-с-с. Постараюсь поскорее выяснить, а там надо будет нам как-то по-тихому оперативочку запилить, чтобы ни ваши, ни тем более мои не застукали.

Мы приземлились построением в виде ромба. «Счастливая Тринашка» была в хвостовой части ромба, самой дальней от ряда оружейных установок, поджидающих нас. Это спасло наши задницы в тот день. Мой бортмеханик только выпустил хвостовую рампу, когда я увидела сотни дульных вспышек, освещающих ночь перед нами.

Чуть подумав, предложила:

Я закричала сержанту, чтобы он поднял рампу, и пришпорила двигатели, чтобы снова оторваться от земли. Идущий перед нами лидирующий десантный корабль уже начал высаживать свой взвод, и половина их солдат уже были снаружи корабля и находилась на линии огня. На мгновение, я полностью намеревалась бросить свою птичку между высаженными войсками и пушками, но затем лидирующая Оса просто взорвалась прямо передо мной. Один мгновение, он завис над землёй, солдаты КП ищут укрытие вокруг него, а в следующий момент она стала просто облаком частей, разлетающихся во все стороны.

— Заскочите завтра, скажем, около одиннадцати, в сберкассу, я тоже подтянусь — будем надеяться, что к этому времени уже что-то выясню.

В этот момент я снова подняла нас в воздух. «Тринашка» пролетела примерно триста метров хвостом назад, чтобы сохранить броню на брюхе между нами и пушками. Затем я развернула корабль, сделала самый низкий вираж, который когда-либо делала, и покинула посадочную зону со скоростью в сто тридцать процентов аварийной мощности.

Глупо было сомневаться в том, чтобы такая цепкая пиявка, как Сергеевна, не оправдала бы надежд. Теперь они стояли в сторонке, делая вид, что заполняют формуляры, — чего сроду не делали, за ненадобностью и отсутствием средств, — и Катюха вполголоса излагала телеграммным стилем:

«Счастливая Тринашка» оказалась единственным выжившим десантным кораблём в тот день. Банши-72, корабль, который взорвался передо мной, разлетелся по площади более чем в четверть квадратного километра, вместе с двумя его пилотами, его бортмехаником и тридцатью восемью солдатами КП в полном составе. Банши-73 и 74 были настолько искорёжены, что они так никогда и не взлетели с луны, и Флот должен был послать звено Сорокопутов, чтобы уничтожить планеры в том месте, где они совершили свои аварийные посадки. У «Счастливой Тринашки» не было даже царапин на её новой краске.

— Следак — Григорий Саныч Богомаз, мой однокурсник. Отличный мужик, светлая голова. Отправляйтесь прямо на Петровку, вот внутренний номер, — она быстро накалякала на формуляре, — скажете: «От Кати», он поймет.

После того, как я завела корабль обратно в стыковочный захват, я начала дрожать, как лист на сильном ветру, и не останавливалась в течение двух часов. Мысленно, дрожь длились намного дольше. Я до сих пор виню себя за то, что не нырнула сразу в этот посадочную зону и не повела огонь на подавление по этим оружейным установкам, хотя я сделала именно то, что вы должны делать, когда в автобусе полно грязных ног — вы уходите от опасности и сохраняете солдат в безопасности.

Расцеловать бы эту куницу хитроумную, да неловко: прилюдно да такие вольности. Пусть из народу один Кадыр за стеклом, и все-таки не стоит. А вот чмокнуть в щеку по-дружески можно запросто.

Никто из тех, кто был на Банши-72 не выжил. Тридцать один солдат и один пилот погиб на Банши-73, а ещё четырнадцать солдат и бортмеханик погибли на Банши-74. Эх, я всё ещё виню себя за то, что не вернулась, чтобы помочь им, несмотря на то что я всё сделала точно по учебнику.

— Сергеевна, ты бесценный человек. Глупый я чурбан, такой брильянт упустил!

Она хихикнула:

— Вы не в моем вкусе, товарищ лейтенант. Мне бы что попроще.

Но в первый раз, когда какой-то осёл, первый лейтенант из КП, отчитал меня за то, что я не осталась в опасной зоне высадки на Проционе Bc, я дала ему по носу, и хорошо добавила собственным металлическим подносом для еды. Это был почти катарсический опыт, который стоил сорока восьми часов на гауптвахте.

И, посерьезнев, добавила:

После этого я совершила ещё девятнадцать боевых вылетов на «Счастливой Тринашке». Я переправляла войска в бой, сбрасывала припасы, совершала наземные атаки и подбирала команды разведчиков из враждебных миров. За всё это время на моём корабле не было ни одного пострадавшего. Три раза из девятнадцати моя «Счастливая Тринашка» была единственной способной летать единицей в конце миссии. Она каждый раз благополучно возвращала нас домой, даже когда наземный огонь был настолько сильным, что вы могли бы выйти из кабины и спуститься на землю по осколкам шрапнели. После того, как десятая миссия подряд завершилась, а на моём корабле не было ни одной царапины, другие пилоты фактически начали это понимать и назвали её «Счастливой Тринашкой».

— И на будущее, Сергей Палыч, осторожнее. Ведь если совершено убийство, то вина ваша, понимаете? Не смогли уберечь, промолчали, отвернулись.

— Кать, не надо.

Затем настал день, когда мы получили пару прям-только-с-завода Ос-Виски, настолько новых, что их пилотские кресла всё ещё были покрыты полиэтиленовой плёнкой. Как правило, парочка совершенно новых кораблей в эскадрилье запускает сложную серию нисходящих замен, когда старшие пилоты забирают себе новых птичек и передают своих старых по списку младшим жокеям. На этот раз ко мне подошел подполковник Коннолли и предложил мне совершенно новую Осу-Виски, которую он должен был получить, если я отдам ему взамен «Счастливую Тринашку».

— Не обижайтесь. Надо, Сергей Палыч, надо. А надо потому, чтобы навсегда запомнить: бояться следует только того, что по причине твоего головотяпства страшное преступление и совершится, и останется нераскрытым. Кого собирать-то теперь, по фрагментам? Да и нет их наверняка уж. Спросите у Гриши, может, что придумаете.

Было исключительно приятно отклонить его предложение.

Она вздохнула, потерла лоб:

У Флота есть другая традиция: как только вы найдёте что-то, что работает для вас, и вы привязываетесь к нему, в конечном итоге вы потеряете это.

— Но ведь и с другой стороны, помните: улик против Яковлева нет, так?

«Счастливая Тринашка» умерла в холодный и солнечный день на одной пустынной скале около Фомальгаута. Она не была сбита в небе или растоптана Лэнки. Я убила её сама.

— Косвенных достаточно.

Катя отмахнулась:

Я отправилась на планету за разведывательной группой, которая была обнаружена. Когда мы добрались до точки встречи, наши четверо разведчиков были окружены, похоже, целой ротой русских. Мне и раньше приходилось делать горячие эвакуации, но никогда не приходилось вытаскивать наших парней из объятий половины планетарного гарнизона.

— Ой, Сергей Палыч, бойтесь косвенных, они самые страшные! Нет ничего для следователя страшнее, как человека заловить только по уликам косвенным, хоть сто раз веским. Очень нам всем повезет, если этот Яковлев — если виновен, подчеркиваю, — проявит свою подлую сущность. Сбежит, скажем, покусится на кого. Иначе… а вдруг не виноват? Вдруг все эти улики — случайность, просто стечение обстоятельств? И твоими стараниями невиновного под нож подведешь, сам палачом станешь.

Русские солдаты не очень-то хотели, чтобы их добычу унёс одинокий десантный корабль. Как только я влетела в зону эвакуации, в нашу сторону выстрелило всё что могло стрелять. Судя по количеству ракет, выпущенных с поверхности, каждый солдат этой роты должен был взять с собой на эту охоту ручную зенитную установку. Мой сканер угроз засветился, и вскоре я была занята уклонением от ракет и запуском контрловушек. Всё это время ребята на земле кричали нам, чтобы мы вернулись и вытащили их из этого бедлама. Наконец, наземный огонь немного ослаб, и я вернулась назад к нужному месту, положив большой палец на кнопку запуска.

Она глянула на часы, заторопилась:

Русские прижали нашу команду к земле, и их передовой взвод был настолько близок к нашим парням, что вы бы не смогли проехать на пикапчике через пространство между ними, не переехав через чьи-то ноги. Я сделала близкий проход паля из пушек, и русские побежали в укрытие. К тому времени я привлекла внимание всей роты, и все они направили свои винтовки и ручные пулемёты в небо и открыл огонь. Огонь лёгкого стрелкового оружия, дзинькающий о броню «Счастливой Тринашки», был настолько плотным, что звучал как град в ледяной буре. На следующем проходе я опустошила большинство ракетных блоков на своих внешних подвесках боеприпасов, дала инструкции второму пилоту, чтобы он не стеснялся использовать нашу носовую пушку, а затем поставила наш корабль прямо между русскими и нашей побитой разведывательной командой.

— В общем, удачи, — и прошмыгнула прочь.

Старший сержант Фишер был самым храбрым бортмехаником, который у меня когда-либо был. Он опустил рампу в ту же секунду, как только наша птичка ударилась о грязь, и выскочил помочь раненым парням-разведчикам забраться на наш корабль, даже несмотря на то, что огонь наступающих взбивал повсюду маленькие фонтанчики пыли. Только один из парней из разведки всё ещё мог идти по трапу на собственных ногах. Сержант Фишер трижды выходил за оставшимися парнями, каждый раз преодолевая пятьдесят ярдов стрельбища на котором продолжалась стрельба, притаскивая по двести фунтов разведчика, закованного в броню, за каждый рейс. В конце концов он вернул всех в трюм, и я изменила указатель тяги, уводя нашу птичку с земли и оттуда.

…Григорий Саныч оказался плотным, улыбчивым, очкастым крепышом, со светлыми северными глазами и носом, свернутым набок, вследствие чего отчетливо гундосил. Менее всего походил он на носителя внушительного титула, красовавшегося на табличке служебного кабинета. Усадив Акимова, налил чаю и пригласил: «Рассказывайте». Слушал внимательно, не перебивая, вопросов не задавал, лишь что-то быстро чирикал в блокноте и лишь однажды влез в сейф, из которого вылез уже с конвертом в руках. Когда Сергей иссяк, товарищ Богомаз протянул ему несколько фото:

Далеко мы не улетели. Русские вызвали свой собственный штурмовик для поддержки, и ему удалось подкрасться к нам прямо над землёй, не засветившись на сканере вероятных угроз. Когда услышала резкий щебечущий звук от датчика предупреждения радара я была сосредоточена на том, чтобы держать нас на низкой высоте и высокой скорости. Должно быть, он был почти над нами, когда запустил ракеты, потому что у меня даже не было времени, чтобы нажать на кнопку отстрела моих ловушек. Русская ракета попала прямо в наш правый двигатель, который работал на сто двадцать процентов, и взорвала его к чертям. Секунду или две мы направлялись к земле со скоростью в семьсот узлов, но затем я справилась и вывела корабль из штопора, в который мы были сбиты. Я указала ей на голубое небо и пришпорила её последний оставшийся двигатель.

— Гляньте, Сергей Палыч, есть что общее? Понимаю, что смотреть тут особо не на что, на этом участке путь идет под горку, удар был сильный. Грубо говоря, в лоскуты. Но все-таки.

Русский был так близко позади нас, что в итоге перестал нас обстреливать, что было удачей, потому что все четыре моих ракеты Щитомордник класса \"воздух-воздух\" были на кончиках крыльев. Я запустила две из них «холодными», подождала, пока русский пилот сбросит свои ловушки, а затем запустила оставшуюся пару прямо ему в задницу с надёжным захватом. Одна прошила его левый двигатель, а другая отрубила последнюю треть хвоста его корабля вместе с хвостовым рулём и вертикальными стабилизаторами. Мы были всего в тысяче футов от поверхности, и русский пилот едва успел катапультировать свой экипаж, прежде чем его корабль рухнул в скалы и превратился в прекрасный огненный шар.

Смотреть было на что, хотя совершенно не хотелось. Да и лица, строго говоря, не было: месиво сплошное, осколки костей да остатки волос.

Наш корабль был лишь в чуть лучшем состоянии. Я стабилизировала нашу высоту и позволила компьютеру выяснить, насколько сильно мы пострадали. Русская ракета уничтожила наш двигатель, а разлетевшиеся обломки разорвали главную шину данных вместе с тремя из четырёх гидравлических линий. Мы всё ещё могли летать, но лишь едва-едва, а о космическом полёте не могло быть и речи. Из-за раненых парней-разведчиков в трюме мы не могли поступить так же, как русские и катапультироваться, поэтому я оставила в покое дроссель и начала искать подходящее место, чтобы опустить мою раненую птичку.

— Боюсь ошибиться, — признался Акимов, — и не разглядывал я пристально, что в глаза бросилось. Родинка надо ртом и на шее, только и заметил… вот тут вроде есть, хотя, может, пыль на объективе?

Луна Фомальгаута — скалистый, пыльный кусок дерьма, как и большинство мест, где мы сражаемся с РКА. Она выглядела как пустыня в штате Юта, куда я отправилась в учебку, только совсем без растительности, которая была у нас там. С моим оставшимся двигателем, начинающим выкашливать свои внутренности, я не могла быть слишком разборчивой, поэтому выбрала первый попавшийся участок земли, который выглядел достаточно ровным и свободным от камней, и направила всю оставшуюся энергию, которая оставалась в потрёпанном корабле, на смягчение нашего спуска. На самом деле мы ударились о землю достаточно легко, чтобы я выпустила полозья и выполнила правильное трёхточечное приземление. То, как была расположена посадочная площадка, означало, что я должна была сделать свою последнюю посадку лицом к тому пути, которым мы пришли. Это в итоге оказалось нашей последней удачей. Посадка на полозья означала, что носовая турель всё ещё могла вращаться, а при заходе на посадку корабль встал на опоры, указывая на плато, с которого мы только что подобрали нашу разведывательную команду.

Как только мы оказались на земле, я выключила двигатель, чтобы его не разорвало в клочья. В тот момент «Тринашку» ещё можно было спасти — у неё не было двигателя и её побило шрапнелью, но уже дважды её чинили, когда она была в состоянии близком к списанию. Наша электрическая система всё ещё работала, и я послала сигнал бедствия, в то время как сержант Фишер опустил хвостовую аппарель и начал вытаскивать людей из корпуса. Но когда мой второй пилот потянулся к главному выключателю, чтобы полностью выключить корабль, я отмахнулась от него.

Григорий Саныч, кивая, снял очки, принялся протирать:

— Просто оставьте её включённой, пока батареи не разрядятся, — сказала я ему.

— Знаете, мне этот Яковлев тоже не показался. Сослуживцы тет-а-тет признают: снабженец до мозга костей, скобарь скобарем, как пошил пальто до войны, так из него не вылазит. Соседи вторят: прижимистый, хитроумный, за копейку удавится.

Мы были в пределах видимости плато, где полроты взбешённых русских морских пехотинцев наблюдали за нашим спуском, и не прошло и двух минут после приземления, как приёмник предупреждения об угрозе снова начал чирикать. Я взглянула на него и увидела, что на нас нацелены миллиметровые радары ближнего радиуса действия, вероятно, от русской версии наших штурмовых ракетных установок «МАРС». Одна из них могла взорвать то, что осталось от \"Счастливой Тринашки\", но мы были на пределе их эффективной дальности, а на моём корабле всё ещё была система противодействия. Я перевела систему в автономный режим и встала с кресла.

— Расточительный хозяйственник — это как-то…

— Сержант Фишер и лейтенант Дентон, заберите отсюда этих десантников и укройтесь где-нибудь.

— Вы правы. Но и с делом о пропаже не показалось вам, что нарочито все, вот это нытье его, жалобы, показная беготня по моргам, покатушки по станциям — дивитесь, как я переживаю, аж весь извелся. Ныл, все ноги стоптал, на каждой станции в обе стороны ветки выходил и местным фото показывал…

— Принято, мэм, — сказал лейтенант Дентон. — Каков план?

Григорий Саныч принялся тереть свой и без того кривой нос, в результате чего кончик его, бульбой, смешно покраснел:

— Вы ждёте эвакуационных птичек и сидите тихо. Я запрыгну в кресло стрелка и прогрею пушку. Двигаемся. Бегом марш!

— Ну нужно геройствовать, мэм, — сказал сержант Фишер снаружи корабля. — Мы все пойдём в укрытие, и возьмём несколько винтовок из арсенала.

— Как товарищ Станиславский говорил: не верю. Что там у вас с бухгалтерией вэ-чэ — не знаю, но вот выгоду от пропажи Галины он поимел немалую.

— Я уйду, как только в пушке кончатся снаряды. А теперь двигайтесь и держитесь подальше от корабля. Спасательные птички не доберутся сюда раньше русских, и я запущу самоуничтожение перед тем, как уйти.

— Какую же?

Я жестом велела лейтенанту Дентону покинуть кабину и забралась в кресло наводчика, чтобы взять на себя управление носовой турелью корабля. Я даже не успела пристегнуться, как снова прозвучало предупреждение об угрозе, и пыль на плато в миле от нас взметнулась от запуска пары ракет.

Вы можете подбить Осу с помощью штурмовой ракеты, но это должен быть удачный выстрел. Эти ракеты предназначены для использования против наземных укреплений и крупных биологических целей, таких как Лэнки, а не быстроходных десантных кораблей со сложным электронным боевым комплексом. Даже находясь на земле, Оса — нелёгкая цель для оператора ракеты. Глушилки поразили головки самонаведения приближающихся ракет, они потеряли цель и взорвались в скалах, прежде чем пролетели половину своего пути. Русские попробовали ещё раз, на этот раз тремя ракетами, но то, что они стояли на месте, просто сделало помеховый комплекс моего корабля ещё более эффективным, и они потеряли цель почти сразу, как только вышли из пусковых контейнеров.

— Осязаемую, материальную. Ведь скончалась и теща — после происшествия старушке-сердечнице много не понадобилось, — он получил в единоличное пользование роскошную жилплощадь.

Линия прицеливания работает в обе стороны. Я подключила шлем к пульту управления наводчика, выкрутила увеличение прицела на максимум и откинула большим пальцем предохранительную крышку на ручке управления огнём. Затем я отплатила им тем же.

— Даже так.

Носовая турель Осы — это трёхствольная двадцатипятимиллиметровая пушка, которая стреляет безоболочечными снарядами с темпом одна тысяч двести выстрелов в минуту. С расстояния в милю, взрывы от попаданий снарядов выглядели так, словно на линии хребта родилась цепь крошечных извергающихся вулканов. Я удерживала спусковой крючок около пяти секунд и водила стволами по гребню слева направо. Последующих ракетных выстрелов от русских не последовало.

Мой стрельба из пушки дала нам около пяти минут. Я потратила это время, чтобы стереть данные из памяти моего корабля, сделав её такой же пустой, какой она была в резервном ангаре. Механизм самоуничтожения разнесёт корабль на мелкие осколки, но иногда он не срабатывает должным образом, и нам всем было приказано провести лоботомию наших птичек, если мы бросим их на вражеской земле. К тому времени, как я закончила, русские снова набрались храбрости, чтобы стрелять в нас, на этот раз из ручного стрелкового оружия. Я снова заняла своё место в кресле наводчика и стала стрелять очередями по вероятным укрытиям. Мой экипаж покинул корабль и занял позицию в нескольких сотнях метров позади птички, вне линии огня. Русские жаждали крови, и, если бы им удалось обойти зону, прикрытую моей орудийной башней, они бы всё равно всех нас прикончили.

— Да. Семейство это, Шамонай, птицы высокого полета, заслуженные люди: отец был генерал Генштаба, мать — доктор медицины. Сам же Яковлев — так, интендант с красной корочкой, административно-хозяйственное управление. Эдакий мезальянс, и сразу возникает подозрение: не пожелал ли голодранец пристроиться в хорошую семью?

В течение следующих десяти минут это была дуэль — моя автопушка против их винтовок и пистолетов. Каждый раз, когда я замечала движение на каменистой равнине перед собой, то давала короткую очередь по этому месту. Я не знаю, скольких из них я на самом деле убила, но я не убила достаточно, чтобы обескуражить остальных, потому что они продолжали приближаться, и их огонь становился всё более точным. «Оса» сотрясалась от ружейного огня, но некоторые из винтовок были заряжены более пробивными зарядами, и бронированное стекло кабины начало разваливаться под кумулятивными ударами. У одного из русских была крупнокалиберная противотанковая винтовка, и первый выстрел этого зверя прошёл прямо через середину моей центральной панели в кабине и пробил кресло пилота, в котором я сидела, пока мы не приземлились. Я присела на корточки за передней панелью и продолжала отстреливаться, посылая и посылая в них разрывные снаряды и наблюдая, как счётчик боеприпасов опускается до трёх, а затем и двух цифр.

Когда один из их выстрелов попал в меня в первый раз, я даже не поняла, что в меня попали. Я просто почувствовала, как что-то мокрое стекает по моей правой руке и капает с кончиков пальцев, и когда я оторвалась от прицела, чтобы посмотреть, что это, я увидела, что что-то промелькнуло через рукав моего лётного комбинезона. Пока я смотрела на свой намокающий рукав, очередная вспышка огня, наконец, полностью разрушила переднюю панель, и я получила осколок в ту же руку, почти в локоть. Это было чертовски больно.

Гриша надел очки, достал пачку, предложил Акимову. Закурив, принялся ходить туда-сюда по кабинету, раскачиваясь, как на палубе:

Я предполагаю, что они поняли, что попали в меня, когда я не сразу открыла ответный огонь, потому что в этот момент огонь противника усилился. Я думаю, что каждый русский, оставшийся живым между этими камнями, начал стрелять по кабине «Счастливой Тринашки». В любом случае, у меня почти не осталось снарядов, поэтому я выскользнула из кресла стрелка и упала на пол, а стрелки и вольфрамовые дротики из русских пушек взорвали кабину прямо над моей головой. Я пробралась через открытый люк и закрыла его здоровой рукой. Звук выстрелов по ламинированной брони звучал как град, ударяющийся о оконное стекло.

— И вот иные фактики. Две с половиной тысячи, снятые на шубку, якобы пропали вместе с Галиной — и столько же внесены, по ценному свидетельству вашего знакомого, безутешным супругом в сберкассу на окраине. Причем на следующий же день после пропажи жены.

Я вскочила, добежала до корабельного арсенала и взяла винтовку и подсумок с магазинами, а затем подскочила к переборке, в которую был встроен рычаг запуска самоуничтожения Осы.

— Как-то не вяжется.

Сбросить предохранитель и потянуть за рычаг — всё равно, что приставить пистолет к голове щенка и нажать спустить курок. Но я знала, что она больше никогда не полетит, и не хотела, чтобы она превратилась в военный трофей, стоящий перед казармой какой-нибудь русской роты. У Тринашки будет быстрая смерть, и не останется ничего, чтобы ржавело где-нибудь на свалке.

— Подмывает картину невыносимых страданий по случаю пропажи любимой. А вот есть еще момент: спрашивается, зачем далеко? На Мещанке есть сберкасса, в следующем доме.

Я утопила рычаг. Затем схватила свою винтовку и бросилась по десантному отсеку, вниз по опущенной хвостовой аппарели и наружу.

— Заначивает?

— Зачем же? Ни жены, ни тещи уже нет, так от кого пытается скрыть?

Русские сначала меня не заметили, потому что между ними и мной был корпус «Счастливой Тринашки», и к тому времени, когда их люди с флангов заметили меня, я уже была в пятидесяти ярдах и бежала в укрытие. Конечно, они всё ещё стреляли в меня. Удивительно, как быстро вы можете бежать, когда пули, выпущенные из вражеских винтовок, поднимают фонтанчики пыли рядом с вами. Механизм самоуничтожения на Осах имеет отсрочку в пятнадцать секунд, до того, как он создаёт взвесь из топлива внутри корабля, чтобы получилась огромная бомба объёмного взрыва. Мои напарники по кораблю уже укрылись за уступом скалы, примерно в восьмидесяти ярдах от меня, и я успела добежать до них за пару секунд до этого срока.

Ничего не произошло.

В задумчивости следователь Богомаз принялся пускать колечки — одно, второе, третье, четвертое, наконец, — разогнал ладонью, точно устыдившись легкомысленного занятия:

— А если к тому же представить, что он и на другие станции катался не только за тем, чтобы местных порасспросить, а заначки распихать?

Я ждала ещё десять, двадцать, а потом тридцать секунд, уткнувшись лицом в грязь и прикрыв уши руками, ожидая, когда «Счастливая Тринашка» разлетится на части, как гигантская граната, но всё, что я слышала, это стаккато винтовок русских. Через минуту или две я выглянула за выступ скалы и увидела «Счастливую Тринашку» всё ещё стоящую на том же месте, дымящую разбитыми двигателями, и русских морских пехотинцев, наступающих на нас под открытым небом. Не было никакого способа оторваться от русских с нашими ранеными, особенно когда они поняли, что мы застряли в этом курятнике. Оставалось сделать только одно — продать себя как можно дороже. Я снова пригнула голову, проверила состояние магазина своей винтовки и подала сигнал остальным, чтобы они начали действовать.

— Эдакий хитрый жук.

Небо над головой было прекрасного кобальтово-голубого цвета, и даже в планетарный полдень были видны звёзды. Я знала, что наше Солнце было среди них. На мгновение меня поразила мысль о том, что с того момента, как фотоны покинули Солнце, я успела родиться, вырасти, получить образование, вступить в Корпус Обороны Содружества и научиться летать на десантном корабле, и я всё ещё опережала свет, идущий к Фомальгауту на несколько дней.

Затем я переключила свою винтовку на огонь очередями и поднялась, чтобы сражаться, потому что больше ничего другого не оставалось.

— Идем дальше. Официально Галина — домохозяйка, вы знали об этом?

— Да.

Нас было семь против пятидесяти, и большинство из нас были ранены. Когда мы бросились в атаку, русские были застигнуты врасплох, и наши первые выстрелы уничтожили полдюжины из них. После этого мы облажались. Они знали, где мы были, они знали сколько нас, и у них была «Счастливая Тринашка» в качестве укрытия. Нам удалось сразить ещё двоих или троих, а затем ответный огонь заставил нас броситься в укрытие.

— Одновременно некий товарищ снабженец Кузнецов секретно признается, что она, во-первых, является счетоводом увээр номер семь, во-вторых, по совместительству и любовницей ее казначея. Первая моя версия и подразумевала, что Галина сбежала к любовнику: все-таки с мужем более двадцати лет разницы, а женщина она видная. Если бы не вдовела, то вряд ли у Яковлева были шансы, а?

— Мне удалось связаться с Флотом, — сказал мне старший сержант Фишер сквозь грохот выстрелов. — Поддержка уже в пути. Расчётное время прибытия — десять минут.

Акимов невольно улыбнулся:

— Это отлично, — ответила я. — Ты говоришь по-русски? Крикни этим парням, чтобы они сделали перерыв на отлить до этого момента, и с нами всё будет в порядке.

— Побитый молью товарищ, но не знаю, Григорий Саныч, я не по этой части, у женщин надо спрашивать. Доложил, что своими ушами слышал.

— Итак, Галина имеет связь на стороне, причем, по вашим словам судя, не одну. Значит, вроде бы звучит тема с убийством из ревности. Правда, в таком случае возникает сомнение такого рода: ревнивцы крайне редко пытаются уничтожить труп. Обычно такого рода мотив подразумевает аффект и помрачение, согласны?

В следующий раз, когда я подняла голову, чтобы открыть ответный огонь, я бросила взгляд на «Счастливую Тринашку» и увидела, что русские окружили её, используя бронированный корпус как укрытие.

— Согласен, — с пониманием дела кивнул Акимов.

— А тут можно предположить и хладнокровную инсценировку самоубийства, и даже мотив звучит новый… Заинтриговали вы меня, — признал собеседник и даже руки потер, — каков треугольничек получается: муж — комитетчик-снабженец с крупным вкладом, одним как минимум, жена — дочь офицера Генштаба, подпольный счетовод и любовник ее, самоубийца, казначей управления военстроя, который, как вам подсказали, в прошлом имел немалый опыт по подделке документов и печатей.

Я никогда не смогу наверняка сказать, как я поняла, что должно было произойти. Там, вокруг, в воздухе что-то было — что-то похожее на жжёный запах озона, и странный звук, похожий на пьезо-электриечские щелчки. Казалось, что сам воздух был напитан электричеством. Всё, что я помню, это то, что я нырнула обратно за выступ скалы и крикнула остальным, чтобы они укрылись, присели, пригнулись к чёртовой матери.

— Квадратик, — поправил Акимов, — плюс нынешний снабженец и бывший командир части Кузнецов.

Гриша аж руки потер:

«Счастливая Тринашка» взорвалась с самым громким взрывом, который я когда-либо слышала в своей жизни. Ударная волна от взрыва прошла сквозь скалу и сбила всех нас с ног. В следующее мгновение воздух стал настолько густым от пыли, что я не могла видеть собственных рук.

— О как. Поворотец.

Я понятия не имею, сколько времени мы просидели, съёжившись за выступом скалы, слепые и глухие, а сверху на нас сыпались обломки и пыль. Русские могли бы легко прикончить нас в этот момент, если бы они ещё были там. Когда пыль наконец осела, и мы собрались с силами чтобы выбраться, маленькое плато, где приземлилась «Счастливая Тринашка», было чистым. На том месте, где только что стоял корабль, в скале зияла неглубокая впадина, и во все стороны расходились полосы черных ожогов. Вокруг горели и тлели обломки десантного корабля, и ни один из них не был больше стола.

— Скажите, как фамилия обходчика, который останки нашел?

«Счастливая Тринашка» оказала мне последнюю услугу. Взрыватель для самоуничтожения был отложен до тех пор, пока русские не залезут внутрь корабля — до тех пор, пока взрыв не принесёт наибольшую пользу.

— Машкин, Иван Миронович, участок двадцатого километра. Что, пообщаться желаете?

Акимов скрипнул зубами:

Я не из суеверных пилотов. Моя рациональная сторона знает, что это была техническая случайность, задержка в спусковом механизме, цепь, которая не закрылась вовремя, удачный дефект. Но часть меня хочет верить, что корабль спас мне жизнь в тот день — что эта коллекция деталей, скреплённых болтами тридцать лет назад на фабрике на Земле, Оса-С, как и тысяча других, и всё же, как ни один другой корабль, на котором я когда-либо летала, знала о нашей опасности и принесла себя в жертву в нужный момент, в последнем акте служения своему пилоту.

— Желаю, но не пообщаться.

Кавалерия, как это часто бывает, опоздала на десять минут. Сорокопуты сделали несколько проходов над нашими головами, но если из русских кто-то ещё был жив, то они благоразумно не покидали укрытий. Через двадцать минут прилетела пара поисково-спасательных кораблей и подобрала нас.

«Сволочь Машкин. Я же лично фото Галины показывал, тот клятвенно утверждал, что в глаза не видел, зараза».

Пока мы ждали десантные корабли, сержант Фишер поднял что-то из грязи, быстро осмотрел и сунул себе в карман. Позже, когда мы были уже привязаны к нашим прыжковым креслам и возвращались на корабль, висящий на орбите, он достал этот предмет и, не говоря ни слова, передал его мне.

— Понимаю, — кивнул Григорий Саныч, поднялся, протянул руку, — полагаю, что оснований более чем достаточно: отряжу сейчас группы и на Мещанку, и на работу. Брать его пора, он мне изрядно наскучил.

Это была часть номерной таблички от «Счастливой Тринашки», скрученная и обугленная с обоих концов. Имя изготовителя отсутствовало, но на искорёженной полоске стали я отчётливо разглядела её серийный номер: 13-02313.

— Для суда, считаете, будет достаточно?

Я закусила губу и, не говоря ни слова, сунула номерную табличку в карман.

— Нет, — признал Богомаз, — и отсутствие трупа создает проблемы в самом факте ее убийства. Может, она сбежала с каким-то третьим любовником, кто ее знает? В любом случае, Сергей Палыч, огромное человеческое спасибо. Эти вот детальки — любовники, денежки, в кассу внесенные, покойный казначей Павленко-махинатор, — уже что-то, а никак не мои домыслы и личные антипатии. Опираясь на это, можно попытаться.

Нас подлатали и наградили медалями. Я рекомендовала представить сержанта Фишера к награждению Серебряной Звездой, и он получил её. Капитан разведывательного отряда, который мы подобрали, тоже рекомендовал представить меня к награде. Начальство дивизии посмотрело записи и решило, что я должна получить за Фомальгаут Крест Лётных Заслуг. Два месяца спустя меня вызвали на ангарную палубу, и командир полка прицепил КЛЗ на мой мешковатый лётный комбинезон.

Сергей для порядка заметил:

— Да чего там, это Катерина все.

Я не отказалась, хотя и не хотела его. Вы не отказываетесь от наград только потому, что думаете, что не заслуживаете их. Если бы пилоты десантных кораблей начали так делать, то единственными людьми, носящими эти ленточки, были бы конторские крысы, офицеры, которые позволяют их приятелям награждать их после выполнению миссий по стрельбе в молоко на дистанцию в половину парсека. Продвижение по службе означает набор очков, а эти ленточки добавляют их много. Я взяла медаль, отдала честь и улыбнулась, как хороший второй лейтенант, который хочет когда-нибудь стать капитаном.

— Между прочим, как там красавица наша? — улыбаясь, спросил Богомаз. — Мерзавка, такой талант в землю закапывает. Лучшая же голова на курсе.

Но, вернувшись в свой кубрик, я достала КЛЗ из его шёлкового футляра и положила в нагрудный карман парадной униформы, которую ношу не больше раза в год. Потом достала фрагмент номерной таблички «Счастливой Тринашки» и положил в футляр от медали. Он казался мне более подходящим жильцом для этого милого маленького футляра с шёлковой подкладкой.

— Нормально все, жива-здорова, — осторожно заверил Акимов и смутился (откуда ему знать, что имеет в виду товарищ следователь?).

Конечно, мне дали новый корабль. В конце концов, я получила совершенно новую Осу-Виски. Это отличный корабль, новейшая и самая совершенная версия десантного корабля «Оса», вдвое мощнее и имеющий в четыре раза больше возможностей чем моё старое ведро с болтами.

— Ну это главное. — Подписывая пропуск на выход, Богомаз попросил оставить телефон для связи, на всякий случай, и дал свой прямой, пригласив звонить по любому поводу: — Елисеевой поклон.

И всё же, я в одну секунду обменяла бы её, если бы смогла вернуть «Счастливую Тринашку» хотя бы на мгновение.

…На следующее утро Сорокин выдал сотрудникам новую ориентировку:

— «Разыскивается по подозрению в совершении тяжкого преступления Яковлев Владимир Викторович, 1900 года рождения, русский, роста выше среднего, сутулится, носит очки, лоб высокий, залысины» и тэ-дэ, и тэ-пэ… Хотя, надо полагать, вам эти приметы и без меня известны, так — не так? — как бы мимоходом спросил капитан, вперяя в Акимова взгляд, пронизывающий до печенок.

Остапчук невольно выручил: вчитавшись в описание, присвистнул:

— Серега, так это не тот перец очкастый, якобы из госбезопасности? Который с деньгами и в шляпе.

— Да? — осторожно спросил Акимов. — Какое совпадение.

— Бывает, — клацнул Сорокин, но более ничего не сказал.

Глава 9

Настроения никакого не было вылезать из дома на ночь глядя, но Оля настаивала. Колька, оказывается, тоже не в форме, уработался, бедолага, а дочка чуть не плакала:

— Неужели ж пропадут билеты? Мам, премьера же! Мам, Малый театр! Жаров, Ильинский, Пашенная!

И пошло-поехало. Понятно все, что Малый, что театр, но ведь так устала, сил нет. Поваляться бы на диванчике, успокоиться, навести порядок в мыслях. Увы, дочь была неумолима, а просто так, без веских оснований отказываться от культурной программы как минимум непедагогично.

С другой стороны, никто не мешает, выполнив этот самый минимум, то есть прилично одевшись, добраться, купить программку, расположиться в зале и регулярно, вовремя подносить к очам бинокль — заниматься своими делами. То есть переживать и думать, думать, думать…

У главбуха продолжалось тихое беснование, переходящее в язву желудка: «Скажите на милость, как проводить мне все эти нововведения? Откуда взялись эти вещи, которые должны быть взяты на баланс, а как я их возьму, на каком основании? Или недалек тот день, когда при инвентаризации будут обнаружены котельная или железнодорожные пути?»

Вера Вячеславовна чуть не застонала.

Ветка. Железнодорожная. По больному бьет, хорек скрипучий!

Разговор о том, чтобы соединить производство особым ответвлением с путями, на самом деле был, и не раз, и наверху.

К тому же ветка сама, узкоколейная, была тут аж с одна тысяча восемьсот сорок первого годика. Имелся подъездной путь и широкая колея, связывавшая ее территорию со станцией. Но революция, национализация, разруха, война и бомбежки — так что теперь вместо всего этого лишь грязь, по сезону заросли. А ведь достаточно приложить руки, опытные в строительстве. И Максим Максимович заверил, что все возможно, и в сжатые сроки, и, как и положено, в режиме жесткой экономии без потери качества. Не было оснований не доверять.

Чем вечно недовольны все эти счетоводы? А вот, извольте: и что такое эта артель «Дорстрой», и почему документы исходят от нее, и оплата поступает на ее счета в межобластной Кишиневской конторе Промбанка? Откуда взялась взрывчатка, которой так споро ликвидировали развалины старого цеха, разбомбленного еще в декабре сорок первого?